Камни

Моё неведомое рождение было мутновато оранжевым. Иногда блеклым, скорее серым, а иногда сквозь смазанную текстуру пробивался свет. Яркий. Клянусь, такого яркого света прежде никогда не видел.
Здесь, посреди просёлочной дороги, тоже был свет. Солнце болталось в этой бесконечной синей высоте и вопило. И не мёртвое, и не живое. Тонкоголосое солнце.

Я взял её за руку. Немножко неловко, но довольно тепло. Ноги то и дело спотыкались о куски щебёнки, но поле не кончалось. Припекало, у нас была одна панама на двоих. Знаешь, я извращенец, я хочу взламывать порядки. Было странно, поле не кончалось. Моё смущение покрывало мир, словно разросшаяся мицелиевая сеть. Нервная поверхность, её-то и требуется взломать. Хотя, возможно, это совершенно не важно, потому что дорога не кончалась. Она закольцовывалась сама в себя, поле воспроизводило само себя. На поле ничего не росло. Кое-где виделись трупики растений, но так, незначительно, скорее исключение, а не правило. Она улыбнулась и чуть прибавила шаг, было неподвижно-хорошо. Я подумал, что поле на самом деле обратно смерти. То, что растения когда-то были, а теперь нет, — совершенно не важно. Земля дыхательна сама по себе.

— Можно поцеловаться? У меня в горле совсем пересохло.
— У меня тоже.
— Это солнце.
— Да, кажется, здесь оно выжигает всё. Скоро в нас не останется никакой влаги. Ни крови, ни слюны, ни других жидкостей.

Я еле поспевал за ней. Дышалось легко, но мой взгляд постоянно зацеплялся за оранжево-синий пейзаж в надежде высмотреть зелёное. (Оранжево-синий из-за глинистой почвы, это как два соединённых купола с неровно спаянной гранью.) На глине сложно что-то вырастить, в принципе, если солнце хоть иногда заходит — у земли будет шанс отдохнуть.

Когда порядки треснули — мы расцепились и побежали. Вперёд, по дороге, здесь, в принципе, и не было предусмотрено других направлений. Сквозь осколки перед нами расцвёл дом. Покосившаяся хибарка да и заборчик неважнецкий. Сухие палки, воткнутые в землю, скорее обозначали территорию, нежели защищали её. Посреди территории сумасшедший старик рылся руками в земле. Почва была взбудоражена. Небольшие холмики. Здесь был его огород. Я прошёл между кольями и коснулся скрюченной спины старика.

— Дедушка, а ты не знаешь, где здесь город?
— Город? Закончился.
— Что?
— Ничего! Был, да весь вышел.
— А ты что здесь делаешь?
— Не видишь? Сажаю. Высаживаю.

(Садоводство — скорее эстетический процесс. Земледелие — есть ритуал рождения и неминуемой гибели.)

Она тоже подошла, и только тут я обратил внимание, что старик пеленает камень.

Слабыми истлевшими руками
Камень нерушим… (Закопай камень)
Рядок саженцев, рядок ямок
Старик здесь трудился не покладая рук
(Невесомость. Глупость. Непоследовательная вольность)

— А зачем ты закапываешь камни?
— Если уж так, то и весь мир закончился. Годах в семидесятых или типа того. Хорош болтать, помогите лучше. — Старик, не разгибаясь, передвинулся к следующей кучке.

Мы стали помогать: я впивался ногтями в почву, рыл ямку, а она находила камень и помогала засыпать и притоптать. Трещины и глухая оранжевая темпера. Дело было совсем простое, помогало отвлечься от мучившей нас жажды.

— Это как картошка, тоже растёт сам от себя. Посадишь один, а от него целая куча народится. Только вверх они не растут, вниз идут, на глубину.
— Дедушка, а мне говорили, что мир раньше закончился?
— ****ят.
— Мир — это типа реальность? Какой мир? Который как полотно картины, холст, парусина, береста? Или тот, который жидкий, скорее обволакивающий, как моторное масло, глицерин, расплавленный воск?
— Засасывание. Атмосферный двигатель. Вроде и мир, а вроде пшик один.

(Я молча рыл и думал о подземном. Внутренние плоды.)

— Что ж ты так давишь его! Нежно надо! Нежно присыпай, легонько прижал — и пусть растёт. Я слышал, они камни покупают.
— Кто это «они»?
— Да, эти, которые города строят.
— Что, прям за деньги, за настоящие?
— Ну да, они вообще ребята не бедные.
— И откуда у них деньги?
— Да кто их разберёт, продают что-то.

Мы постепенно покрывались пылью и грязью, руки уставали, начинали ныть колени. Вырыв очередную лунку, я с удовольствием распрямился. Пока она укладывала камень, я разглядывал верхнее небо. Кажется, начинали прорисовываться тонкие струйки облаков. Это было хорошо, пусть и совсем незначительно. Она укрыла землёй и присела рядом.

— Вы это, когда город пойдёте искать, камни по дороге собирайте, чего они все бесхозные валяются. Я их в землю посажу, так хоть при деле будут.
— А потом что?
— А потом один Бог знает. Погодка полегчает — так они в рост пойдут.
— А если мы здесь останемся? — спросила она.
— А здесь вы и пару дней не протянете. — Старик посмотрел на нас, оскалив чернеющие зубы. У него было очень простое лицо. — Не сможете просто, не выдержите.

И когда мне стало чуточку грустно — она обвилась вокруг меня. Это как надкол. Вирус. Лёгкая дрожь. Край купола стал рваной кромкой, был вспорот, словно жестяная банка. И далеко за полем (и немного сквозь) я увидел города. Дикие подпространственные города. Я желал и боялся их.