Кольцо

Вечером старик Абдулла, как всегда, раздавал горячий чай. Стаканчики тонкого стекла обжигали пальцы. Установившаяся традиция предполагала очерёдность: сначала младшие, далее – по старшинству. Получавший свою порцию должен был отчитаться за прошедший день.
Малыш Ильяс говорил тихо, не поднимая глаз от пола. У него ещё не было ни опыта, ни сноровки, ничего не было, только люди, которых он высматривал. Сегодня самым многообещающим показался ему приказчик из «Калыма». Деньги у того, судя по всему, водились. И немалые.
Уста Мехмет слушал не глядя. Потом сказал:
– Он левша.
Ильяс вопросительно взглянул на учителя.
– Приказчик. Ты опять смотрел не туда. Он левша, и нужно. подходить с правой стороны.
– Понял, устам.
– Кадир, твоя очередь. Что у тебя?
– Плохой день, наставник. Только это… – подросток, насупившись, протянул на ладони две потёртые монеты.
– Следующий, – уронил Мехмет, не меняя позы.
Кадир, поникнув, положил деньги на поднос Абдуллы, который принял их, не сказав ни слова. Дальше пошло обычным порядком: Тарик, оба Кемаля – «Демир» и «Дели», Аслан и, последним, Юсуф. Задрав подбородок, тот выложил тугой кошель – он лёг на поднос, тяжело звякнув. Юноша не сводил с учителя глаз, ожидая одобрения.
Наставник, однако, молчал. По его застывшему лицу невозможно было определить, доволен или нет он сегодняшними успехами подопечных. Он так и не сказал ни слова о добыче Юсуфа – и это оказалось хуже любого окрика: юноша сидел теперь на своём месте, закусив губу, где уже тёмной полоской пробивались первые усы.
Абдулла собирал пустые стаканы на поднос. Ставил их рядышком тихонько – старик как никто в доме умел действовать беззвучно. Прошёл к умывальнику в углу, плеснул воды, вытер стаканы чистой тряпкой. Все ждали, когда он закончит, хлопнет в ладоши – и станет понятно: день кончился, пора спать. Однако Абдулла, глянув на сделавшего ему знак Мехмета, присел у очага и достал ступку с пестиком – медную, истёртую до гладкости. Засыпал кофейные зёрна и стал толочь. В мерных глухих ударах каждый слышал своё. Повисло молчание. Дели Кемаль собирался было шепнуть что-то Демиру – и не шепнул. Кадир перестал ковырять пальцем столешницу. Даже новичок Ильяс, который ещё не выучил и половины здешних законов, понял: сейчас будет говорить уста.
Мехмет всё так же сидел неподвижно, опустив тяжёлые веки. И только тогда, когда Абдулла поднялся от очага и в комнате запахло жжёным сахаром – запах этот шёл от джезвы – он заговорил, ни к кому не обращаясь:
– Сидите. Слушайте. Говорить не надо.
Это не было приказом. Это было, скорее, просьбой – и оттого чем-то необычным: приказы от Мехмета слышали часто, просьбы – никогда.
Абдулла разлил кофе по крохотным чашкам без ручек и обошёл всех по кругу – как обходил с чаем, в ту же очередь, от младших к старшим. К напитку никто не притронулся: ждали, когда уста пригубит первым.
Мехмет взял свою чашку обеими... Нет, не руками: кистей рук у него не было, а культи очень редко появлялись из рукавов халата. Он поднял ими чашку и стал пить медленно, редкими маленькими глотками.
Тишина держалась до тех пор, пока мальчишка Ильяс с того конца стола не решился:
– Устам, а почему вас зовут Кырк Пармак? Сорок пальцев?
Старшие замерли. Демир дёрнул Ильяса за рукав, но поздно – вопрос уже повис в воздухе.
Мехмет поставил чашку. Посмотрел на Ильяса долго – так долго, что мальчик успел пожалеть о своих словах.
– Десять, – сказал он наконец. – Десять пальцев было. А сейчас считать надо то, что есть, а не то, что было… Говорили, – продолжил он после долгой паузы, – что у меня столько пальцев. Плохо считали, как и ты. Видели, что мастер. Я всё умел, – он допил остаток одним глотком. – А пальцы… Были у меня пальцы. Давно это было.
Он поднял голову и обвёл всех медленным взглядом.
– Не о том я хотел говорить, – продолжил Мехмет. – Ну да ладно. Я был уже калфа, хоть и младше некоторых из вас. Пальцы были быстрые. Быстрее всех на базаре – так говорили, и я верил. Считал себя сорока пальцами. Глупый был.
Он говорил в сторону, ни на кого не глядя.
– В ту ночь я взял у Рифат-бея золото. В то время он был просто Рифат, но уже богатый… Взял сам, один. Хотел показать, что могу то, чего не может никто. Золото я взял, а к утру взяли меня. Потому что не подумал хорошо. Не учёл, что может быть чужой глаз там, где не ожидаешь.
Он помолчал.
– Судить вора – дело кади. Кади решил по закону. За кражу – рука. Правая, какая брала. Все, кто хотел, смотрели, как кладут на плаху, – Мехмет невольно пошевелил плечом, будто стряхивая что-то. – Больно было, но не так, как рассказывают. Больше стыдно. Кричать нельзя – запомнят. Позор.
Он помолчал, давая каждому примерить на себя судьбу попавшегося вора. А затем продолжил – мёртвым голосом.
– Рука отнята – а ремесло осталось. Так бывает, если ремесло не в руке. Обошлось: старшие поддержали, дали работу. По глазам. Год я смотрел за чужими руками и учился тому, что видеть важнее, чем брать. Потом начал снова. Левой. Тогда казалось – могу.
Абдулла поднялся от очага со второй порцией кофе. Он наливал молча, как всегда. Дошёл до мастера, поставил чашку – и чашка цокнула о блюдце. Такого обычно не случалось. Видимо, у старика дрожали руки.
– Левую, – Мехмет поднял голову, и впервые за вечер посмотрел прямо на учеников, – левую руку взял не кади. Было по-другому. Помнишь, Абдулла? Хорошо помнишь?
– Помню, брат, – глухо ответил тот. – Хотел бы всегда помнить тебя с двумя руками, Кырк Пармак.
Он замолчал. Пауза тянулась так долго, что Ильяс решился было спросить – и не успел.
– К тому моменту, – возвысил голос Мехмет, – Рифат-богач стал уже Рифат-бей. И раньше любил пускать пыль в глаза, а теперь и вовсе зазнался. Шелка, золото. И перстень – тоже золотой, с большим алмазом. Захотел я этот перстень с него снять. Именно с него. Никто такого никогда не делал. А мне надо было. Самому себе доказать, что смогу. Упражнялся долго: надо маслом капнуть, одну каплю, и именно куда нужно. И отвлечь на секунду – а чем? И снять осторожно, чтобы не почувствовал. И всё одной рукой!
Мехмет замолчал.
В комнате было слышно, как щёлкает уголь в очаге.
– Снял, – продолжал он ровно, тем же мёртвым голосом. – Перстень я снял. Прямо на базаре, в толпе. Одну каплю масла – туда, куда надо. Один поворот пальцев. Он не почувствовал. Но тут оса.
Он глубоко вздохнул.
– Рифат тогда ел халву. Осы любят сладкое. Одна ужалила, он дёрнул рукой. Как раз той, которой не надо было… Я не предвидел. Меня взяли. Не стража – стража отдала бы меня кади. Люди Рифат-бея. За вторую руку полагается петля. Но Рифат-бей сказал: «я решу сам». Меня привели к нему в дом. Он сидел на ковре среди подушек. Перстень поднесли ему на шёлковом платке. Он надел его на палец, при мне. Показал, как сидит. Красиво сидит, – Мехмет произнёс это без злобы. – Потом сказал: руку на плаху положишь сам. Ты знаешь, как. Ты уже клал.
– Я знал, – подтвердил он после паузы.
Больше он не сказал ничего. Лишь отвернулся к очагу и тихо добавил:
– История кончена.
Ученики перевели дух. Заскрипели табуреты, зашуршали одежды, каждый потянулся к своему углу. Юсуф встал первым:
– Доброй ночи, устам.
Абдулла потянулся было к лампе – погасить. Но Мехмет резко произнёс:
– Нет!
Все застыли. Шестнадцать глаз вопросительно уставились на него. А Мехмет сказал тяжело, словно нехотя:
– Абдулла. Посмотри в моём кармане. В левом.
Старик подошёл. Запустил руку в карман халата – и вынул браслет. Серебряный, с бирюзой, старой работы. Ажурный, изящный.
– Чей?
Тишина.
– Добычу на поднос кладут всю. Полностью. А ты, Юсуф, – Мехмет чуть повысил голос, – выложил кошель и оставил себе это. Чего никто не видел – того не существует? Так? Этому ли я тебя учил?
Юсуф смотрел в пол, наливаясь краской. Тёмная полоска усов на закушенной губе сделалась совсем тонкой.
– Юсуф. Встань туда, где стоял, когда вошёл. И положи браслет в карман.
Юноша встал.
– Абдулла, добавь свету.
Старик поднял лампу. Свет упал на середину комнаты – на Мехмета и на Юсуфа рядом с ним.
– Теперь смотрите все, – сказал Мехмет. – И ты смотри, Юсуф. Ты это уже один раз должен был видеть. Но не увидел.
Он выпростал культю из рукава – так же, как тогда, когда брал чашку. Культя двинулась к боку Юсуфа – медленно, чтобы все видели.
– Не хватаю. Ничего не хватаю. Упираюсь в бедро. Ты шагнул – твой карман на мгновение остался со мной. Один удар снизу. В этом всё ремесло. Браслет выскочил и лёг в мой рукав – вот так. Все видели?
Он повернул корпус – на четверть оборота, не больше.
– Поворот. Из рукава в карман. Всё. Браслет прошёл тот же путь ещё раз. Ты не почувствовал. Верно?
– Да, устам…
– Вот это и есть ремесло. Всё остальное – пальцы.
Он кивнул на поднос Абдуллы:
– Браслет – туда. Всем спать.
Абдулла, нахмурившись, положил браслет на поднос, словно вынося окончательный приговор.
Наконец все поняли, что вечер кончен, и стали расходиться. Тихо, каждый к своему месту.
Ильяс немного замешкался и укладывался последним. Перед тем как Абдулла задул в лампе огонь, он заметил: старик взглянул на мастера, который ещё не ложился. По щеке у Абдуллы шла блестящая дорожка от глаза к бороде, но никто не должен был её видеть.
Юсуф ушёл до рассвета, незаметно. Никто ничего не спрашивал: незачем было. Всё, что нужно знать, было понятно с вечера. Оставалось молчать и ждать, что скажет уста. Завтракали молча. Есть никому не хотелось. Ильяс поковырял в тарелке – и сдался, положил ложку. Тарик вяло жевал, но, поморщившись, тоже отодвинул еду. Оба Кемаля исподлобья поглядывали на уста Мехмета, но тот не поднимал глаз. Однако никто не вставал из-за стола: все сидели, потому что вставать раньше мастера было нельзя.
Абдулла собрал посуду, вымыл. И, возвращаясь к столу, вздохнул негромко, ни на кого не глядя:
– Ушёл. Иншалла.
Мехмет по-прежнему сидел неподвижно, глядя прямо перед собой – но видел ли хоть что-то, неизвестно. Ждать было больше нечего: раз уста молчал – значит, молчание и было ответом. И по чуть заметному кивку учителя ученики с облегчением направились к выходу. Начинался новый день.
Днём ученики работали как всегда: кто на базаре, кто на вылазке. О подстерегающих их опасностях не вспоминали – да они и не были опасностями, они были неотъемлемой частью ремесла. Вечером всё шло по заведённому ритуалу: когда все собрались вместе, Абдулла принялся разливать чай.
Ильяс на этот раз выложил на поднос монету. Тяжёлую, серебряную, старой чеканки, с потёртым узором. Солидная добыча.
– Откуда? – сдвинул брови Мехмет. – Тебе рано работать руками!
– Нашёл, устам. Прямо на базаре. Иду – а она лежит, и никто не видит!
Мехмет помолчал. Потом кивнул – чуть заметно, как утром:
– Смотришь в верную сторону.
Демир тихонько ткнул Ильяса в плечо, когда тот садился, и подмигнул. Улыбающийся Ильяс сел, словно прижимаясь к удаче всем телом.
Кадир отчитался коротко. За ним Тарик, оба Кемаля – по очереди. Аслан встал следом. Воровская добыча его составляла всего четыре мелких монетки – меньше, чем у Кадира накануне. Он выкладывал их медленно, и было видно, как ему стыдно. Дели Кемаль фыркнул в кулак – и осёкся под острым взглядом наставника.
– Садись, Аслан, – сказал Мехмет. – Удача не всегда ходит рядом. Это тоже часть ремесла.
Аслан сел. И тут вошёл Юсуф. Шагнул через порог, как ни в чём не бывало поздоровался со всеми, сел на своё место – будто исчезал на рассвете совсем не он. Лицо у него было свежее, умытое, словно он выспался за двоих. В руке – свёрточек, который Юсуф и положил на поднос.
– Добыча, устам, – сказал он ровно, но в этой сдержанности было больше гордости, чем в любом кичливом отчёте. – Отдаю как положено. Всю.
Абдулла развязал платок.
Свет лампы упал на кольцо. Золотое, с большим алмазом. «Красиво сидит» – вспомнилось Мехмету своё вчерашнее слово.
Абдулла держал свёрток раскрытым и молчал. Никто не смел оторвать глаз, каждый слышал дыхание учителя: ровное, как всегда, и оттого почему-то страшное.
– Здесь вся добыча? – медленно спросил Мехмет.
– Вся, устам.
– Нет, не вся. Где палец? Я знаю: у Рифата теперь распухшие суставы, кольцо не стянуть даже мне – если бы у меня были руки. Ты отрезал палец, так? Что ты сделал?
В доме стало тихо так, как не было тихо ни в одну из ночей, даже вчера. Юсуф смотрел на учителя. Он не понимал, что тот хотел сказать.
– Я хорошенько напоил его, устам. Понимаю, что харам, но…
– Но что?
Юсуф открыл рот – и не нашёл слов. Он не понимал вопроса.
– Палец, Юсуф. Что с пальцем?
– Там и остался, устам, – ответил тот просто, как отвечают о забытом где-то кисете. – Рифат-бей спал. Он опьянел – вино он любит, только успевай подносить. Он не почувствовал.
Мехмет словно слушал собственные слова из чужого рта. «Он не почувствовал» – это же он сам сказал вчера про перстень, с гордостью, в которую было вложено столько лет ремесла… Юсуф повторил их правильно, слово в слово. Только теперь это означало совсем другое.
Учитель поднялся. Медленно, как пил кофе. Ученики не помнили, чтобы он вставал при них.
– Я, Кырк Пармак, учил не причинять зла, не калечить, – набирая голос, начал он. – А вот этому я не учил вас, потому что не думал, что надо. Брать – ремесло. Ему обучают. А не калечить – это как дышать. В мой дом приходят уже с этим или не приходят вовсе.
Он помолчал.
– Ты отрезал человеку палец, чтобы снять кольцо. Даже я бы такого не сделал, несмотря на то, что обе мои руки потеряны из-за него.
И после паузы:
– Уходи из дома. Убирайся.
– Устам…
– Сейчас же.
Юсуф обвёл глазами стол – искал поддержки. Дели Кемаль смотрел в пол. Тарик закрыл лицо ладонью. И лишь Ильяс смотрел на Юсуфа – единственный, кто не отвёл широко раскрытых глаз.
– Абдулла, – сказал Мехмет. – Отдай ему вчерашний браслет.
Абдулла молча протянул вещицу Юсуфу. Мехмет, глядя прямо в глаза ученику, приказал:
– Бери. Чтобы помнил.
Юсуф смотрел на браслет. Потом на учителя. И улыбнулся криво. Он взял серебро с бирюзой бережно, обеими руками, как берут дорогой подарок – и слегка поклонился:
– Благодарю.
Он не добавил, как обычно, «устам». И вышел, как вошёл – ровным шагом, не оглядываясь. Дверь закрылась тихо, потому что и она умела обходиться без звуков.
Кырк Пармак тяжело перевёл дух.
– Брат, – обратился он к Абдулле, – теперь каждый вечер показывай мне кольцо Рифат-бея. Чтобы я тоже ничего не забывал…