Посёлок городского типа. Глава 3 - Таблица

Мая долго наблюдала за исследованиями брата. В первые дни это выглядело как цирк: Август сидел на крыльце с телефоном без интернета, грыз карандаш и что-то чертил в тетради, а тетрадь — это самое смешное — была тетрадью по алгебре, из которой он аккуратно повырывал половину страниц, потому что «чужая разлиновка сбивает мысль».

Она тогда хохотала. Серьёзно, до слёз: человек, который едва сдал контрольную по уравнениям, победивший целого высшего ранга, теперь сам себя называл «главным специалистом посёлка по аномальным явлениям» и диктовал вслух термины вроде «энергетический след» и «фаза активности».

Потом смеяться стало как-то не так.

Потому что Мая начала читать. Тайком, когда брат оставлял тетради на подоконнике, чтобы бумага «просохла от излишней мысли» — что бы это ни значило. И чем больше она читала, тем меньше виделось ей что-то глупое. Август записывал не выдумки. Он записывал закономерности.

Сколько времени призрак может быть рядом с человеком. Что происходит с духами в пасмурную погоду. Почему Страж-бомж всегда спит лицом к лесу. Почему тренерша появляется в школьном спортзале строго по расписанию.

И однажды Мая наткнулась на страницу, где Август вывел жирным, с нажимом, чуть не прорвав бумагу:

«МЫ ИЗУЧАЕМ НЕ ПРИЗРАКОВ. МЫ ИЗУЧАЕМ ПОСЁЛОК»

Ниже — мелким, сбивчивым почерком: «призрак — это не гость. призрак — это память. посёлок помнит всё, что в нём происходило, и держит тех, кто это помнил, когда они были живыми. значит, вопрос не „кто они". вопрос — „что здесь случилось"".

Мая тогда закрыла тетрадь и посидела молча минут десять.

Смешно, да? Она — Мая, которая должна была по жизни просто существовать, болтать с подружками, выбирать себе маникюр на базаре и следить, чтобы никто не смел шептаться за её спиной — вдруг сидит на подоконнике и думает про какую-то память посёлка.

— Так, — сказала она вслух пустой комнате. — Так-так-так.

Что то заражлалось в её голове.

Сначала был, конечно, шоппинг. В исполнении посёлка это выглядело так: покинуть дом в десять утра, дойти до рынка за двадцать минут (по меркам города — вечность, по меркам посёлка — нормально), купиться на два часа у продавщицы Клавы, у которой сын уехал в Питер и которая поэтому сочла своим долгом выспросить у Маи всё о её жизни, здоровье, планах, зубах и парфюме. Потом — домой, переодеться, и уже по подружкам.

Мая выдержала всё это идеально. Держала спину. Улыбалась Клаве. Не думала о призраках.

Ну, почти не думала. Один раз, когда Клава полезла в сумку за огурцами, взгляд Маи зацепился за пыльный летний воздух над прилавком — и она поймала себя на том, что смотрит на это место и ждёт, не проявится ли там что-нибудь. Ничего не проявилось, но осадочек остался: она ждала. Уже ждала. Это было плохо.

Потом был вечер с подружками у качелей. Тоже нормально. Подружки болтали про новых парней, про то, что у Юли посветлели волосы, и про то, что в соседнем посёлке появляется «странная тётка, которая ходит ночью по дороге». Мая слушала, кивала и в нужные моменты выдавала «серьёзно?!» с идеальной интонацией.

И вот тут её кольнуло.

Не совесть — то, что она называла про себя внутренним танком, глухим сердитым предупреждением: не смей увлечься. Она слишком хорошо помнила, как Август выглядел в те дни, когда уходил с головой в одно. Бледный. Запыленный. Забывающий поесть. ОН не ел, пока не разгадывал, и это было почти страшно за ним наблюдать.

Мая не хотела в это втягиваться. Не хотела и всё.

Но другого слова, кроме «втягиваться», у неё не было, а факт был налицо: она уже второй день ходила и думала. Не о дизайне и городских брендах, а о том, что старая классификация призраков, которую Август всё ещё таскал в голове как бабушкин фотоальбом, — нерабочая. Совсем. Она это видела с полувзгляда, когда однажды он показал ей свою таблицу: «Мая, смотри, я свёл всех известных духов по типам: контактные, тень-фантомы, питающиеся, стражи». Мая посмотрела. И поняла, что таблица красивая и неправильная. Потому что Пупся не влезал ни в одну из колонок, Таня влезала сразу в три, а Страж-бомж — живой, между прочим, человек! — торчал в таблице как четвёртая категория, что было, строго говоря, саботажем всей системы.

— Таблица — фигня, — сказала она тогда брату. Не для того, чтобы обидеть. Просто честно.

— Спасибо, — огрызнулся Август. — Очень конструктивно.

— Она красивая, но фигня. Ты группируешь по силе, а надо по поведению. Они же не одинаковые. Пупся не «слабый», он... он просто кошка, которая ходит за людьми. Таня не «сильная», она живёт в школе, у неё территория. Это разные штуки.

Август на неё посмотрел. Долго так посмотрел.

— Ты только что сказала самую умную вещь, до которой я не мог додуматься 2 недели


Вот тогда-то и родилась мысль. Шла Мая к ней как к выходу из тупика, честно: не «хочу вовлечься», а «хочу ПОМОЧЬ». Маленькая разница, но Мая за неё держалась обеими руками, как за поручень в автобусе на кочках.

План был такой: Август бьётся с классификацией. Мая берёт и опрашивает всех, кого знает лично. Страж-бомжа. Таню. Тренершу. Пупсю. Всех. Собирает не теории, не домыслы, а прямые ответы — что ты умеешь, чего не умеешь, чего боишься, где ходишь, чего хочешь. А потом садится вечером и аккуратным почерком всё переносит в чистовик для брата.

Было только одно но. Одно огромное, размером с сам посёлок: эти существа явно что-то скрывали. Не просто «теряются» и «забывают». Нет. Они молчали о чём-то осознанно, со всеми, всегда. Как будто хранили тайну посёлка и держали язык за зубами даже друг от друга. «Меньше знаешь — крепче спишь» — так сказали однажды и Страж-бомж, и тренерша, в разных формулировках, почти с одинаковой интонацией.

Мая это понимала. И всё равно собиралась лезть.

Потому что — ну а как иначе?

День опроса она выбрала сама, осознанно, с настроем. Солнце — нормальное, не в никуда, без облаков. Мама ушла в город за продуктами на весь день. Август ушёл в лес «на разведку», предварительно получив от Маи слово, что она не полезет за ним, и дав слово, что она не полезет. (Она не собиралась лезть. Пока.)

Оделась — и задумалась.  Она в лёгкой маечке и шортах она выглядит как обычная местная девочка на прогулке, и это ей даже нравилось: если это будет выглядеть как прогулка, то и весь разговор пройдёт как прогулка. Никаких допросов. Никакой дедукции. Просто девочка идёт, болтает сама с собой и ностальгирует по старым местам.

Тетрадь она, конечно, взяла. Но не листовую, а в плотной обложке, чтобы можно было прижать к груди и выглядеть как «несу тетрадку для украшения». Хотя нет, это звучало глупо даже в её голове. Обложка была на случай, если пойдёт дождь. Точка.

— Идёшь на разведку, — сказала она себе перед зеркалом. — Лёгкая ты, разведчица.

Себя она почти убедила.

Первым в списке был Страж-бомж.

Она нашла его на привычном месте — у гаражей, где он обычно сидел на перевёрнутом ящике и «дежурил». Дежурил — это было точное слово, потому что он не просто сидел. Он сидел, смотрел. В сторону леса. Постоянно. Даже когда, как сейчас, держал в руках бутылку с какими-то коричневыми каплями на дне и попивал это с лицом человека, читающего плохую газету.

— Здравствуйте, — сказала Мая.

Он повернул голову медленно, так, как поворачивается человек, которому не нужно поворачиваться быстро — потому что быстро поворачивается только тот, кто чего-то боится, а Страж-бомж, судя по всему, не боялся уже давно никого, кроме самого себя.

— Здравствуй, девочка, — ответил он сипло. — Странно видеть тебя без брата. Обычно он тут ошивается. Один или с тобой. Неужто с ним что-то случилось?

— Нет, с ним всё хорошо, — ответила Мая. Голос дёрнулся, но она его поймала. — Я просто хочу ему помочь.

— И ты пришла ко мне?

Страж-бомж поставил бутылку на землю. Медленно, аккуратно. Что-то в этом движении было такое, что Мае на секунду захотелось извиниться и уйти, но она не ушла — потому что это было бы трусость, а она внутренне пообещала себе не быть трусихой хотя бы до обеда.

— Тебе не ко мне, девочка, — продолжил он, уже отворачиваясь. — Я молчать буду. Работа у меня такая. А вот призраки тебе обо всём расскажут как миленькие! Любят они рассказывать сказки...

— Но я всё же спрошу, — Мая переступила с ноги на ногу. — Как много призраков в посёлке и насколько они сильны?

— Смотря где ходить, — ответил он, не оборачиваясь. — В лесу их тучи. В лесу...

Он осёкся. Мая успела заметить — не услышать, а именно заметить — как у него дрогнула рука с бутылкой. Мелко так дрогнула, на полсантиметра, но она увидела.

— Так, стоп! — он резко повернулся к ней всем корпусом. — Больше знать тебе не надо. Разболтаешь.

— Я не разболтаю.

— Все так говорят, — сказал он устало. — Потом рассказывают подружкам, те мамам, мамы — друг другу, и к вечеру весь посёлок знает то, чего знать нельзя. Иди, девочка. Иди домой.

Мая хотела ещё что-то сказать — «я не подружкам, я брату», — но он уже отвернулся и смотрел в сторону леса, и лицо у него стало такое, что она просто молча кивнула в пустоту и ушла.

Уже по дороге ей пришла мысль, неприятная и липкая: он сказал «в лесу их тучи» — и осёкся. Не потому что ему жалко говорить. А потому что дальше, за словом «тучи», лежало что-то, чего он сам не хотел вспоминать. Что-то своё.

И, значит, у Стража-бомжа с этим лесом — история.

Мая это отметила. Тетрадь она, между прочим, не достала. Досадно, конечно, но она уже понимала: этот источник — из тех, у кого выжимают не вопросы, а только то, что он готов отдать сам. То есть почти ничего.

Заброшенная школа встретила её тишиной.

Это была уже почти родная тишина — Мая ходила сюда не один раз, но всегда с братом, всегда с мыслью «мы сейчас что-то делаем», а сейчас она стояла в дверях одна и вдруг поняла, что школа пустая. По-настоящему пустая. В коридоре — пыль на подоконниках, в классах — мёртвые парты, в спортзале — баскетбольное кольцо без сетки, которое почему-то всегда казалось ей зубами какой-то огромной рыбы.

И только в конце коридора, из приоткрытой двери кабинета рисования, сочился свет — тёплый, дневной, и слышался лёгкий шорох.

Мая пошла на звук.

В кабинете рисования, у окна, сидела Таня. Она сидела за старым, с ножками разной длины, столом, перед которым лежал холст — из тех больших, что пахнут пылью и маслом. Таня держала в руке кисть. Не призрачную — самую настоящую кисть, обычную, деревянную. Она вжимала её в холст с той точностью, которую Мая видела раньше только у мамы, когда та вышивала.

— Эм, привет, — поздоровалась Мая.

Таня испугалась.

Она вздрогнула так, что кисть дёрнулась и оставила на холсте коричневый горизонтальный след, и Мая на секунду подумала, что сейчас всё испортила, что Таня разозлится, что она всё испортила...

— Извини, я не хотела тебя пугать, — извинилась Мая.

— Я испугалась не тебя, — заявила Таня.

И указала — но не на себя, не на холст — на плечо Маи.

Мая медленно повернула голову. На её плече сидел Пупся.

Он сидел так спокойно, так уютно, будто это его родное место, что Мая даже не сразу поняла, что у неё на плече — нечто. Он издавал ласковые звуки, что-то среднее между мурчанием и тихим писком, и смотрел на неё снизу вверх глазами, которые она раньше могла описать только как «глаза маленького голодного котёнка».

Мая испугалась. Не от Пупси — от неожиданности.

— И долго ты меня преследовал? — спросила она у Пупси, стараясь, чтобы голос звучал строго, а не как у девочки, у которой на плече сидит милая инопланетная зверушка.

Пупся издал странный звук, похожий на милое мурчание. Ответ не прозвучал, но, судя по тому, как он устроился поудобнее, было понятно: «уже часа два, и мне было очень хорошо».

— Маньяк, — шепнула Таня.

— Я заметила.

— Так, что тебе нужно?

Мая сделала глубокий вдох. Пора.

— Я хочу помочь брату, — сказала она. — Он изучает посёлок. Не призраков. Посёлок. Он пытается составить классификацию, карту, понимание — что здесь есть, кто есть, как всё устроено. А старая таблица у него неправильная. И я подумала — я же знаю вас. Тебя, Пупсю, тренершу, Стража. Я могу опросить вас всех и свести ему правильную таблицу. Ты первая.

Таня смотрела на неё секунды три. Потом хмыкнула. Потом вздохнула — и это был вздох человека, которому только что вручили работу, которую он не просил, но которую он, что самое ужасное, умеет делать.

— Ну, ты немного не по адресу, — сказала Таня. — Я не особо социальна. С духами мало общаюсь.

— А с кем общаешься?

— С собой.

— Так, а всё-таки?

Таня вздохнула ещё раз. Положила кисть на банку с разбавителем. Посмотрела на Пупсю — он, кажется, игнорировал её профессионально, как вредная кошка, которую зовут, а она не идёт.

— Но помогу чем смогу, — сказала она. — Но не потому, что я добрая. А потому, что у тебя в руках смертельное оружие.

Она показала на Пупсю. Пупся в этот момент зевнул. У него получился жуткий, гротескный зевок — пасть распахнулась слишком широко для размеров его тела, и внутри было что-то тёмное и зубчатое — но тут же свернулся обратно в милую шкурку и замурчал.

— Чего ж, — Таня выпрямилась и — вот это уже было не по-детски — расправила плечи. — Посмотрим на меня.

И она — Мая потом не сможет объяснить, как это назвать — не вытянулась, а
прояснилась. Как будто до этого она стояла в полутени, а теперь шагнула из тени на солнце. Контуры стали чётче. Глаза — ярче. Даже воздух вокруг, кажется, стал на градус более
присутствующим.

— Я — высший ранг, — сказала Таня. — Хотя, говорят, есть могущественнее меня. Я чувствую боль. Могу трогать материальное. Обладаю телекинезом.

Мая открыла рот, чтобы сказать «а, ну понятно», но Таня, кажется, не собиралась останавливаться на «понятно».

— Могу свободно перемещаться по школе, — продолжила она. — А иногда, в такие моменты, как полнолуние, затмение  — могу выходить на улицу. Могу. Но не хочу... Теперь возьмём Пупсю.

Она показала подбородком на плече Маи. Пупся чуть не свалился от неожиданности, но устоял и снова замурчал.

— Казалось бы, он свободен. Но нет. Он питается энергией. Страхом. Щекоткой. У него разум подобен кошке или глуповатому ребёнку. Он свободно перемещается только рядом с кем-то. Не один. Всегда — с кем-то.

— С кем? — Мая чуть не выпалила «с тобой?», но вовремя сдержалась.

— С кем угодно, — пожала плечами Таня. — С человеком, с другим призраком. Он — паразит. Милый, тёплый, невыносимый паразит. Он выберет себе «хозяина» и будет с ним, потому что один ему страшно. И скучно. И пусто. И — так получается — неэффективно, если говорить в вашей табличной системе.

— Ясно, — проговорила Мая. — А чем ты занимаешься?

Она указала на холст.

— Самоанализом, — сказала Таня нехотя.

И вот только тут Мая заметила, что холст — это не просто какой-то рисунок. Это — портрет. Её портрет. Автопортрет по памяти.

Мая подошла ближе — Таня не остановила. На холсте была она сама, но не та Таня, которую Мая привыкла видеть — разговаривающая, ироничная, живая, если так можно сказать про призрака. На холсте была Таня страшной. С ножом. С холодным, нечеловеческим взглядом, который Мая узнала мгновенно — это был взгляд, который она однажды видела в этом же кабинете, в самый первый раз, когда они с братом только сюда пришли.

— Это ты, — сказала Мая. — Но...

— Это я, — подтвердила Таня. — Какая я была. Какой меня видели. Какой меня помнят, наверно.

Она произнесла это ровно, без драмы. И от этой ровности было хуже, чем от любого крика.

Мая хотела что-то сказать — спросить «а какая ты сейчас?», но не успела. Потому что в этот момент Пупся спрыгнул с её плеча и подлетел к холсту.

Пупся взял в свои плавнички кисть.

Пупся не медлил. Он начал исправлять холст. Быстро, уверенно, с той же радостью, с которой кошки смахивают со стола всё лишнее. От огромного ножа, который Мая видела в руке нарисованной Тани, не осталось и следа — Пупся смахнул его лёгким движением, и вместо ножа появился цветок. Большой, чуть кривоватый, но цветок. А лицо нарисованной Тани... Мая моргнула. Лицо изменилось. Уголки губ приподнялись. Глаза стали мягче. Холод ушёл.

На холсте теперь была Таня, которая улыбалась.

— А ты у нас художник, — с насмешкой сказала Таня.

Она говорила это Пупсе, но Мая вдруг поняла — она говорила это не совсем Пупсе. Она говорила это чуть-чуть самой себе. С той насмешкой, за которой прячется что-то важное, что не хочешь говорить вслух прямо.

Пупся промурчал что-то гордое и приосанился. Потом посмотрел на Таню. Потом на Маю. Потом опять на Таню.

— Не смей, — сказала она.

Пупся намёк понял и отошёл.

— Итак, — Таня продолжала — Что ты хотела узнать ещё?

Мая подняла тетрадь.

— Всё. Что ты можешь сказать. Всё, что готова сказать.

Таня посмотрела на неё долгим взглядом. И в этом взгляде мелькнуло что-то — не страх, а усталость. Или память. Или и то и другое.

Пупся, сидевший на подоконнике, вдруг перестал мурлыкать. Он смотрел на Таню — и на секунду в его «кошачьих» глазах мелькнуло что-то, чего Мая раньше не замечала. Не ум. Не понимание. Скорее — узнавание.

— Не хочешь выйти из школы? - спросила Мая

— Не хочу. Понимаешь? Мне хорошо здесь. Мне здесь спокойно. И это самое страшное, что я могу о себе сказать - отвечала Таня

Она повернулась к окну, за которым виднелся пустой школьный двор.

— Я боюсь того, что однажды мне здесь станет настолько хорошо, что я перестану хотеть вспоминать. Что я буду просто сидеть и рисовать — вечно, по кругу, как заезженная пластинка. И что однажды я не вспомню, зачем вообще рисую.

Мая молчала.

— Ну вот, — сказала Таня — Ты хотела классификацию. Получи: призрак, который не хочет быть живым, но и не хочет быть мёртвым. Просто хочет остаться тем, кем он был, когда был кем-то. Это, между нами, очень частая штука. Чуть ли не самая частая.

— А Пупся?

— Пупся — это противоположность. Пупся не знает, кем он был. Он не забыл — он не помнил никогда. Он просто живёт. Кушает энергию. Любит всё мягкое и щекотное. Гоняется за людьми. Он — как ребёнок, которому никогда не рассказали, что когда-то он был взрослым. Иногда я думаю, что это и есть счастье.

Пупся в этот момент попытался подлететь к Мае, но его спугнула тень от облака, и он спрятался за Таню.

— Он прячется, — заметила Мая.

— Он прячется от всего, чего не понимает, — сказала Таня. — От всего нового. От всего, что может быть «не тем».

— Ладно, — сказала Мая, поднимаясь. — Спасибо. Мне пора.

— Куда?

— К тренерше.

— О, — сказала Таня с такой интонацией, что Мая остановилась. — Удачи.

— А что?

— Ничего. Просто удачи.

И добавила, уже в спину:

— Если она начнёт говорить про «дисциплину» и «правильную форму» — не спорь. Просто соглашайся. Ей это важно.

Спортзал Мая нашла сразу — его нельзя было не найти, потому что даже издалека слышался звук. Ритмичный, монотонный, размеренный, как метроном: шлёп-шлёп-шлёп — это баскетбольный мяч. Баскетбольный мяч, который никто не бросает. Который сам прыгает о пол, ровно, старательно, с той же скоростью, что и всегда.

— Здравствуйте! — сказала Мая, входя.

Звук мяча оборвался. Мяч завис в воздухе — ну, завис, это слово слабое; он остановился, как будто само время остановилось и забыло его докатить до пола. Мая успела заметить, что это самое странное, что она видела за всё время — но потом мяч упал, и звук вернулся.

— Здравствуй, — сказала Тренерша.

Она стояла посреди спортзала. Мая всегда забывала, какая она большая. Не высокая — большая. Широкая. Влияющая. Как стена, которая сама решила быть стеной.

— Раз ты не убегаешь от меня с криками, ты, наверное, Мая. Твой брат о тебе много хорошего говорил.

— Он говорил?

— Он говорил, что ты умная, — сказала Тренерша, — и что ты не боишься.

— Он преувеличивает.

— Он преувеличивает всегда, — кивнула Тренерша. — Но в этот раз, я подозреваю, он преувеличил ровно на ту меру, которая была нужна.

Она подошла ближе — Мая не отступила, хотя внутри что-то закричало «отступи». И сказала:

— Так зачем ты пришла?

Мая объяснила ей ситуацию. Всё, как объясняла Тане — но у Тренерши получилось быстрее, потому что Тренерша слушала не так, как Таня. Таня слушала сквозь — улавливая оттенки, иронизируя, пропуская через себя. Тренерша слушала, как слушает тренер: кивала в правильных местах, ловила суть с полуслова и, кажется, уже на второй минуте всё поняла.

— Ясно, — сказала она. — Классификация. Карта. Сила. Поведение. Территории. Расписание. Хорошо.

— Хорошо?

— Хорошо. Дети редко спрашивают меня о чём-то серьёзно. Обычно они убегают. Ты пришла с настоящим вопросом.

Мая почему-то ей поверила. Не потому что Тренерша это доказала, а потому что у неё было лицо человека, который не умеет врать красиво — только врать прямолинейно и по необходимости, если это возможно вообще.

— Так вот, — Тренерша выпрямилась, и Мая почувствовала, как воздух вокруг неё становится плотнее. — Что ты хочешь знать?

— Кто вы. Чем отличаетесь от других. Что можете и чего не можете. Что вас ограничивает.

— Ты говоришь как инспектор.

— Я делаю таблицу для брата.

— А, — Тренерша хмыкнула. — Для таблицы. Понятно. Ладно. Слушай.

И она села. Прямо на пол — не на лавку, не на скамейку, а на пол, скрестив ноги, как будто это был её обычный способ объяснять что-то серьёзное команде. И голос её стал тише.

— Ты спрашиваешь про силу. А надо спрашивать про направление. Призрак — это не «мощный» и «слабый». Призрак — это «куда смотрит». Возьмём меня.

Она подняла голову.

— Я не «сильная». Я — упрямая. Есть разница. Я не могу тебя унести, не могу тебя подбросить, не могу напугать по-настоящему. Но я могу не дать тебе уйти — не потому что держу, а потому что ты поймёшь, что уйти от меня — значит проиграть. И это будет правильное решение — остаться. Вот это моя сила. И это совсем не то, что сила Тани. У Тани сила — быть. У меня сила — не отпускать. У Пупси сила — не быть одному. А у Стража... — она замолчала, и Мая поймала себя на том, что замерла. — У Стража сила — знать, когда молчать.

— Он знает что?

— Он знает слишком много, — сказала Тренерша тихо. — Поэтому он пьёт. Это его способ молчать, даже когда хочется сказать. Понимаешь? Он не пьёт, потому что несчастен. Он пьёт, потому что в его голове есть вещи, которые нельзя выпустить, и они давят. Он выбрал самый дешёвый способ заглушить их. Он знал, что выбирает. И это его выбор — не наш.

Мая смотрела на неё и не могла отвести глаз.

— А что насчёт... — Мая запнулась. — Насчёт леса?

Тренерша повернулась к ней. Медленно. И — вот это Мая запомнила навсегда — на секунду её лицо стало не лицом тренерши, а лицом того, кто знает. Знает много. Знает то, о чём все молчат. Знает то, что, узнай это Мая, ей бы стало очень плохо.

— Лес, — сказала Тренерша. — Лес — это отдельная тема.

— Какая?

— Отдельная, — повторила она, и это было всё.

Мая поняла — всё, на что она может рассчитывать сегодня, она уже получила. И то, что она получила, — это уже много. Больше, чем она надеялась.

— А есть ли похожие на вас призраки? — спросила она, чтобы закончить. — Идентичные?

Тренерша засмеялась. Не злобно — весело, с той особенной ноткой, с которой смеются люди, услышавшие наивный вопрос от очень серьёзного человека.

— Похожие есть, — сказала она. — Но они, как и люди, уникальны — каждый в своём. Возьмём Пупсю. Есть другие «паразиты» — духи, которые привязываются к человеку. Но ни один из них не умеет щекотать. Они пугают. Они давят. Они берут.  А Пупся — даёт. Он берёт твою энергию и возвращает её тебе — весельем, смехом, ощущением, что ты жив. Это не одно и то же. Возьмём Таню. Есть призраки, которые помнят своё прошлое. Но ни один не рисует его. Ни один не смотрит на него со стороны. Она — единственная, кто превращает свою память в объект, который можно рассматривать, менять, переделывать. И это её способ жить. А я... — она улыбнулась. — Я — единственная, кто выбрал остаться тренером даже после смерти. Не призраком. Тренером. И это тоже выбор.

— Значит, нет двух одинаковых?

— Нет двух одинаковых, — подтвердила Тренерша. — И это, по-моему, единственное правило, которое работает без исключений.

Мая быстро записала. Записала много. Больше, чем рассчитывала получить. Но, выйдя из спортзала, она вдруг поняла — с неприятным холодком под рёбрами — что получила не то, за чем пришла.

Она хотела таблицу. Силы, типы, поведения, территории.

А получила — истории.

И это было очень, очень не то же самое.

Вечером она застала Августа на крыльце.

Он сидел с телефоном без интернета (как всегда), тетрадью (вся исчирканная) и тем особым лицом, которое у него появлялось, когда он был на пороге какого-то открытия. Мая знала это лицо наизусть.

— Привет, — сказала она.

— Привет, — он не поднял головы. — Ты где была?

— В школе. В спортзале.

— О. А что там?

— Ничего, — сказала Мая.

Август поднял голову. Он посмотрел на неё — и не поверил. Он никогда не умел врать ей — а она только что врала ему, и он это видел. Но он не сказал ничего. Просто подвинулся, освобождая место на крыльце.

Мая села. Долго молчала.

Потом сказала — тихо, глядя в пыльный двор:

— Я не смогла. Составить карту. Таблицу. Я ходила, спрашивала, они говорили, но это всё не то. Это не данные. Это... это люди. Со своими историями. Со своими страхами. Я не смогла свести это в таблицу, Август. Я — неудачница.

Она говорила и чувствовала, как внутри всё сжимается. Она пыталась. Она правда пыталась — весь день, с утра, босиком, через страх, через неловкость, через собственную гордость. И в итоге у неё в руках — не таблица. Просто слова. Просто чувства. Просто люди.

Август молчал.

Потом закрыл тетрадь. Положил телефон на крыльцо. И посмотрел на сестру — так, как не смотрел, кажется, никогда.

— Мая, — сказал он.

— Что?

— Скажи мне, что они рассказали.

И она начала рассказывать.

Про Таню и её самоанализ. Про то, как Пупся нарисовал улыбку вместо ножа. Про то, как Таня сказала: «мне хорошо здесь, и это самое страшное, что я могу о себе сказать». Про то, как Тренерша села на пол и сказала: «призрак — это не „мощный“ и „слабый“. Призрак — это „куда смотрит“». Про то, как Пупся прячется от всего нового. Про то, как Страж-бомж дрогнул, когда сказал «в лесу их тучи».

Она рассказывала, и Август слушал. Не перебивал. Не записывал. Просто слушал. И когда она закончила, он молчал ещё долгую минуту.

Потом сказал:

— Мая. Ты понимаешь, что ты только что сделала?

— Что?

— Ты дала мне то, чего я не мог получить полгода. Ты дала мне живую информацию. Таблица — это скелет. А ты только что дала мне мясо. Я не могу изучать посёлок по цифрам. Я не могу изучать посёлок по колонкам. Я могу изучать посёлок только по людям — и по тем, кто остался от этих людей. Ты ходила и разговаривала. Это — самая дорогая работа из всех, что вообще бывают.

Он поднял тетрадь.

— И это, — сказал он, кивая на неё, — теперь — не моя тетрадь. Это наша. Совместная. Ты вписана в титул. Первая строчка — «Мая. Опросила всех». Под ней — «Август. Записал».

— Ты серьёзно?

— Я никогда не был серьёзнее.

Мая посмотрела на него. Потом на пустой двор. Потом — на тетрадь, которую он протягивал ей.

— Ладно, — сказала она. И — не удержалась: — Но я всё равно умнее тебя.

— В этом никто не сомневается, — сказал Август.

И они оба засмеялись.

А потом сели на крыльце и — вдвоём, впервые за долгое время — начали составлять новую таблицу.

И, между прочим, она получилась совсем другой, чем старая. Потому что теперь в ней было не «кто сколько силён», а «кто куда смотрит».

И, между прочим, это была совсем другая, совсем иная таблица.

И она, между прочим, была правильной


Рецензии