Приговор. Глава 6

Шестаков опустил глаза на исписанный лист и перевернул страницу. Его палец замер на строчках, где со слов Арсения был воссоздан портрет погибшей девушки. Вчера, слушая сбивчивую, прерывающуюся рыданиями речь юноши, адвокат видел перед собой лишь абстрактный символ невинности. Чистую гатчинскую барышню, безвременно загубленную грязным чудовищем. Но сейчас, когда первый эмоциональный морок немного спал, текст на серой бумаге вызывал у старого законника легкое, труднообъяснимое недоумение. Адвокат вчитывался в детальные описания, которые Арсений давал той страшной ночи, и ловил себя на странном ощущении. Юноша с поразительной точностью помнил, как лунный свет ложился на бледное лицо Веры, как шёлковая лента в её волосах зацепилась за ветку шиповника, как хрустел палый лист под сапогом нападавшего. Но когда Шестаков вчера попытался уточнить у него чисто механические, топографические детали — с какой именно стороны тропинки выскочил матрос, где в этот момент находилась луна и в какую сторону побежала испуганная девица, — Арсений лишь путался, хватался за голову и ссылался на обморок и темноту. Эта полярность памяти казалась Шестакову странной. Человек, переживший внезапный, животный ужас, обычно запоминает приземлённые, врезавшиеся в сетчатку мелочи: блеск ножа, запах перегара, направление удара. Поэтические же метафоры и тонкие полутона рождаются позже. Шестаков потер воспаленные веки. Нет, он, должно быть, просто придирается. Арсений — натура возвышенная, чувствительная, образованная, он и мир видит иначе, сквозь призму своих чувств. И всё же эти вопросы, словно назойливые мухи, кружили в голове, требуя хоть какой-то логической увязки.
Адвокат тяжело поднялся со стула. В кабинете стало невыносимо душно. Он подошёл к небольшому угловому столику, где на спиртовой горелке стояла потемневшая медная турка. Ему нужно было чем-то занять руки, чтобы унять этот внутренний зуд. Он насыпал в воду ложку темного, крупно смолотого кофе, зажег фитиль спиртовки и стал смотреть, как над горлышком начинает подниматься густая, пахучая пена. На часах собора Святой Екатерины глухо и протяжно пробило полночь. Двенадцать тяжелых, медных ударов утонули в тумане Васильевского острова, не встретив эха. Время вышло. Арсений должен был появиться с минуты на минуту. Пенка пошла вверх слишком быстро. Шестаков, всё ещё погруженный в свои метания, рванулся вперед, чтобы снять турку с огня, но рука его дрогнула. От резкого, неловкого поворота корпуса горячая, кипящая жидкость плеснула через край, попав прямо на тыльную сторону его левой ладони. — Черт… — глухо прорычал адвокат, отдергивая руку. Кожа мгновенно вспыхнула резкой, пульсирующей болью. Ожог запек, стягивая пальцы, и эта чистая, физическая боль на секунду выбила из его головы все путаные мысли о гатчинском убийстве. Шестаков судорожно прижал обожженную ладонь к холодному оконному стеклу, ловя спасительную прохладу, и в этот самый миг звенящую тишину дома прорезал звук. Снизу, с темной парадной лестницы, донесся тяжёлый, скрипучий стук входной двери. А затем послышались шаги. Они не были похожи на вчерашнеё робкое шуршание вдоль стены. В эту ночь гость шел иначе. Его шаги по деревянным ступеням раздавались медленно, размеренно и пугающе твердо. Каждая половица на лестнице отзывалась глухим, стонущим эхом, которое вибрировало в груди.
Адвокат оторвал руку от стекла. Сердце его забилось сильнеё, но теперь это был не страх. Внутри старого законника проснулся небывалый азарт. Вся эта путаница с морским узлом, странная память юноши, ожог на руке — всё смешалось в одно острое предвкушение грядущего разговора. Шестакову самому стало до дрожи интересно узнать всю правду. Он хотел докопаться до самой сути этого дела, размотать этот клубок и посмотреть, что скрывается за скорбным лицом его клиента. Адвокат молниеносно бросился к столу. Сгреб в охапку свои ночные записи, справочник Морского министерства и быстро затолкнул их в ящик. Он опустился в кресло, перевёл дыхание и разгладил складки старого сюртука, стараясь не задевать обожженную ладонь. Лицо его снова превратилось в непроницаемую, суровую гранитную маску. Шаги затихли прямо у двери. Наступила секундная пауза. Затем раздался стук. Три коротких, отчетливых удара в косяк. Петли медленно поползли в сторону, пуская в душную каморку запах речного холода. На пороге стоял Арсений Мышкин, и в руках у него была плотная папка, перевязанная шнурком.


Рецензии