Приговор. Глава 7
— Вот, Илья Борисович, — негромко, но поразительно отчётливо произнёс Арсений. В его голосе больше не было вчерашней хрипоты, хотя лицо в жёлтом свете фитиля по-прежнему выглядело прозрачным, измождённым от бессонницы. — Всё, что удалось получить у секретаря местного суда. Протокол осмотра места преступления, опись вещей Трофимова, показания свидетелей из парка… Я слово своё держу.
Шестаков протянул правую руку и пододвинул папку к себе. Едва его пальцы коснулись плотного картона, он замер. Обветренные, серые края папки были густо испачканы подсохшей, потрескавшейся грязью. Нижний угол обложки и вовсе размок, а затем затвердел, превратившись в уродливую бурую корку, от которой на зелёное сукно стола отвалилось несколько мелких песчинок. Этот след канцелярии выглядел чужеродно в чистом, хоть и бедном кабинете адвоката. Шестаков прищурился, не торопясь развязывать шнурок. Он поднял давящий взгляд на юношу.
— Отчего она в грязи такая, Арсений Николаевич? — глухо пророкотал бас адвоката. — Словно её из канавы достали, а не из судейского архива. У них там, в Гатчине, протоколы на полу валяются, что ли?
Арсений ни на секунду не растерялся. Он грустно, с лёгким вздохом опустил голову, и на его бледном лице отразилась та горькая, покорная беспомощность перед провинциальным хаосом, которая так подкупала в нём с первой встречи.
— Ах, Илья Борисович… Если бы вы видели, что там в канцелярии делается, — тихо, со скорбной ухмылкой ответил юноша. — Писарь уездный, пьянчуга беспробудный, эти бумаги в портфеле засаленном носил, когда место происшествия осматривали. Дождь ведь лил беспрестанно. Он портфель этот прямо под дубом в лужу и выронил, когда тело Верочки в телегу перекладывали. Поднял, обтер, да так в архив и сдал. Всем ведь всё равно там, Илья Борисович. Наша беда для них — лишь лишняя писанина. Простите, что в таком виде принес… Мне её секретарь такую выдал. Я сам чуть скандал не устроил.
Шестаков внутренне дрогнул. Рассказ Арсения звучал обыденно и горько, в нём дышала вся эта приземлённая, наплевательская правда русского быта, которую невозможно выдумать. Подозрительность адвоката на мгновение отступила, сменившись привычной брезгливостью к провинциальному правосудию.
— Садитесь, Мышкин, садитесь, — Шестаков кивнул на глубокое кресло напротив и наконец запустил пальцы в узлы пенькового шнурка.
Арсений послушно опустился на самый край кресла, поправил пальто и сложил ладони на коленях, превратившись в саму покорность и внимание. Снаружи, за двойными рамами стёкол, туман казался тяжёлой, серой пеленой, полностью отрезавшей эту комнату от остального Петербурга. Монотонный бой дождевых капель по карнизу лишь подчёркивал тишину, повисшую в кабинете. Шестаков ловко развязал шнурок, раскрыл папку и погрузился в чтение. Страницы пахли сыростью, дешёвыми чернилами и той самой гатчинской грязью. Первые листы подтверждали всё, что Арсений рассказывал вчера: заключение лекаря о смерти девицы от удушения, показания понятых… Но на четвертой странице, где мелким судейским почерком был зафиксирован протокол осмотра самого пострадавшего Мышкина, Шестаков резко остановился. Его палец упёрся в сухую, официальную строчку следователя. Адвокат поднял голову, перевернул лист и посмотрел на Арсения в упор. Интерес, дремавший внутри старого следователя все эти часы, вспыхнул с новой силой. Настало время спросить напрямую.
Свидетельство о публикации №226102602173