Приговор. Глава 8

Интерес, дремавший внутри старого следователя все эти часы, вспыхнул с новой силой. Настало время спросить напрямую.
— Вот тут, Арсений Николаевич, в официальном протоколе осмотра написано… — Шестаков сделал паузу, давя на юношу своим массивным авторитетом. — Писарь зафиксировал, что верёвка на ваших запястьях была затянута мёртвой петлей, узлом кабельтовым, морским. Аккуратно так выведено, со знанием дела.
Арсений спокойно кивнул, не отводя взгляда огромных, тёмных глаз.
— Да, Илья Борисович. Так и было. Я и вчера вам об этом говорил.
— Говорили, — Шестаков подался всем своим тяжёлым корпусом вперед, опираясь правым локтем о стол. Его голос прозвучал жестко, почти прокурорски. — Да только я сегодня весь день над этой деталью думал. Справочники Морского министерства поднимал, рекрутские списки уездные проверял. Обвиняемый ваш, отставной матрос Трофимов, согласно бумагам, всю свою двенадцатилетнюю службу провёл в сухопутных рабочих ротах морского ведомства. Он все время службы дамбы копал да брёвна таскал, понимаете? К морю и близко не подходил и на кораблях отродясь не бывал. Кабельтовый узел — штука хитрая, деликатная, требующая многолетней флотской практики под парусами. Как пьяный, опустившийся сухопутный работяга в темноте, в спешке, наощупь смог вывести на ваших руках профессиональную флотскую петлю? Расскажите мне, Арсений Николаевич. Как сыщик сыщику расскажите. Откуда у пехотинца такая выучка? — Задав этот вопрос, Шестаков замер. Он приготовился ловить малейшеё замешательство, дрожь в голосе или бегающий взгляд. Он ждал, что юноша начнёт юлить.
Наступила долгая, мучительная пауза, в которой слышно было только, как чадит лампа. Юноша не испугался и не замкнулся. Он медленно опустил взгляд на свои тонкие запястья, словно заново переживая тот леденящий кошмар, а затем тяжело, с такой глубокой, неподдельной человеческой скорбью вздохнул, что у Шестакова внутри что-то дрогнуло. Когда Арсений снова поднял глаза, они были полны тихих, горьких слёз.
— Ах, Илья Борисович… — голос юноши прозвучал так тихо и надломлено, что адвокату на секунду стало совестно за свой суровый тон. — Неужто человеческий суд устроен так, что верёвка важнеё пролитой крови? Вы спрашиваете, откуда у него это умение… Да разве я могу знать тайные пути этого чудовища? Гатчина — городок маленький, но через него столько разного бродячего люда проходит. Трофимов этот после отставки три года при гатчинской пристани околачивался, баржи разгружал, с плотами работал, с настоящими моряками водку пил в кабаках. Мало ли, у кого он мог эту петлю перенять? Злодеи… они ведь к любым ремёслам способными оказываются, если нужно чужую жизнь сгубить. — Арсений сделал короткую паузу, его губы задрожали, и он добавил с мягким, пронзительным упреком: — Я ведь у того дуба стоял, Илья Борисович. Лицом к коре прижатый. Руки за спиной. У меня в ушах крики Верочкины стояли, хруст её костей… а вы меня сейчас спрашиваете, где он учился… Мне этот узел всю жизнь теперь сниться будет, запястья до сих пор от одной мысли о нём ломит. Какая разница, как называется эта проклятая петля, если она лишила меня всего? Отец мой покойный на флоте служил, капитаном был, я с детства эти флотские слова слышал, оттого и назвал её вчера кабельтовой автоматически, что в протоколе писаря подсмотрел… Неужто из-за этого чудовище на свободу отпустят?
Шестаков почувствовал, как внутри него что-то окончательно рухнуло и осело. Этот мягкий, безупречный ответ, наполненный такой осязаемой, чистой человеческой болью, разом выбил всю почву у него из-под ног. Шестаков ощутил укол острой вины. «Старый ты дурак, — мысленно выругал он себя, глядя на дрожащие плечи юноши. — Мальчишка перед тобой жизнь свою оставил, с ума от горя сходит, а ты к названиям узлов придираемся как уездный крючкотвор. Всё ведь сходится: отец-капитан, въевшиеся с детства слова, пристань гатчинская, где матрос бродяжничал…» Подозрения, которые казались Шестакову такими вескими и железными весь день, теперь растаяли. Он почувствовал, что зря подозревал этого несчастного, прозрачного парня. Перед ним сидела абсолютная, чистая жертва, и вера в святость Арсения вернулась в душу адвоката, став еще болеё монолитной и слепой.
Шестаков тяжело перевёл дыхание, его суровое гранитное лицо разгладилось, и он мягко, почти по-отцовски положил свою ладонь на край папки.
— Хорошо, Арсений, хорошо. Простите меня, старика, за подозрительность эту глупую. Профессиональная деформация, чтоб её… Давайте дальше бумаги смотреть.


Рецензии