Приговор. Глава 9
— Тут вот ещё указано, Арсений Николаевич… — Шестаков прищурился, вглядываясь в размытые чернила. — Следователь пишет, что при обыске у Трофимова в кармане шинели нашли не только крестик, но и обрывок шёлковой ленты. Вы вчера упоминали, что Вера…
Он не успел закончить фразу. Арсений, всё это время сидевший неподвижно, вдруг мягко и глубоко вздохнул. Его взгляд, до этого прикованный к столу, поднялся и остановился на лице Шестакова. Это был взгляд не подсудимого и не клиента. Так смотрят близкие люди, уставшие от бесконечной, изнуряющей суеты и желающие поговорить о чём-то действительно важном.
— Илья Борисович… — почти умоляюще перебил его юноша. — Простите меня, Христа ради. Но неужели мы так и проведём эту ночь, перебирая обрывки лент и чужие карандашные приписки? Смотрю я на вас… на эти стены, на книги. Вы ведь всю жизнь свою положили на то, чтобы копаться в чужой грязи, в чужих грехах и обидах. А сами-то вы… как вы живёте в этом тумане? Есть ли у вас кто-то в этом огромном, холодном городе? Жена, которая ждёт? Дети? Сын, который перенял бы ваш великий ум, или дочь, похожая на мою Верочку? Неужели вы совсем один?
Этот вопрос, заданный с поразительной, интимной искренностью, застал Шестакова врасплох. Адвокат замер, так и не опустив палец на страницу протокола. Его рокочущий бас застрял в горле. Вопрос Арсения ударил по самой уязвимой, тщательно охраняемой броне старого законника — по его глухому, многолетнему одиночеству.
— Нет у меня никого, Арсений, — после долгой, тяжёлой паузы глухо ответил Шестаков, и его плечи невольно опустились. — Ни жены, ни детей у меня никогда не было. Посмотрите на эту каморку — вот и вся моя семья, эти мёртвые папки. Один я на всём белом свете.
— Как же так?.. — в голосе Арсения прозвучало искреннеё, глубокое сострадание. Юноша чуть подался вперёд, его бледное лицо выражало такое неподдельное удивление, словно он столкнулся с величайшей несправедливостью. — Такой человек, с таким огромным, честным сердцем — и один? Не верю я, что газета вашей души всегда была пуста. Была ведь любовь, Илья Борисович? Наверняка была. Расскажите мне… Мне это нужно знать. Нужно, чтобы понять, есть ли вообще в этом мире хоть какая-то высшая правда, или Бог действительно оставил нас всех на растерзание?
Шестаков поднял глаза на юношу. Арсений смотрел на него так жадно, с такой чистой, детской надеждой, словно от ответа адвоката зависело спасение его собственного рассудка. И старый волк сдался. Броня, которую он ковал годами, окончательно развалилась. Усталость, ночная тишина и общая беда — утерянное человеческое счастье — неодолимо потянули его к исповеди. Ему захотелось довериться этому хрупкому мальчику, который один во всём Петербурге казался сейчас способным понять его застарелую боль.
— Была, Арсений… Была любовь, да только давно это было. В провинции ещё, — Шестаков заговорил тихо, и его голос потерял прежнюю судейскую сталь. — Звали её Наденькой. Хрупкая была барышня, тонкая, на твою Веру, должно быть, похожая… Глаза такие же светлые, испуганные. Да только не уберёг я её, Арсений. Смалодушничал. Испугался бедности, карьерных амбиций испугался… Поехал в столицу имя зарабатывать, золото в карманы набивать. Думал, вернусь за ней богатым, великим, дворец ей построю. А когда через три года вернулся — она уж год как на кладбище лежала. От чахотки сгорела, в нищете, одинокая. — Шестаков замолчал, чувствуя, как у него горят глаза. Он впервые много лет произнёс это имя вслух, и с этим именем из него словно вышла вся былая гордость. — С тех пор я один, Арсений. Ни семьи, ни тепла. Имени добился, денег… а зачем? Чтобы на старости лет понять, что продал главное ради фальшивого блеска. Любовь… она ведь один раз в жизни даётся. И если её предашь или потеряешь — всё. Петля. — тяжело выдохнув, он продолжил — Дальше только существование. Я ведь потому за твоё дело и ухватился с такой яростью. Мне показалось, что через твоё горе, через спасение твоей чистой души я смогу ту свою, старую вину перед ней искупить. Словно Бог мне под конец жизни шанс дал человека спасти, раз уж тогда не смог.
Адвокат опустил голову, тяжело дыша. Он полностью, беззащитно открылся перед юношей, выложив свою самую сокровенную, интимную боль. Арсений слушал эту исповедь замерев. На его лице застыло выражение глубокой скорби. Но как только Шестаков замолчал, Арсений мастерски, едва заметным движением переменил тему, уводя разговор подальше от юридических выписок следователя, которые так и лежали перед ними.
— Какая трагедия… Господи, какая трагедия, Илья Борисович, — тихо выдохнул юноша, и его ладонь мягко потянулась через стол, едва коснувшись края папки. — Но вы правы: Бог соединил наши пути. Любовь — это единственный закон, ради которого стоит жить и умирать. Теперь я вижу, какое у вас чистое сердце…
Шестаков глухо кивнул, чувствуя, как между ними протянулась невидимая, прочная нить кровного доверия. Он потянулся к бумагам, чтобы вернуться к протоколу обыска Трофимова, но от этого движения ткань его рукава резко задела левую ладонь. Адвокат невольно поморщился, лицо его перекосилось, и он глухо зашипел от пульсирующей, острой боли. Арсений мгновенно перевёл взгляд на его руку. В его глазах вспыхнуло живое, пугающе быстрое внимание. Он подался вперёд, рассматривая сильный ожоговый след и надувшийся водянистый волдырь на коже Шестакова.
— Илья Борисович… Что это у вас с рукой? — испуганно и мягко спросил юноша, и в его голосе снова зазвучала та самая вкрадчивая, сыновья забота. — Вы обварились? Когда же это вы успели?
Шестаков неловко попытался спрятать ладонь под стол, чувствуя себя неуклюжим стариком под этим пристальным, заботливым взглядом.
— Пустяки, Арсений Николаевич, пустяки… — пробормотал адвокат, силясь вернуть лицу прежнеё суровое выражение. — Кофе варил, задумался перед вашим приходом, да и плеснул кипятком от неловкости. До свадьбы заживёт. Не обращайте внимания, давайте лучше к выписке следователя вернёмся…
— Ну как же пустяки, — покачал головой Арсений, и на его губах появилась грустная улыбка. — Ожог-то сильный, воспалится ведь в такой сырости. Вы ради меня здесь ночами сидите, себя не жалеете… Позвольте, я помогу, Илья Борисович. Тут на углу аптека есть, я мигом вернусь, мазь принесу. Мне ведь не тяжело…
Адвокат посмотрел на него, и последнеё сомнение окончательно покинуло его душу.
Свидетельство о публикации №226102602182