Легенда о том, как казак Силантий стал пан-мертвец

Дивная ночь опускалась на окрестности Пирятина. Июльская духота спала, и от остывающей земли потянуло горькой полынью да медовым духом увядающих трав. По шляху, что вился меж старых могил и терновых кустов, ехали двое вершников.Первый был Силантий Корноухов, пан-атаман, человек высокий и крепкий, словно вытесанный из приднепровского гранита. Сидел он на вороном коне, в богатом парчовом жупане, и держал руку на поясе сабли, но ехал не как на войну - ехал по-домашнему, поглядывая на звезды, что загорались в темнеющем небе. Черные длинные волосы его, перехваченные шнуром, падали на плечи, а узкое лицо с резкими скулами было спокойно. Тяжелый взгляд зеленых глаз, при жизни пугавший людей, сейчас смягчился - то ли от тишины, то ли от близости старого товарища.
Второй, что держался чуть поодаль, был Омелько Чумак. Смуглый, широкоплечий, с темными глазами, которые глядели всегда внимательно и цепко, он казался надежным и молчаливым. Длинные усы его обвисли, как у человека, утомленного дорогой, но под широкими бровями мысль бегала быстро, шустро, как ящерка по камню. Ехал он на простой лошади, а сам все поглядывал не на небо, а на спину Силантия, на его парчовый жупан, на дорогую саблю.
- Глянь, Омелько, - молвил Силантий, останавливая коня и поднимая голову к небу. - Звезда падает. Чистое серебром режет небо. Загадывай желанье.
Омелько вздрогнул, будто от озноба, но тотчас усмехнулся в усы:
- Загадал уже. Чтоб век нам с тобой в дружбе вековать, Силантий. Как тогда, под Берестечком.
Силантий обернулся к нему, и в глазах его, зеленых, как молодая осока, блеснула теплота. Вспомнилось ему, как вместе из одной криницы пили, как одного коня поили, как кошевой атаман, положив руку на его, Силантьево, плечо, изрек: «Бог тебе в помощь». И Омелько тогда стоял рядом, и рука его, чумацкая, широкая, сжимала древко копья.
- Эх, брате! - только и вымолвил Силантий, тронув коня.
И поехали они дальше, к оврагу, что чернел впереди, словно рана на теле земли. Над оврагом этим всегда висела недобрая тишина. Говорили старые люди, что в давние времена язычники хоронили здесь своих кумиров, и место то осталось проклятым. Но казаки люди вольные, крестом огражденные - чего им бояться?
Только въехали они в тень оврага, как небо нахмурилось. Месяц, только что ясный и круглый, зашел за облако. Звезды, казалось, разом потускнели, и лишь одна, полынная, горела низко над горизонтом, багровая и зловещая. Тишина упала такая, что стало слышно, как бьется сердце вороного коня.
- Стой, Силантий, - глухо сказал Омелько. - Слезь-ка на землю. Поговорить надо.
Силантий, не чуя лиха, спрыгнул с коня, поправил жупан. Встал напротив побратима, широко расставив ноги в сапогах с высокими голенищами.
- Говори, Омелько. Али беда какая?
- Беда, - ответил тот и шагнул ближе. В руке его, до того скрытой в складках жупана, тускло блеснула сталь. - Для меня беда, Силантий. Устал я хлеб сухой жевать да под татарскими стрелами ходить. Польский магнат даст мне жменьку дукатов и теплое место. А ты... ты ему мешаешь. Прости, брат.
Силантий не отшатнулся. Не схватился за саблю. Он лишь вскинул голову и посмотрел на небо, туда, где горела та самая багровая звезда. В глазах его не было страха - только недоверие и великая, нечеловеческая горечь.
- Не в спину, - прохрипел он. - Дай глянуть в очи. Чтоб знал я, кто мне смерть дарит.
Омелько поднял глаза. Секунду они стояли так, двое неразлучных товарищей, и степь замерла вокруг. А потом Омелько ударил. Нож вошел под ребро, и Силантий охнул, схватившись за грудь. Теплая кровь хлынула на парчовый жупан, на траву, на сухую землю оврага.
- Не в сердце... - выдохнул Силантий, оседая. - Душу мою... выпустил...
Он рухнул на колени, потом повалился на бок. Омелько стоял над ним, тяжело дыша. Потом деловито наклонился, сорвал с убитого жупан, отстегнул саблю, снял сапоги. Вороной конь всхрапнул и подошел к хозяину, ткнулся мордой в неподвижное лицо.
- Цыц, волчья сыть! - зашипел Омелько, хватая коня под уздцы. - Теперь ты мой.
Он уехал, даже не оглянувшись. А Силантий остался лежать в овраге. Без креста на шее (обронил, когда падал), без молитвы, без горсти родной земли на груди. Лежал он, и кровь его, смешавшись с пылью, впитывалась в древнюю, проклятую землю. И чуяла та земля, что тело это не просто убитое, а проданное. И приняла она его не как сына, а как зерно гнилое, из которого всходит дурная трава.
Всю ночь горела над оврагом багровая звезда. Всю ночь выли собаки на дальних хуторах. А к утру тело... поднялось.
Не сразу. Сначала дрогнул мизинец на левой руке, потом пальцы, длинные, казачьи, скрючились и вцепились в землю. Силантий открыл глаза. То были уже не зеленые, ясные очи живого казака - то были две черные бездны, в которых застыла предсмертная мука и посмертная тоска. Лицо его, и без того узкое, вытянулось и побледнело до синевы, словно из него выкачали всю кровь. Усы, черные, длинные, топорщились над оскаленным ртом, полным острых, как у щуки, зубов.
Он сел. Мертвая рука потянулась к груди, туда, где зияла рана. Душа, которую выпустил Омелько, не улетела к Богу - она застряла под ребром, билась там, как птица в силках, и не могла вырваться.
Силантий встал, шатаясь. Ноги не гнулись, ступали тяжело, шаркали по земле, будто не живого человека походка, а глыбы каменные волоком тащат. Поднес он руки к лицу, к самому месяцу, что снова выглянул из-за туч, и стал их разглядывать. Пальцы стали длиннее, костлявее, ногти почернели и загнулись.
- Это что же за руки? - прошелестел он, и голос его походил на шелест сухих листьев. - Не мои руки... Не те, что саблю держали... И грудь не моя... Чужая грудь, холодная. А душа... душа моя где?
Попытался он перекреститься - и взвыл от боли. Невидимый огонь обжег ладонь. Рванул он ворот сорочки, где должен был висеть нательный крест, - креста не было. Потерял. В грязь втоптал.И тут понял Силантий Корноухов, пан-атаман, что нет ему пути назад. Нет ему дороги ни в церковь Божию, ни в родную хату, ни в степь вольную при солнышке.
Бродить ему теперь по ночам, по старым дорогам да оврагам, пугать прохожих своим видом мертвяцким и искать. Искать того, кто перекрестит его прах, или того, кто продал его за жменьку дукатов.
Побрел он прочь от места гибели, волоча ногу, шаркая по пыли. И долго еще в ночной тишине слышалась его тяжелая, неживая походка. А звезда над оврагом погасла, уронив в темноту последний, полынный луч.
Той же ночью на хуторах близ Пирятина долго не могли уснуть собаки. Лаяли они, выли и прятались по будкам, чуя, как мимо крадется неведомая сила. И старые люди, крестясь, шептали: «Не к добру это. Видно, нечистый по степу гуляет. Или того хуже - пан-мертвец поднялся...»