Шаг пятый

    Конструкторскому делу я стал учиться не только на практике. Тот же главный снабдил меня нужной литературой, подружился я и с другими обитателями бюро, у которых было чему поучиться. На третьем году изюмской эпопеи я уже был документально признанным инженером-конструктором и первокурсником  Украинского заочного политехнического института.
    Из тогдашних увлечений, кроме фотографии, борьбы и настольного тенниса, стоит упомянуть о музыкальных пробах. Тем более, что они дали мне приработок.
    Еще во времена питерского «стиляжничества» во мне обнаружилось неплохое чувство ритма. Я мог выстукивать руками даже замысловатые ритмические фигуры. В Изюме об этом узнали музыканты соседнего завода оптического стекла. Они организовали небольшой ансамбль, играющий на танцевальных  вечерах, и им как раз не хватало ударника, так что вскоре я уселся за барабаны. Сейчас-то хорошо понимаю, что на ударных играл я не ахти, но время от времени получал десятку и постоянно имел повышенное внимание девушек к своей персоне. Деньги эти по большей части шли на книги, а девушки… выходили за рамки моего нынешнего повествования.
    Из художественной литературы пока предпочитал авантюрно-приключенческую. Подписался на издаваемую тогда серию «Библиотека приключений» и устроил у себя библиотечку, которой могли пользоваться и пользовались наши ребята. Из собрания сочинений Томаса Манна, выставленного в комиссионном отделе за бесценок, выбрал только том с «Признаниями авантюриста Феликса Круля». Из-за привлекательности заглавия, конечно. Ни «Волшебная гора», ни «Доктор Фаустус» - вершинные создания великого писателя – меня ещё не привлекали. Зато впервые попробовал писать сам.
    Здесь выходила городская газета с претенциозным названием «Радянске життя», то есть «Советская жизнь», и при ней существовало литобъединение, Я принёс туда едкий и смешной, как мне казалось, фельетон и один пустяковый, как мне представлялось, стишок типа  «апрель – капель». Стихи я вообще не любил, не видел их особого назначения, не понимал необходимости писать столбиком и в рифму: обо всём, дескать, можно сказать простым человеческим языком. Написал так, для комплекта.
    К моему удивлению, фельетон приняли холодно, а к стишку отнеслись более благосклонно. Но, поскольку газета всё равно ничего не опубликовала, писать я тут же и перестал.
    Весной 60-го начались экзамены за 1-й курс института. Сдав первый на «отлично», я неожиданно получил телеграмму из Питера:  умер отец. Я бросил всё, рванул в Харьков и оттуда вылетел в Ленинград. Оказалось, отца давно уже  сцапал рак, но суровый родитель до самой смерти запрещал сообщать об этом, чтобы не сбивать меня с учёбы.
    Только на похоронах я впервые увидел воинские награды отца: он их никогда не надевал, не демонстрировал. Кроме массовой медали «За победу над Германией» он, оказывается, получил орден Красной Звезды и медаль «За отвагу» - награды далеко не массовые, особенно в начале войны. А лишился ноги сержант уже в начале 42-го, то есть и орден и боевую медаль бухгалтер успел заработать всего за полгода фронтовой страды.
    Ранило отца именно на Карельском перешейке; немногие подробности я знал лишь со слов его брата, дяди Вани, тоже фронтовика.  Отец шёл в составе лыжной разведгруппы, возвращались в часть после выполнения задания, и разведчиков обстреляла финская «кукушка». Разрывная пуля попала в ногу, отец упал. Повалился удачно, под ёлку, на виду оставалась только раненая нога, и в неё прилетели ещё две пули. Потом снайпера удалось снять, и разведчики товарища не бросили, что позволило прожить ему дополнительных восемнадцать лет. Мало, конечно. Он так и не успел узнать, что из меня получилось. Но сделал для моего роста всё, что сумел.
    Много позднее я написал стихотворение о его уходе:

Мой батя заранее знал,
какою заразою болен.
От рака был послан сигнал.
Отец его правильно понял.

Но людям – ни слова о том.
Ни дальним, ни средним, ни близким…
Подал заявленье в партком:
желаю, мол, быть коммунистом.

И стал кандидатом. И слёг.
Измучился, но не сломался.
Последние силы извлёк.
Отдал освоению Маркса.

Теперь у меня на руках
конспекты – отцова наука.
Не всё обращается в прах.
Жива фотография духа.

Нет-нет и возьму в тишине,
взгляну на занозистый почерк…
Какое отверстие мне
судьба в завершение прочит?

Какую кольчугу надеть,
явившись к последнему краю?..
Я ёжусь от холода:
смерть
отцовскую примеряю.


ПРОДОЛЖЕНИЕ СЛЕДУЕТ