Александр Шмеман. Взлёт русского самодовольства

Из выступления полувековой давности:

"Мне кажется, что русская история всегда была поляризованной, неорганической. Никогда не было в ней момента какой-то устойчивости и равновесия. Изначально в российской истории присутствовало некое противоречие, существовало внутреннее борение. И прежде всего в чисто духовном плане.
В России параллельно формировались и развивались две в общем-то противоположные духовные и нравственные традиции. Первую я бы определил как традицию некоторой исторической гордыни. Митрополит Киевский Илларион в свое время так примерно ее обозначил: да, конечно, мы последние вошли в историю. Последние в одиннадцатый час. И тут же вывод: но последние будут первыми! Да, конечно, куда нам до греков, куда нам до Византии! Но, братцы, уж если мы покажем, то покажем! И тут очень кстати пришлась идея третьего Рима – первый взлет русского самодовольства.
Затем имперский взлет при Петре, которому до третьего Рима никакого дела не было – жила бы Россия во славе. Появляется понятие «славы». Древняя Русь хотя бы знала то, что мы теперь говорим после литургии: «ибо Тебе подобает честь, слава и поклонение», и только Тебе. Но тут явилась слава как нечто самодавлеющее: слава русского оружия, слава того, слава сего…
Потом самодовольство и гордыня стали расти, все дальше и дальше распространяться, уходить в такие глубокие и рыхлые пески нашей души. Мы ведь как привыкли рассуждать: конечно, мы так себе люди, но душа-то у нас не такая, как у всех! Никогда не дождемся, пока другие скажут, что душа у нас хорошая, нет! Мы это объявили, сами себе назначили, догматом сделали! У нас особенная стать, в нас можно только верить! Не можем мы себя. Точно немцы какие-то, нравственными мерками мерить. (Блок вот писал, что сначала наплюем на Бога, а потом целуем иконы – и в этом вся Россия.) В таком бахвальстве воспитывалась и русская армия. Русская армия, дескать, непобедимая. Хотя она не один раз проигрывала войны. При Аустерлице побили, в Севастопольскую кампанию побили, в русско-японскую кампанию опять побили – все равно мы непобедимы. Что нам до фактов – факты нам только помеха!
В общем, национальная гордыня наша имела всевозможные измерения – от исторического до психологического. Но одновременно с этим самодовольством существовала и развивалась и другая линия русской духовности, русского самосознания.
В чем же она проявлялась?
Мы, русские, всегда оглядывались, засматривались на Царьград, на Византию. Но душа Руси с момента крещения мистически пребывала все же не там, а в Иерусалиме, у евангельского Христа. Там, где игумен Даниил ставил свечку за русскую землю.
«Всю тебя, земля родная, в рабском виде Царь небесный исходил, благословляя…» - этот образ Христа полюбился России больше всего, больше всех византийских мозаик. Этот. Это было большим, чем все помыслы о земном величии, о мирской славе. Здесь угадывался поиск почти невозможной свободы. Свободы не только, как мы теперь думаем, от агрессии, от государства (хотя и от государства, конечно, тоже). По существу, это было искание свободы от тяжести земной жизни, свободы от мира его.
И это чувство постоянно присутствовало в русской литературе. «Много нас по свету бродит, правды ищет…» Или Касьян с Красивой Мечи из «Записок охотника» Тургенева… Наш писатель, западник, но и он чувствует это! Жил в Баден-Бадене или Бужевале – и все-таки чувствовал. Или печальный агностик Чехов в своем «Архиерее» - разве не то же самое чувство выразил?
Как же далеки эта духовная неуспокоенность, это подвижничество, зачарованность высшей правдой, эта традиция иерусалимско-евангельского христианства от всякой суетной гордыни и агрессии, от лозунгов вроде «Гром победы раздавайся», Горжусь. Что я русский!», «Мы русские – с нами Бог!» и т.п.!
Россия получила откровение такой красоты, такое духовности, что после него просто даже нелепо было всем этим державным славам предаваться. И тем не менее она предалась…»