ОДИН

Джемал Топуридзе
ОДИН

Он проснулся, но глаз не открывает. Приподнимается и садится на пол. Все тело бьет дрожь. Губы и подбородок трясутся. Очень хочется пить. Он высовывает язык, чтобы освежить его, — и язык тоже трясется. Наконец он открывает глаза. Темно. Темно и в комнате, и за окном. Город спит. Спят все, кроме дежурных, безутешных вдов и пьяниц. Он снова пытается встать и чувствует боль в животе. К этому он уже привык: надо скорчиться, свернуться в клубочек, тогда боль отпустит. Чуть погодя боль и вправду отпускает.
Он встал, пошарил в карманах пиджака, там завалялась какая-то мелочь.
Пошатываясь, вышел на улицу. Там ему стало совсем холодно, он поднял воротник пиджака. Путь был недалек — он подошел к стоявшему на той же улице двухэтажному дому и постучался в крайнее окно первого этажа. Окно открылось, и вместо головы оттуда высунулась рука. Он ссыпал в эту руку всю свою мелочь.
— Налей побольше, Гриша, потом отдам, — сказал он тихо.
— Знаю я ваше «потом»! — Рука исчезла в темноте комнаты и вскоре высунулась снова. На этот раз в ней был налитый до половины стакан.
— Имей в виду, я тебе вдвое больше наливаю, — сказала рука.
— А за что ты меня любишь?
— Из уважения к твоей семье, не то...
— Ладно, хватит, — он взял стакан, единым духом опорожнил его, поморщился и грязной рукой утер губы.
— Помрешь ты, если будешь столько пить.
— Вот еще нынче — а потом все, не буду.
— А какая семья...
— Прекрати...
Он отвернулся. Хмель ударил в голову. Он снова взглянул на Гришу. Рука закрывала окно.
— Гриша, кого ты больше любишь, мать или деньги?
— Ты опять за свое, да?
— Не закрывай, а то опять начну стучать.
— Иди, иди. Ложись спать.
— Отвечай.
— Отстань от меня.
— Водкой тебя заклинаю.
— Смотри, пеняй на себя, не стану больше тебя поить!

...Когда он проснулся, в комнате было солнце. Он чуть приподнялся — никакой боли. Он осмелел, привстал еще и вскоре стоял на ногах. Пригладил рукой черные, свалявшиеся, пыльные волосы. Затем открыл дверцу маленького стенного шкафчика — не найдется ли там какая-нибудь книжка. Внутри валялись какие-то старые бумаги, газеты в пятнах жира от дешевой рыбы и колбасы. Там же находилось несколько пожелтевших стаканов и три книги в переплетах неопределенного цвета. Он повертел в руках каждую в отдельности и понял, что за них не дадут ни копейки. Тогда он стал шарить на второй полке. Рука наткнулась на что-то твердое, он думал, это ломоть хлеба, оттолкнул его — звук был стеклянный. Тогда он сунул туда голову и принялся разыскивать это стекло. Стекло оказалось шкатулкой для украшений, из старинного фарфора. Она принадлежала матери и лишь каким-то чудом уцелела. Он начал протирать ее полой пиджака, показались голубые цветочки. Он сунул шкатулку в карман и вышел. Хинкальная была тут же, неподалеку; как и все пьяницы, он крайне редко покидал пределы своего квартала. Он толкнул тяжелую деревянную дверь пивной. На стене против двери большими черными буквами было написано: «Приносить крепкие напитки строго ...прещается». Слово «прещается» каждый раз вызывало у него улыбку. Надо было написать «прощается», — обычно думал он. Нынче ему было не до того.
— Два по сто.
— С меня рупь.
— Ты пока пивка, — слышалось со всех сторон. Он приблизился к стойке и встал в самом углу. Положил руку на залитую пивом стойку, потом провел ладонью по губам и бороде и глубоко вдохнул пивную свежесть. С трудом сглотнул слюну. Буфетчик глянул на него краем глаза и налил ему пива в маленький стакан. Он молча выпил.
— Спасибо тебе, родной.
Буфетчик наполнял кружки и отпускал пиво посетителям.
— У меня фарфоровая шкатулка есть, хорошая... Время шло. Посетителей прибавлялось.
— Фарфоровая, с голубыми цветочками...
— Еще налить? — внезапно спросил буфетчик.
— Да нет, я не затем... — Он не ожидал такого вопроса.
— Ну-ка, покажи.
Он вытащил ее из кармана, улыбаясь слезящимися глазами так жалко, как только пьяницы могут улыбаться.
— Правда, ведь красивая?
— Ничего, хорошая.
Буфетчик снова принялся обслуживать посетителей. Пьяница проследил, как кружки наполняются пивом.
— Возьмешь? — спросил он, помолчав.
— Нет.
Буфетчик снова налил ему маленький стакан. Пьяница залпом выпил.
— Спасибо тебе, родной.
— Ладно уж.
— Пошел я.
Пьяница отошел от стойки, потом обернулся.
— Это матери моей шкатулка.
— Да не нужна она мне.
Последняя надежда исчезла. Он направился к двери, уже собирался выйти, как вдруг у самой двери заметил стоявшие на столике две бутылки водки. Потом он перевел глаза на хозяев водки, оба были незнакомые. Он их даже друг от друга не мог отличить, очень уж они были похожи, только один был потолще. Он подошел.
— Чего тебе? — грозно взглянул на него худой, которому не удавалось сунуть в рот горячий хинкали, и который главным образом из-за этого и злился.
— У меня есть фарфоровая шкатулка для драгоценностей.
— У тебя в ней, верно, полно драгоценностей, — сказал толстый, усмехнувшись. Затем он отхлебнул пива и почему-то принял очень серьезный вид.
— Вот, — пьяница снова полез в карман. Оба посмотрели.
— Украл? — спросил толстый.
— Нет, честное слово, не украл.
— На, выпей пива.
Он выпил.
— Спасибо, ребята, большое спасибо!
— Ага, валяй, иди.
— Всего вам хорошего. Значит, не возьмете?
— Говорят тебе, иди.
— Постой, если ты ее не украл, откуда она у тебя взялась? — спросил худой.
— Это матери моей, ребята.
— Матери?
— Да. Мать умерла.
— Еще бы не умереть, с таким-то сыном. Что ж ей еще делать-то было, — снова пошутил толстый. Худой усмехнулся. Пьяница тоже смеялся.
— Сколько просишь за шкатулку?
— Сколько дадите.
— А все-таки?
— Сами знаете.
— Нет, ты скажи!
— Бутылку водки.
— Да ведь она дороже стоит!
Пьяница понурился.
— Ладно, вот тебе еще пиво, и бывай здоров, — предложил толстый.
— Спасибо вам, ребята, родные вы мои, всего вам доброго, — он поставил на стол пустой стакан.
— Погоди, куда спешишь.
— Да отпусти ты его, жалко, — сказал толстый.
— Погоди, иди-ка сюда...
Пьяница обернулся.
— Сколько тебе лет?
— Тридцать пять.
— Врешь, больше.
— Тридцать пять мне.
— А я говорю, больше.
— Э, ты его в жены, что ли, берешь? — рассердился толстый.
— Нет, зачем он врет, этот нахал, будто он наш ровесник?
— Водки выпьешь? — спросил толстый.
От радости глаза пьяницы наполнились слезами.
— Да.
— На, выпей! — Худой протянул ему стакан водки.
Пьяница протянул руку за стаканом. Худой забрал водку назад.
— Скажешь, сколько тебе лет, — дам.
— Сорок пять, — солгал пьяница.
— Я же говорил, — удовлетворенно посмотрел худой на толстого и отдал стакан.
— Я, ребята, хочу выпить за вас. Вы славные ребята и, наверное, сделали уже немало хорошего и...
— Ого, поглядите-ка на этого кривляку! — сказал худой.
— Закуси, — сжалился толстый.
— Не хочу.
— Бери, бери.
— Нет, клянусь матерью, не хочу.
— Послушай, а где могила твоей матери? — спросил худой.
— Оставь, не надо, — покраснел толстый.— В Сабуртало.
— Сколько дал за могилу?
— Отец там был похоронен.
— Жена у тебя есть?
Пьяница замер.
— Нет.
— И не было?
— Умерла.
— Ты, видать, всех угробил?
— Да.
— Скажи правду — еще налью, вот видишь? — Он наполнил стакан.
— Умерла.
— Ну, как хочешь.
— А кого ты любил больше, мать или жену?
— Гришу, — пробормотал пьяница.
— А если бы тебе сказали, что мать оживет, жена вернется — выпьешь?
— Не выпью.
— Э, глянь только, как на тебя водка смотрит.
— Выпью.
И он выпил.
Немного подождал, покачнулся, схватил толстого за руку, поцеловал — спасибо, ребята...
— Фарфор свой забыл! — окликнул толстый.
Он осторожным движением взял шкатулку.
— А про жену ты зря меня спросил... — проговорил он тихо.
— Почему?
— Нельзя.
— Иди, иди.
Фарфоровая шкатулка выпала у него из рук и рассыпалась вдребезги.
Пьяница склонился над осколками и заплакал.
— Чего ты нюни распустил, взрослый мужчина, не стыдно тебе, — сказал худой.
— Это все, что у меня от матери оставалось.
— На, держи червонец.
Он недоверчиво посмотрел на протянутую руку.
— Возьми.
— Спасибо, — он сунул деньги в карман. Слезы продолжали катиться по его щекам, он наступил на осколки фарфора, с трудом протащил собственное тело и вышел из пивной.
— Знали бы вы, кто это за парень был, — не глядя на тех двоих, проговорила пожилая уборщица, подметая обломки шкатулки.

Вечером, обнаружив в кармане десятирублевку, он удивился, — откуда она взялась; так и не вспомнил. Был теплый сентябрьский вечер. Опустив голову, он шел по стеночке вдоль освещенной центральной улицы. Кто-то задел его плечом и ругнулся, потом этот кто-то остановился и позвал его по имени. Пьяница покачал головой. Тот окликнул его уже погромче. Он не обернулся. Наконец тот догнал его и остановил рукой.
— Ты что, не узнал меня? Здорово!
— Здравствуй, — он взглянул на него снизу вверх.
— Не узнаешь все-таки? — гордо улыбался молодой краснощекий человек в зеленом галстуке.
— Не узнаю.
— Да ведь я Джамлет Антидзе.
— Аа-а, — протянул пьяница.
— Опять не вспомнил?
— Нет.
— Тьфу, — обиделся Джамлет Антидзе. — Мы же с тобой в университете на одном курсе учились.
Пьяница улыбнулся.
— Я в самодеятельности Ромео играл. А потом к вам перешел, в литкружок.— Ромео?
— Ну да, Ромео.
— Помню, конечно, еще бы, — солгал пьяница.
— Слава богу.
— А кто играл Джульетту? — вдруг спросил пьяница.
— Джульетту — Нанайя Сартания, из Зугдиди девочка, такая светленькая, худенькая, — поспешно отвечал «Ромео» Антидзе.
— Помню, помню.
— Ну, как ты вообще?
— А ты?
— Я хорошо, все нормально, работаю. Помнишь литкружок?
— Да.
— Эх, какие у тебя стихи были!
— Какие?
— Хорошие! Мне бы так писать.
Пьяница опять улыбнулся, на этот раз не без горечи.
— Мне говорили, ты пьешь.
— Вранье.
— А как ты увез Иринэ в Сухуми на «Победе», — помирал со смеху Джамлет Антидзе. — Вот номер был!
— Да.
— А как ты играл, как пел!
— Мне пора.
— Ты с тех пор писал стихи?
— На поэмы перешел.
— Ну, ладно, бывай.
— У тебя трешки не найдется?
— Рубль есть.
— Давай.
Тот поспешно вытащил из кармана рублевку и отдал.
— Иринэ ушла? Подложила все-таки свинью. А какая девочка была! — размечтался Антидзе.
— Ну, пока.
— Привет, — попрощался Антидзе, провожая его глазами. «А какие у него стихи были!», — подумал он, махнул рукой и ушел.
«Что им от меня надо, зачем они напоминают...», — думал пьяница.

— Кто там? — с трудом выговорил он.
— Это я, — донеслось снаружи.
— Оставь меня в покое, я знаю, кто ты, думаешь, не знаю? Не впущу я тебя! — рассердился он, одновременно вжимаясь в стену от страха.
Луна освещала комнату.
— Впустишь.
— Нет, нет, это не ты, тебя вообще нет.
— Помнишь шкатулку, в которой твоя мать хранила украшения; я принесла тебе обломок этой шкатулки.
— Какой обломок?
— На который ты наступил ногой.
— Я пьяница, но ты — сумасшедшая, настоящая сумасшедшая!
— Впусти меня.
— Нет! Хотя, как же тебя впустить, когда тебя нет? — внезапно расхохотался пьяница. — Несчастная, думаешь, ты меня испугаешь? — язвительно сказал он и задрожал еще сильнее.
— В старом шкафчике, который ты считаешь пустым, лежит золото.
Пьяница вскочил. Открыл дверцу шкафчика и начал шарить по полкам.
— Там ничего нет, обманщица несчастная, терпеть тебя не могу. И когда это я так интересовался золотом!
— А как же ты будешь пить?
— Гриша даст.
— Впусти меня.
— Нет, нет, оставь меня...
— Я Иринэ, впусти меня.
— Что ты сказала?
— Я Иринэ.
— Лжешь, — тихо рассмеялся пьяница.
— Я вправду Иринэ.
— Я убью тебя, так и знай.
— Я Иринэ.
Он осторожно подошел к двери и, пугаясь, открыл ее.
Женщина в белом наряде быстро вошла в комнату, подошла к окну и встала спиной к пьянице.
— Иринэ... — тихо проговорил пьяница.
— Тебе плохо?
— Плохо.
— Перестань пить, и я вернусь к тебе.
— Уходи, оставь меня в покое, — неожиданно громко сказал пьяница.
— Помнишь, как мы были вместе?
— Нет. Уходи.
— Я больше не уйду. Я буду с тобой.
Пьяница взглянул на нее, и что-то, похожее на надежду, шевельнулось в нем.
— Правда? — спросил он в страшном сомнении и словно окаменел. Ему казалось, что стоит ему шевельнуть рукой, мигнуть ресницами, приоткрыть губы, как все исчезнет, растает, рассыплется.
— Правда.
Он весь как-то расслабился.
— А я-то, — всполошился он вдруг, — я-то даже свет не зажег, родная моя, сейчас, сейчас... — говорил он, шаря по стенам, — подожди, сейчас, сию минуту, зажгу, господи, спасибо, и ты будешь со мной, родная моя... Да, да, погоди, я найду выключатель. Куда же он подевался, господи... Пьяница обеими руками ощупывал стену, наконец, нашел и включил свет.
Комната была пуста. Он постоял немного у стены. И тут, словно его кинжалом ударили в живот, возникла боль...

...Он с трудом открыл глаза, в них попало солнце, и он опять зажмурился.
— Глаза открыл, — услышал он чей-то голос.
— Нет, закрыты, — сказал другой.
— Вот, открыл, — снова сказал первый.
— Только бы выжил, — сказал совсем другой голос.
Глазам вновь стало больно от солнца. В белой палате сидели три человека. Когда-то они были его друзьями. Он долго разглядывал всех троих, они тоже смотрели на него, не шевелясь. Наконец, один рискнул подняться на ноги.
— Ну, как ты? — спросил он тихо.
Пьяница зажмурился и снова открыл глаза. Тот вздохнул.
— Напугал же ты нас! — попытался он улыбнуться.
— Тебе уже лучше, — сказал второй.
Третий подошел и осторожно сел на койку.
— Мы теперь от тебя ни на шаг... — сказал второй так, как говорят детям, и улыбнулся.
«Какое время...», — подумал он, и глаза наполнились слезами. У тех троих тоже увлажнились веки. Один отошел к окну, чтобы скрыть слезы.
«Давно ли?..» — хотел спросить пьяница, но не мог вымолвить ни звука. Он вдруг смирился с тем, что не сможет ничего сказать.
— Ты Гурама-то узнал? — кивнул один на стоявшего у окна, убедившись, что к пьянице вернулось сознание.
«Где же вы раньше были?!» — думал пьяница, и слезы катились по его щекам.
Тот, что сидел на койке, вытер ему слезы.
— Мы тут тебя прямо завалили докторами, — попытался пошутить тот, кто стоял у окна.
«Где же вы были...» — снова подумал пьяница.
— Иринэ здесь, ждет на улице, позвать? — спросил один.
«Не знаю...» — Пьяница обвел взглядом всех троих.
— Иринэ... — повторил стоявший у окна.
«Пусть войдет...» — подумал пьяница, и дверь открылась. Тот, кто сидел на постели, встал, и на его место села женщина.
«Теперь-то уж, какое время приходить...» — подумал пьяница и сам, как женщина, разрыдался.
— Не бойся, вот увидишь, все будет хорошо,— сказала женщина и поцеловала его в висок.
«Зачем ты приходила...» — думал пьяница и плакал. Потом его снова ударили кинжалом в живот. Все вокруг потемнело. От боли он разодрал на себе белую сорочку. И скончался.

___________________

Перевод с грузинского Александра Златкина