Кот Локи

В 2:47 кот закричал, глядя в пустой угол. Я решил, что он болен. Через неделю я понял, что болен не он.
Началось всё раньше, с бессонницы. Не от плохого здоровья, нет. Просто просыпаешься среди ночи, будто кто-то коснулся твоего лица, лежишь до рассвета и слушаешь тишину. А наутро ходишь пустой, как выпитая банка из-под пива, запах сна остался, но удовольствия никакого. И вот я решил: жениться ради борьбы с бессонницей я не стану. А возьму-ка я кота. Тёплого, урчащего, надёжного. Чем не лекарство?
В приюте «Мокрый нос» мне вынесли худого серого кота с жёлтыми глазами. Волонтёрка почему-то не смотрела на меня, пока говорила.
— Его зовут Локи. Его никто не брал уже полгода. По ночам он кричит. И… знаете, мы замечали, что после его криков в приюте становится легче дышать.
Я рассмеялся. Подумаешь, громкий кот. Громкий — значит здоровый!
Первые три ночи Локи молчал. Лежал у меня на груди, топтал мягкими лапами и урчал, как трактор на холостом ходу. Я уже начал подозревать, что волонтёрка просто хотела спихнуть сложное животное, придумав волшебный воздух.
На четвёртую ночь я проснулся от того, что воздух стал плотным. Как перед грозой, когда нечем дышать. На часах было 2:47. А потом из коридора раздался звук, от которого у меня похолодел затылок.
Это не было мяуканьем. Это был низкий, надрывный, почти человеческий вой. Локи сидел в коридоре и смотрел в пустой угол. Просто в угол, где стояла обувная тумба и висел старый плащ. Смотрел, как смотрят на человека, который вошёл без стука прямо сквозь дверь.
— Ты чего? — спросил я хрипло.
В ответ — ещё один залп. Задребезжали стёкла в серванте.
Утром я полез в интернет: «кот орёт по ночам: причины». Там писали про болезни, течку, одиночество и смену погоды. Ветеринар, который в приюте, сказал же, что Локи здоров как бык, только маленький. Я купил беруши. Не помогло. Потом купил другие, дорогие, с шумоподавлением. Вой проходил сквозь них, как нож сквозь масло.
Дальше было хуже. Теперь я не спал по другой причине. Каждую ночь в 2:47 Локи кричал, я просыпался, а потом проваливался в нечто чёрное, как в колодец. Ни снов, ни картинок. Я ложился в одиннадцать, а в шесть утра открывал глаза с ощущением, что из жизни аккуратно вырезали несколько часов. Через неделю я был похож на зомби: мешки под глазами, дрожь в пальцах и желание придушить пушистого домогателя на мою свободу.
Но странность не давала мне покоя. Почему я не помню этих ночей? И почему именно в те ночи, когда кот надрывался сильнее всего, пустота была глубже?
Я стал включать на ночь диктофон. Хотел показать запись знакомому зоопсихологу.
Утром я прослушал её. Три часа тишины. Моё ровное дыхание. Потом в 2:47 Локи начинает свою песню. Но испугало меня не это. Под криком, как вода под льдом, на записи шептали голоса. Много голосов, старческих, скрипучих. Язык был не русский и не английский: гласные у него звучали как всхлипы, а согласные — как треск сухих веток. Голоса подбирались ближе, становились сильнее. Скрипнула половица у кровати, хотя я спал один. А потом Локи брал новую ноту, и голоса взрывались помехами, шипели, отступали. И так — несколько заходов за ночь.
В следующие сутки я сидел в гостиной с рюмкой, не решаясь зайти в спальню. Локи устроился на подоконнике и умывался. Иногда бросал на меня взгляд: «Ну чего ты, дурак, сам не видишь, что ли?»
— Локи, — прошептал я. — Здесь кто-то есть?
Кот моргнул. Медленно, осознанно. Спрыгнул с подоконника, подошёл к двери в спальню и вонзил когти в щель между дверью и косяком. Щепки полетели. Я распахнул дверь: пусто. Но Локи замер, спина дугой, и зашипел долго и протяжно, как проколотая шина.
Я понял, что он не спасал меня от шума. Он спасал меня от того, чего я не вижу.

К бабке я поехал на следующий день. Не к гадалке, упаси бог. Мой дед был лесником, бабушка Настя — знахаркой, и она всегда говорила, что мир не двухслойный, а многослойный, как луковица. Я рассказал ей про кота, про вой, про провалы в ночи. Она слушала молча, а потом принесла из чулана старое зеркальце в чёрной оправе с потемневшей амальгамой.
— Это сонные мороки, — сказала она. — Они едят то, что ты недоспал. Сны твои, тепло твоё. По капле. А кот их чует и ненавидит, вот и кричит. Остальное сам увидишь.
— Как увижу?
— Ляжешь. Когда он начнёт, откроешь глаза и посмотришь в зеркальце. Только не дёргайся. Увидят, что ты видишь — и пожалеешь.
— Почему пожалею?
— Потому что увидел — значит, не развидишь. Всё, иди.
Я хотел спросить её, что за странное слово — развидишь, но она уже отвернулась к печке. Старые знахарки не любят объяснять дважды.
В ту ночь я положил зеркальце на тумбочку так, чтобы, скосив глаза, видеть пространство над собой, не двигаясь. Локи начал в 2:47. Сначала негромко, пробным «Мрряу?» Потом громче.
Я открыл глаза, посмотрел в зеркало, и чуть не закричал.
Их было шестеро. Пятеро склонились надо мной, как воронки тумана, и у них были лица. Неправильные: рты на лбу, глаза на подбородках. Шестая, самая большая, нависла прямо над моим лицом, и в ней раскрывалась беззвучная дыра. Оттуда тянулась тонкая, как паутина, серебряная нить. Мой сон. Моё тепло. Второй конец нити уходил мне прямо в грудь.
Они не знали, что я проснулся. Они были заняты. Локи сидел в ногах кровати, и всё его тело вибрировало, как натянутая струна. Видимо, он видел их каждую ночь. А когда нить натягивалась, вступал в бой.
«МЯЯЯУ-У-У-ФФФ-РРР!»
Шестая дёрнулась, нить истончилась. Остальные пятеро зашипели тем самым шёпотом с диктофона и бросились не на меня, а на кота.
И тут я не выдержал. Я шевельнулся. Сел на кровати, потому что лежать и смотреть, как они рвут на части моего кота, оказалось невозможно.
Зеркальце упало на пол. Мороки разом повернулись ко мне, и туман сполз с их лиц, как простыня. Каждое лицо было моим. Но искажённым: одно плакало, другое хохотало до судорог, третье застыло в немом крике. И я вдруг узнал их. Это не просто лица. Это были мои ночи. Тот я, что в три часа ночи считал долги. Тот, что шутил, лишь бы не признаться себе, как ему одиноко. И тот, что так ни разу и не закричал.
— Ты нас видишь, — сказала главная. Голос звучал не снаружи, а прямо в голове. — Что ж. Теперь мы будем приходить, пока ты видишь.
Она бросилась на меня.
И тогда Локи закричал в последний раз. Я не знал, что живое существо весом в четыре килограмма способно на такое. Это уже не было мяуканьем. Лопнула лампочка в люстре, и зеркальце на полу хрустнуло, будто на него наступили сапогом. Мороки разлетелись на клочья тишины. Главная осыпалась серебряными хлопьями у меня на глазах, а нить в груди лопнула, как струна, и вернулась обратно комком жара. Подкатила тошнота, а потом пришла невероятная лёгкость.
Я выдохнул, потерял сознание и впервые за месяц увидел сон. Нормальный, глупый сон про то, как я забыл выключить утюг.
Утром Локи сидел на подушке и деловито умывался. Ни зеркала, ни осколков. Только в щели паркета застряла серебряная ниточка. Я хотел взять её пальцами, но она рассыпалась в пыль.
Я решил, что на этом всё кончилось. Ошибся, конечно. Умываясь, я краем глаза заметил в углу ванной складку темноты, которой там быть не могло. Зажмурился. Открыл. Она была на месте. Не развидишь, сказала бабушка Настя. Она никогда не бросала слов на ветер.
С тех пор прошёл год. Сны вернулись, и у меня снова бывают глупые ночи. Локи по-прежнему кричит в 2:47, а иногда и в другое время, когда ему вздумается. Но теперь я просыпаюсь вместе с ним без паники.
В прошлую среду, в 3:15, у шкафа начала сгущаться тень. Большая, чёрная, без формы, голодная до отчаяния. Раньше Локи орал вслепую, куда придётся. Теперь я лежал и смотрел на неё открытыми глазами, не шевелясь, и она знала, что я смотрю.
— Левее, — прошептал я. — За шкафом.
Кот коротко глянул на меня, и мне показалось, что он кивнул. Потом набрал воздуха.
Тень лопнула с треском рвущейся ткани. Утром я купил коту банку лучшего тунца и взял его на руки.
— Спасибо, брат.
Локи прищурился, выпустил когти, будто пожимая мне руку, и убрал их обратно.
Я часто думаю об этом. Он видел их с первого дня и ничего не мог мне объяснить, только кричать. А я просто затыкал уши. Покупал беруши, искал причины в интернете, злился. Сколько вокруг нас такого, что кричит нам в ночи, пока мы старательно не слышим? И что нужно сделать, чтобы, наконец, открыть глаза и посмотреть, пока не поздно?