Новелла третья. Поэт на винокурне

Из истории Правительствующего Сената

Новелла третья. Поэт на винокурне, или Латинский щит империи

Место действия: Белорусские губернии Российской империи.

Время действия: 1800 год.



Сцена I. Стихи подождут, Белоруссия пухнет от голода

Если первые две новеллы нашего цикла были плутовскими комедиями, то третья — это чистокровная драма. Драма о том, что происходит, когда в отлаженный механизм сенатского собеса случайно залетает горящий метеор человеческой чести и искреннего идеализма.

В 1800 году император Павел I, чей характер отличался крайней непредсказуемостью и вспышками яростного поиска справедливости, получает страшные доклады: присоединенные к империи белорусские земли охвачены жутким голодом. Крестьяне умирают целыми деревнями, а местная администрация шлет в Петербург благостные отчеты, в которых все списывает на «неурожай и капризы погоды».

Павел I решает отправить туда ревизора, которого невозможно подкупить. Выбор падает на сенатора Гавриила Романовича Державина.

К этому моменту Державин — уже живой классик, первый поэт империи, автор громоподобных од и, что гораздо важнее для нашего сюжета, человек бешеного, взрывного темперамента. Он искренне верил, что законы пишутся для того, чтобы их исполнять, а сенаторский мундир обязывает защищать сирых и обиженных.

Державин собрал чемоданы, взял гусиные перья и помчался на западную границу. Поэзия закончилась, начиналась проза имперского ада.


Сцена II. Экономика сивушного геноцида

Прибыв на место, Державин обомлел от масштабов катастрофы. Хлеба в губерниях действительно не было, но «капризы погоды» оказались ни при чем. Поэт-сенатор вскрыл поразительную по цинизму экономическую схему, которую построила местная элита — польские графы, бароны и шляхта.

Схема работала как швейцарские часы:

Монополия на зерно: помещики отбирали у крестьян подчистую весь урожай, оставляя людей на грани голодной смерти.

Жидкое золото: вместо того чтобы раздать зерно голодающим или продать его на муку, шляхтичи везли его на свои многочисленные винокурни. Там зерно превращалось в дешевую водку — сивуху.

Кредитное рабство: помещики принудительно отдавали эту водку в арендованные шинки (кабаки). Крестьянам, у которых не было ни крошки хлеба, водку в этих шинках наливали… в долг. Под залог будущего урожая, скота, одежды и самой жизни.

Белорусская деревня превратилась в хтонический вертеп: опухшие от голода люди, запертые в долговую кабалу к кабатчикам, умирали под заборами винокурен, пока графы в своих дворцах устраивали балы на «пьяные» деньги.

Державин, чей поэтический гений всегда питал слабость к масштабным образам, пришел в неописуемую ярость. Он включил режим «яростного прокурора» и начал действовать вопреки всем негласным сенатским правилам.

За считанные недели Державин:

1. Лично опечатал десятки винокурен, остановив производство алкоголя.

2. Реквизировал скрытые запасы зерна у графов и организовал раздачу хлеба голодающим.

3. Написал революционное для своего времени «Мнение» — проект закона, который запрещал помещикам продавать крестьянам водку в долг и жестко ограничивал их власть.

4. Составил расстрельный список высшей шляхты с требованием отдать их под суд за умышленное истребление подданных империи.

Державин торжествовал. Он отправил этот гигантский, подробнейший доклад в Санкт-Петербург, в Правительствующий Сенат. Поэт ждал, что со дня на день прискачут фельдъегери, привезут ордера на аресты графов-капиталистов, а Сенат прогремит указом о спасении Белоруссии.

Но Гавриил Романович забыл, в каком ведомстве он служит.


Сцена III. Бумажная подушка Сената

Доклад Державина упал в недра сенатских департаментов с мягким, едва слышным шлепком. И наступила тишина.

Польские графы, чьи имена Державин так неосмотрительно вписал в свои расстрельные списки, были далеко не глупы. Они не стали устраивать бунты. Они просто отправили курьеров в Петербург. Выяснилось, что у каждого второго шляхтича племянник, кузен или близкий друг сидит в тех самых соседних сенатских креслах, где решались судьбы империи.

Сенат не стал спорить с великим поэтом. Они не сказали ему, что он не прав. Система поступила гораздо изощреннее — она применила тактику «бумажного удушения».

Державину, который все еще мерз в белорусских деревнях среди умирающих крестьян, начали приходить официальные курьерские депеши из Петербурга. Сенат завалил его методическими запросами такой разрушительной скуки, что они могли бы потушить любой революционный пожар:

«Уважаемый сенатор Гавриил Романович! В присланном вами реестре винокурен графа Потоцкого обнаружена канцелярская небрежность. Имена и титулы шляхты указаны на русском наречии, в то время как по закону требуется их полная латинская транскрипция с приложением родовых гербов. Без латыни Сенат не может идентифицировать правосубъектность обвиняемых».

«Просим предоставить межевые карты на каждый кабак с указанием точного расстояния в саженях от ближайшей церкви».

«Уведомляем, что форма №4 по учету недоимок заполнена чернилами неустановленного образца. Просим переписать весь трехтомный отчет заново».

Державина буквально привязали к письменному столу. Вместо того чтобы спасать людей и ловить воров, великий поэт империи был вынужден сидеть при свече и переписывать польские фамилии латинскими буквами, сверяя гербы. Каждое его пламенное письмо о том, что «люди мрут!», Сенат хладнокровно возвращал с припиской: «Принято к сведению. Ждем исправления латинских транскрипций».


Сцена IV. Поражение поэта и торжество статуса-кво

Это был полный крах идеалиста. Великий Державин, перед грозным словом которого трепетали царедворцы, оказался абсолютно бессилен против латинского алфавита и канцелярских скрепок. Он понял, что Сенату не нужна сытая и процветающая Белоруссия. Сенату нужен покой. Ему нужно, чтобы формы были заполнены правильно, а интересы уважаемых людей в Петербурге не пострадали.

Державин не выдержал. Его бурное здоровье подорвалось, он плюнул на ревизию, швырнул гусиные перья и уехал в свое имение Званка — писать стихи о тщете всего сущего и бренности человеческих законов.

Итог ревизии Державина:

По итогам этой грандиозной проверки Сенат не наказал ни одного польского графа. Винокурни вскоре снова заработали на полную мощность, а крестьяне продолжили пить сивуху в долг. Зато в архивах Сената появилась потрясающая, идеально оформленная папка. Все фамилии шляхты там были выведены каллиграфическим почерком, строго на латыни. Документ был безупречен.

Сенат защитил систему. Он доказал, что его главная функция — не творить справедливость, а следить за тем, чтобы машина бюрократии работала без сбоев, перемалывая в своих шестеренках любые попытки живых людей что-то изменить.