В четвертом купе четвертого вагона фирменного поезда номер 056М – «Урал», следующего по маршруту Москва – Екатеринбург, собралась довольно пёстрая компания. Четверо мужчин разного возраста, с разным житейским опытом и разные по темпераменту, абсолютно по-разному одетые, были тем не менее одной, пытавшейся сплотиться по пути до конечной точки своего путешествия, командой.
Крупный, солидный господин, сидевший во главе стола – где бы он не сел, там автоматически и устанавливалось «центральное место» – достаточно известный в бизнес-кругах предприниматель Игорь Александрович Антипин, был организатором и предводителем этой пёстрой компании.
Справа, рядом с ним, его друг и вечный спутник – немолодой, молчаливый Фёдор Долматов. Когда-то, в 90-е, он стал случайным свидетелем расстрела автомобиля Игоря Александровича, помог ему раненому выбраться из горящего автомобиля, и довёз истекающего кровью бизнесмена до больницы. И хотя в дальнейшем Фёдор неоднократно отказывался от предложений Антипина войти в его бизнес, он всегда был готов составить ему компанию во всех его авантюрных приключениях – будь то сплав по бурной речушке в глухой тайге или поиск заброшенных черных золотоносных приисков в верховьях Лозьвы.
Надо сказать, Антипин, при всей внешней размеренности его обычной жизни, был законченным адреналинщиком, охотником за древними артефактами, а лучше – древними сокровищами. В минуты алкогольных откровений где-нибудь в деревенской баньке, после очередного такого похода, Фёдор своего друга иначе как «Индиана Джонс» не называл.
Самым молодым в компании был Артём Козырев – студент режиссерского факультета Института культуры, больше всего в жизни мечтавший о работе в большом кино. Не сумев поступить в какой-нибудь из ведущих ВУЗов, сразу открывающих ему дверь на центральные киностудии, он старался сделать себе имя за счёт трэвел-блога, посвященного самым экстремальным путешествиям. Пока самым экстремальным для него было путешествие по Золотому кольцу, во время которого у его автомобиля отлетело переднее левое колесо и ему пришлось испытать несколько неприятных секунд экстремального торможения. Которые, впрочем, так и не попали в хронику его блога. Пришлось довольствоваться рассказом «о том, как это было».
Последним в компании искателей приключений был Константин Северов – охотник, получивший известность тем, что ввязывался в любое дело, сулившее большие деньги. «Тёмная лошадка» это компании, он не любил рассказывать о своём прошлом, в итоге компаньоны решили, что Северов скорее всего бывший «сиделец». Впрочем, об этом свидетельствовали и многочисленные синие наколки, щедро разбросанные по его телу.
Вот такая пёстрая компания уже шестой час ехала в купе, дорогого поезда, радующего пассажиров свежим постельным бельём, дорожными наборами, свежей прессой, и дополнительным рационом питания. Проводница, по просьбе Антипина уже дважды приносила из ресторана (а может и из личных запасов) спиртное. Артём, получив доступ к мультимедийному порталу «Попутчик», знакомился с новинками мировой киноиндустрии. Ехали, выпивали, доедали куры гриль, приобретенные предводителем на Казанском вокзале, выходили курить на каждой более-менее долгой остановке, но к разговору о цели поездки так и не перешли. Все, кроме Игоря Антипина, знали только одно – «едем на Урал, на заброшенном прииске будем искать золото».
***
Наконец, когда третья порожняя бутылка из-под водки глухо брякнула в мусорный пакет, Антипин попросил всеобщего внимания и начал инструктаж:
– Во-первых всем спасибо, что согласились войти в мою экспедицию, даже не зная подробностей путешествия. Место куда мы едем, скорее всего сможет каждому из нас дать всё то, о чём он мечтает: деньги, известность…, – Антипин выразительно взглянул на Артёма, – … острые ощущения.
Выдержал достаточно долгую паузу, как бы давая каждому из присутствующих возможность прочувствовать сказанное им, и, глубоко выдохнув, продолжил:
– Путешествие не из простых. После приезда в Екатеринбург, последняя ночь в цивилизации. С утра едем до Кытлыма – договорился с местным партнером по бизнесу отвезет. Там снова ночёвка. Встречаемся с проводником. Ты, Федя, его знаешь – Килим из ушминских манси. Потом двухдневный переход до урочища Растесс….
– Что там? – угрюмо буркнул Северов.
– А вот там, как раз, исполнение всех ваших желаний. Заброшенный посёлок золотоискателей. По слухам, там в самом посёлке и вокруг него закопано столько золота, что вывозить придется несколькими внедорожниками.
– Постой, – прервал друга Фёдор, – То есть до туда всё-таки дорога есть? Зачем мы пешим ходом добираемся? Да ещё окольными путями….
– Дорога есть. По Пермской области, по старой Бабиновской дороге можно на внедорожнике добраться. Но слишком на виду будет наша экспедиция, если мы туда на внедорожниках со всем скрабом ломанём. Однозначно – обратно уже будут поджидать нас те, кто сами не решаются в те места соваться. Другое дело – пара пустых внедорожников, которые просто решили погонять по бездорожью наперегонки. А уже когда загрузим золотишко, никто не сумеет нас перехватить. Не успеет.
– А почему туда? Можно же было, как в прошлый раз, севернее Ивделя, по Лозьве и её притокам – настоящая золотая страна. И Килим-ики не надо никуда ехать – в своих местах он каждую кочку знает.
– Федя! Ты же меня сто лет знаешь. Ну не интересно мне второй раз повторяться. Да и по оценкам знающих людей в Растессе поинтересней будет и всё в одном месте лежит – найди и забери. А у мансюшки нашего в Кытлыме сын с невесткой на метеостанции – все равно к ним собирался. И места те знает не хуже родной Лозьвы.
– Я манси не доверяю, – угрюмо встрял Северов, – Дятловцев сгубили, хотя никто этого признавать не хочет. Ваши же – ушминские руку приложили.
– Костя, давай не будем придерживаться конспирологических теорий, – Антипин любил манси и доверял им, – Все давно решили, что виновата лавина. Один ты своих расистских версий придерживаешься.
– Я не расист. Просто не доверяю…
– И ещё – немаловажно: пешком трое суток идти. Если Килим нас поведёт, у него в устье Кырьи, лодка припрятана, сможем по воде сутки сэкономить. В октябре на Урале каждый день нас к зиме приближает. Чем быстрее доберемся – тем лучше. Машину по Garmin inReach вызову и уже через пять дней будем в Москве в дорогом ресторане праздновать!
– Растесс? – Артём поднял голову от планшета, в котором последнее время что-то усердно выискивал, – Это же наш российский Роанок!
– Что ещё, на хрен, за Роанок?! – Северов, перенасыщенный информацией, хотел продолжить трапезу и смириться с тем, что уже знает.
– Это английская колония на одноимённом острове у побережья нынешней Северной Каролины. Её ещё называют «Потерянной колонией». Однажды её нашли полностью опустевшей: дома стоят, вещи на месте, но людей нет. Люди исчезли, будто растворились. В Растессе тоже осталсь дома, вещи, даже свежеприготовленная еда на столе и тишина.
– Тёма, не наводи хмури! – Антипин устало отмахнулся рукой от студента, другой рукой уже по новой наполняя стаканы водкой, – Хватает мне одного конспиролога…. Мало ли почему люди перестают в деревнях жить, тем более так далеко от цивилизации находящихся. Там сначала школу перевели на режим начальной – родителям пришлось возить детей в соседний посёлок. Потом закрыли медпункт, клуб, а финальной точкой стало закрытие единственного магазина. А тут ещё колония-поселение неподалёку. Из неё сбегали люди, которые по пути грабили дома в Растессе. Вот и уехали оттуда люди, а золотишко пока в земле!
– Давайте уже выпьем за исход нашего безнадёжного дела, и снова нальём, – Северову не терпелось погрузиться в алкогольную нирвану.
– Тьфу на тебя, – отмахнулся Фёдор – За успех не пьют. Давайте просто за нас!
Тост был поддержан, и «подготовка» к экспедиции продолжилась неспешными возлияниями и разговорами ни о чём.
***
Заснули как-то разом, устав от разговоров и тревожных мыслей. Свет в вагоне мигнул и переключился на ночной режим. Расползлись по полкам и практически сразу отключились под стук колёс.
Каждому снилось своё. Антипов, дважды за вечер, названный Фёдором «Индианой», участвовал в каких-то невероятных приключениях с погонями, перестрелками, горой золота и конечно же спасённой золотоволосой красавицей, подозрительно похожей на его новую секретаршу Верочку.
Фёдору снились Камчатские сопки. Однажды побывав в этих заповедных местах, он стал фанатом этой «границы миров» с её вулканами, гейзерами, теплыми камнями под ногами и ледяным пронизывающим ветром, разрывающим тело на миллионы малюсеньких игл. Долматов улыбался во сне, получив возможность вернуться туда снова, пусть даже лишь в своих грёзах.
Северов спал неспокойно. Закрытый от собственных снов, он не понимал происходящего в его подсознании. Не различал. Лишь изредка хмурился и мелко подёргивал правой ногой.
Зато Артёму снился широкоформатный полноэкранный красочный сон: будто он – капитан Джон Уайт, уезжавший за припасами в Англию, возвращается в Роанок. Колония опустела. В его доме нет жены и дочки, родившейся уже здесь, в Новой Англии. Только на столбе перед входом вырезано слово CROATOAN. Так называлось дружественное индейское племя на соседнем острове. Никаких следов насилия, никаких тел. Он даже бросился искать своих земляков на соседнем острове. Но всё было напрасно. В этот момент его резко выбросило из сна – он сел на полке, тяжело дыша, в холодном поту, ещё секунду не понимая, где он: в Новой Англии или в купе фирменного поезда, несущегося по уральской тайге.
***
Следующий день проспали до полудня. Или пролежали с открытыми глазами, глядя в потолок вагона, не решаясь возвращаться в ожидающую их неизвестность. Встали разом по команде Антипина. Приступили к обеду, во время которого вожак объявил о «сухом законе», который продлиться до окончания экспедиции. Только Северов высказал недовольство по этому поводу, что-то проворчав про то, что «хотя бы подлечиться разрешил».
Подъехали к Екатеринбургу. Поезд замедлился, и стук колёс стал другим – не тем убаюкивающим ритмом, к которому они привыкли за сутки, а каким-то суетливым, городским. За окном потянулись бесконечные пакгаузы, серые заборы, ржавые стрелки, а потом вдруг – вокзал. Он навалился на них всей своей тяжестью: высокий, строгий, будто специально построенный так, чтобы напоминать: вы приехали, но здесь вам не рады, здесь все спешат.
– Ну вот, – Антипин первым подхватил огромную тяжелую сумку-рюкзак, – последняя ночь в цивилизации. Завтра начнём считать каждый глоток воды.
Они вышли на перрон – и сразу попали в поток людей, который тащил их вперёд, не спрашивая, хотят ли они идти. Вокзал дышал: горячим асфальтом, пылью, кофе из ларька, бензином, старыми шпалами и чем-то ещё, чисто уральским – тяжёлым, железным, будто город был сделан не из камня, а из остывшего металла.
Артём достал GoPro камеру, и, закрепив её на нагрудный карман, начал снимать:
– Это очень круто! Это как ворота. Мы ещё здесь, но уже не совсем, – блогер прямо весь светился от счастья, предчувствую кучу крутого эксклюзивного материала.
Северов молчал. Он стоял чуть в стороне, не смешиваясь с толпой, и смотрел не на вокзал, а на выходы, на людей в форме, на камеры над турникетами. Он помнил этот вокзал совсем не таким. Больше сорока лет назад, когда его, совсем молодого мальчишку везли на первую «отсидку», их «вагонзак» поздней ночью остановили на пятнадцатом пути, где под лай собак и команды охраны их сортировали для дальнейшей отправки на зону. За то короткое время, когда ему удалось продышаться свежим уральским воздухом, успел он рассмотреть белое двухэтажное здание вокзала и начавший приобретать современные очертания город. Сегодня Северов смотрел на город и думал: «Я уже был здесь. Только не как гость, не как искатель золота. Тогда я не знал этих мест, не знал троп, не знал проводника. Теперь я знаю больше. Теперь у меня есть план. И если в Растессе и правда есть золото – оно будет моим. Это не просто куш. Это реванш».
Город обступал их плотным кольцом: гудки, объявления по громкой связи, чьи-то крики, смех, торопливые шаги. И среди всего этого шума они вдруг стали тише, собрались – будто почувствовали, что последняя безопасная гавань уже позади, а впереди неизвестность.
Только неугомонный Артём крутился вокруг со своей камерой, что-то восторженно взахлеб рассказывая своим подписчикам, чем немало раздражал всех участников группы.
– Слышь, Тарантино, тебе бы заткнуться хоть на время. Бери уже рюкзак, да тащи на выход, там машина ждет, – скомандовал Антипин.
– Никто за тебя твои семьдесят килограмм нести не будет, – поддержал друга Фёдор.
Парень со вздохом выключил камеру и взвалив на спину неподъёмный груз отправился следом за всеми к поджидающему их внедорожнику.
***
У внедорожника уже ждал угрюмый рыжебородый сорокалетний мужичок.
– Андрей, – коротко представился он, помог загрузить багаж в просторный кузов пикапа, молча дождался пока пассажиры займут свои места, и, резко рванув с места повез экспедицию по вечернему городу к месту их последней цивилизованной ночёвки.
Антипин, сидевший рядом с Андреем на штурманском месте, поначалу пытался разговорить водителя, но тот лишь устало отмахивался: «Потом поговорим, настроения нет…», и напряженно глядел на дорогу. В итоге доехали в скорбном молчании.
Гостевой дом «Дэйли Хоум» располагался на севере Уралмаша в частном секторе. Двухэтажный дом внешне не обещал комфортного отдыха, но внутри оказался весьма уютным и гостеприимным заведением. Партнёры по экспедиции разбрелись по номерам. И уже через час затихли, погрузившись в глубокий сон. Завтра предстоял ранний подъем и долгий путь до Кытлыма.
***
Андрей появился на парковке гостевого дома, как и договаривались, ровно в семь утра. На этот раз в благодушном настроении, он шутками подгонял заспанных искателей приключений, помогая загрузить огромные рюкзаки в багажник пикапа.
– Как можно быть таким радостным в пять утра, – ворчал для своих подписчиков Артём.
– Это в ленивой Москве пять часов утра! – усмехнулся Антипин, заглянув в кадр к блогеру, – А Екатеринбург уже живет полной жизнью. Гоним в Кытлым!
Загрузились, рассевшись по местам, сразу выехали на Серовский тракт. Совсем немного времени по трассе, и вот уже за окном замелькали живописные виды уральского леса. Каменные палатки, кривые сосны и черные стволы одетых в желтое осин.
– Конечный пункт нашего автопробега – посёлок Кытлым, – вещал в камеру блогер, – Самая простая, но атмосферная легенда о названии посёлка связывают с мансийским «котьль». Сто переводится, как «средний», но в народе прижилась версия про «котёл». Долина, где стоит посёлок со всех сторон окружена горами, будто чаша. Существует поверье, что, если кричать в этой долине, звук не уходит, а крутится внутри, место «не отпускает» голос. Кытлым появился на волне добычи платины и золота. Среди местных ходят легенды про «духов прииска», которые не любит жадных и наказывает тех, кто ищет только золото, и не уважает горы. Рассказывают так же про быстро перемещающиеся зелёные объекты, которые исчезали, если пытаться их сфотографировать. Что служит почвой для рассказов про НЛО….
– Ну, началась конспирология, – рассмеялся водитель, – на самом деле все легенды, как мне кажется, придумали манси, которые считают Северный Урал местом силы, а Конжаковский и Косьвинский камни — священными горами.
– Подтверждаю, – присоединился Антипин, – Не любят они пришлых. А ещё военный объект в Косьвинском Камне, который тоннелями пронизал весь массив горы, вот и происходят аномалии, которые проще всего выдать за присутствие духов или НЛО – кому что больше нравится.
– Кстати, если интересуют легенды про духов гор, напомню о грозном хозяине Конжаковского Камня, – продолжил Андрей, – Великан с гигантскими каменными ступнями и железными кулаками. Одним махом он переступал через Уральский хребет, навещая великанов по ту сторону. Ударял кулаками над тайгой — и гремел гром, с гор сыпались камни, замертво падали кедры. И никто не мог справиться с великаном. В конце концов он зарылся в глубь горы и окаменел, потому что люди пришли с огненными стрелами и шумом, а великан не вынес суеты.
– А мне больше нравится легенда об уральском драконе Ялпын-Уе, священном змее, – продолжил Артём, – Это гигантская змея из мансийского фольклора. Живёт в воде и близ неё — в болотах, озёрах, лесных реках. Но спит только на дереве, не на земле. После ночёвки на стволе остаются следы от чешуи. Нападает и убивает охотников и их собак, подманивая криками животных. Если получится убить его, не умирает, а превращается в камень-аммонит.
– Ну хватит нести чушь, – вдруг возмутился, дремавший до этого времени, Северов, – Бывал я тут. Обычный лес, хотя и дремучий. А все легенды – это так…, для развлечения зуммеров.
– Тем не менее, местные легенды древнее Библии, – вступился за блогера Антипин, – Мансийский миф о всемирном потопе не упоминает Кавказских гор, а привязан к Северному Уралу. Когда огненная кипящая вода стала подниматься, последние манси спасались на вершинах Уральских гор. Когда остался последний островок суши и последняя пара людей, потоп начал отступать. Выжившие продолжили род, а одну из вершин назвали Холатчахль – «гора мёртвых», в память о погибших.
– Тот самый Холатчахль, у которого погибли Дятловцы?
– Именно!
– Я же говорю – манси их сгубили, а чтоб от себя подозрения отвести, напридумывали легенд, – проворчал Северов.
Замолчали, задумавшись каждый о своём. Напряженное молчание нарушил Долматов, до этого молча вглядывающийся в глубину Уральского леса:
– А хотите я свою версию расскажу, почему гибнут пришлые?
– Очень интересно, – Артём развернул свою камеру в сторону Фёдора, стараясь уместить в кадр мелькающий за окном лес.
– Мис-нэ, лесная женщина их сгубила. Там, куда не ступала нога современного человека, живут лесные люди «мис». Они произошли от менквов, древних великанов. Живут в богатых, обложенных мехами жилищах, охотятся с ручными медведями или соболями. Женщины мис очень привлекательны и могут подарить охотнику «персональное охотничье счастье». Если встретить Мис-нэ, всё в жизни поменяется, и не всегда к лучшему. Потому что не знают современные люди обычаев и законов этих древних мест. А мис терпеть не могут, если кто-то тревожит местных духов. Думаете, почему в последнее время так много медведей стало к людям выходить? – переждал, пока вопросительный взгляд появится в глазах каждого из слушателей, продолжил, – Потому-что медведь – священное животное. Не просто зверь, а божественное существо, учитель, приходящий с неба. Если выходит медведь к людям – значит хочет сказать им, что что-то не так они делают, не правильно живут….
– Да прекратите вы уже, страху нагонять, – Северов, несмотря на свой скептицизм, очень близко к сердцу принял рассказы попутчиков, – Давайте уже остановимся, перекурим. И дальше без ваших сказок поедем. Серьёзное дело предстоит, а вам лишь бы зуммеров развлекать….
***
Через час тряски по грунтовке, дорога вынырнула на короткий прямой участок, и пикап будто выдохнул, разогнавшись чуть бодрее. Артём снова включил камеру, ловя мелькающие за окном стволы, Антипин с Долматовым делились воспоминаниями о прошлых вылазках, Северов пытался дремать, не особо интересуясь делами окружающих. Вдруг Андрей резко сбросил скорость и остановил машину.
– Что встали? — буркнул Северов, приоткрывая глаза. – Тут даже обочины нормальной нет.
– Смотри, – Андрей кивнул на обочину, где среди рыжей травы и сухих веток лежал крупный камень, почти круглый, будто отполированный. Рядом с ним, прямо на земле, кто-то выложил из мелких камешков аккуратный круг. Внутри круга – три короткие палочки, сложенные треугольником.
– Кто-то из местных метку оставил, – пробормотал Антипин, наклоняясь ближе к лобовому стеклу.
– О, «Ведьма из Блэр» начинается! – Артём уже возбуждённо тянулся с камерой к окну.
Андрей молча потянулся к бардачку, вышел, подошёл к кругу и положил рядом с камнями половинку шоколадного батончика.
– Ты чего делаешь? – не выдержал Северов, – Мы не на пикнике.
– Это не для пикника, – спокойно ответил Андрей, возвращаясь на водительское место, – Это чтобы место знало: мы не с пустыми руками. Тут не любят, когда идут просто так, ради любопытства или золота.
– Да ты серьёзно? – Северов фыркнул, но в голосе уже не было прежней уверенности, – Ты ещё в пояс поклонись и деревья начни целовать….
– Не надо, – тихо произнёс Андрей, – Здесь свои законы. Лес не любит, когда над ним смеются.
Он вернулся в машину с места, и они поехали дальше. Проехали этот камень, и в салоне наступила тишина. Не расслабленная, но настороженная. Даже Артём убрал камеру и напряженно смотрел в окно.
Через двадцать минут дорога пошла под уклон, и перед ними открылась долина, о которой говорил блогер. Со всех сторон её обступали тёмные громады гор, как края гигантского котла. Солнце пробилось сквозь облака, и на склонах вспыхнули жёлтые пятна осин, резко контрастируя с тёмной хвоей сосен.
– Вот и Кытлым, – выдохнул Андрей, – Смотрите, как горы держат долину. Не выпускают.
– Красиво, – тихо согласился Долматов, – Но… будто слишком правильно всё. Как на открытке.
Артём не удержался и, едва пикап остановился у обочины, выскочил наружу. Он сделал несколько шагов вниз по склону, туда, где трава была особенно высокой, и громко крикнул:
– Эй! Кытлым! Мы приехали!
Эхо подхватило голос, но вместо того, чтобы улететь в горы и затихнуть, звук будто спружинил от склонов и вернулся обратно, ударив по ушам с неожиданной силой. Артём даже отшатнулся.
– Ну вот, – усмехнулся Андрей, выходя из машины следом, – Убедился? Голос не уходит. Место его держит.
Северов выбрался последним, хмуро огляделся и потянулся за сигаретами. Но, так и не закурив, замер. Где-то совсем рядом, за кустами, хрустнула ветка. Звук был чёткий, тяжёлый. Все замерли. Хруст повторился.
– Лось, наверное, – неуверенно протянул Антипин.
– Лоси не ходят по курумнику, – тихо ответил Фёдор, – Они держатся низин. А тут камни.
Снова хруст. И ещё один. Теперь уже ближе. Долматов медленно поднял голову и посмотрел туда, где склон уходил вверх, теряясь в тени деревьев.
– Смотрите, – прошептал он, – на той стороне, у большого валуна… тень.
– Там не просто тень, а будто силуэт человека. Он просто стоит и смотрит, – Андрей прищурился, вглядываясь в даль, – Это не человек, – сказал он наконец. – Это знак, что вы уже не одни.
И в тот же момент из-за поворота дороги, откуда они только что приехали, донёсся ещё один звук – такой же хруст веток, только теперь он звучал так, будто кто-то шёл прямо на них.
***
Из-за деревьев на обочину дороги вышел молодой манси, одетый в глухую суконную накидку лузан с капюшоном и многочисленными карманами. На ногах тёплые кисы из оленей шкуры, украшены меховой мозаикой и аппликацией из цветного сукна. Широкий кожаный пояс, украшенный костяными и металлическими бляшками, был увешан разнообразными мешочками, ножнами для ножа и кожаными футлярами для боеприпасов. Длинные чёрные волосы были заплетены в две тугие косы, затянутые красным шнурком. За спиной карабин. Оберег из огромного медвежьего клыка грозно белел на груди юноши.
– Паща олэн, Игорь Александрович! – приветствовал охотник Антипина, – Меня зовут Кулькатли. Я сын Килим-ики. Отец попросил меня вас встретить и проводить на метеостанцию. Он не здоров. Сам пока не может.
– Надеюсь, ничего серьезного? – поинтересовался Антипин, пожимая руку юноше.
– Медведь цапнул за ногу. Успел до того, как пристрелили.
– А он сможет нас до места проводить, – встревожился Долматов.
– Он на метеостанции останется с Альвой, моей женой. Я поведу, – словно подвел черту Кулькатли, – Сейчас идём на станцию, тут напрямую недалеко – минут двадцать пешком. Поужинаем, переночуем. А с утра выдвинемся.
Разгрузили пикап, поблагодарили Андрея, который поторопился отправится в обратный путь, и сгибаясь под тяжестью сумок и рюкзаков, двинулись вслед за проводником. Северов попытался взвалить один из своих баулов на Кулькатли, но получил молчаливый отказ, сопровождающийся взглядом, отбивающим всякую охоту настаивать.
Как и обещал юноша, через двадцать минут ходьбы по едва заметной тропе, вышли на поляну, посереди которой стояла почерневшая от времени приземистая изба. Окна с двойными рамами и прокладками из войлока с промазанными замазкой, щелями. У двери стояли камусные лыжи с ремешками из сыромятной кожи, пахнущие лесом и зверем. Долматов жадно втянул носом знакомые запахи. К запахам охоты примешались ароматные запахи сухих трав из мешочка, висящего у входа. Артем протянул руку к мешочку, но был остановлен рукой Кулькатли.
– Нельзя, – пресёк он, – Это – оберег, чтобы «держать злых духов подальше от порога».
Рядом с избой – небольшой сруб на сваях. «Лабаз – для хранения продуктов», – пояснил Далматов. Бензиновый генератор негромко гудел неподалёку.
Чуть в стороне уличная печь для выпекания хлеба и приготовления пищи. Около печи хлопотала молодая женщина в суконной накидке, но в отличии от одежды юноши, богато украшенной меховой мозаикой, бисерным шитьем и литыми оловянными бляшками. Голову покрывал большой цветастый шелковый платок с бахромой. Две черные косы, выглядывающие из-под платка, были украшены сплетенными из шерстяных шнурков и лент, перевитых цепочками с кольцами и бляшками, ложными косами.
– Альва, моя жена, – представил Кулькатли, – Мешать не надо. Еду готовит. Пойдём в избу. Отец ждёт, – и, заметив Артёма, что-то восторженно вещающего на камеру, добавил, обращаясь к нему, – В лесу надо молчать. В избе не снимать.
Вслед за проводником вошли в избу. Шедший последним Северов, плотоядно взглянул на женщину и пробормотал:
– Аппетитная бабёнка. Я бы от мансятинки не отказался…, – Но наткнувшись на свирепый взгляд Антипина, резко замолчал, уйдя в себя.
В старой избе с невысоким потолком вдоль стен стояло несколько грубо сколоченных нар, у окна рабочий стол. На нём журнал наблюдений с непонятными значками и цифрами, барограф и термограф с бумажной лентой. На барабане медленно крутилась лента, на которой из-под пера выползала кривая линия. В деревянном, покрытом желтым лаком ящике – анемометр с крыльчаткой. Психрометр с двумя термометрами. Рядом — маленькая бутылочка дистиллированной воды.
Посреди избы – печь-«буржуйка» с закопчённым кожухом. В помещении пахло углём и дымом. На верёвках над печью висели рукавицы, носки, камусные стельки. Запах шерсти и дыма смешивался – узнаваемый, но чуждый для городских искателей.
На дальних от дверей нарах лежал старик в дорогом охотничьем костюме с перевязанной ногой. Заметив гостей, тут же попытался подняться, но был остановлен поспешившим к нему Антипиным:
– Паща олэн, Килим-ики! – приветствовал старика Игорь. Поздоровались и остальные. По очереди пожали руку, слегка склонив голову из уважения к годам и мудрости.
– Оставь церемонии, Игорь, – усмехнулся старик, – Я тебя уже второй десяток лет знаю. В этот раз тебя проводить не получится. Пришлось устроить внеочередной медвежий праздник. Местные попросили помочь – медведь скотину начал драть. Молодой, резвый оказался. Успел за ногу цапнуть, – усмехнулся, – Видимо, уже стар я для охоты. Последняя была.
– Ничего, главное выздоравливай! Еще вместе поохотимся, – подбодрил старика Антипин.
Расселись на свободных нарах. Северов, помявшись, попросился покурить на улице. Старик поморщился, но разрешил. Антипин проводил компаньона выразительным взглядом. Вскоре потёк неторопливый разговор – Антипин, Долматов и Килим вспоминали прошлые экспедиции, посмеиваясь над весёлыми эпизодами. Артём огляделся вокруг. Его внимание привлекла длинная полка на всю ширину стены напротив двери. На ней самодельные куклы и резные фигурки с изображением людей и животных. Артём читал раньше о культе иттерма, согласно которому считалось, что в таких фигурках обитают души умерших родственников.
Кулькатли, заметив взгляд блогера объяснил:
– Такая полка у манси называется «пубы-норма». Это наши духи-покровители и жертвенные дары: арсыны, платки, мехи, кусочки сукна, металлические предметы. Трогать нельзя. Снимать нельзя. Стрелы и бубен для камлания алтарь охраняют. Кто нарушит запрет – «койпынг-пупыга», дух-охранник покарает.
Открылась дверь. Вошла Альва со свежеиспеченным хлебом, завернутым в полотенце. Следом угрюмо шел Северов с большим чугунком в руках.
– Я вашего друга мало поработать взяла, – улыбалась женщина, – А то стоит, дымит неба без дела. Давайте ужинать. Скоро электричество будет выключать. Темно будет. Есть неудобно. Спать будем.
Пододвинули стол. В чугунке аппетитно дымилось мясо с жирной гречневой кашей.
– Командир, может за знакомство…, – начал было Северов.
– Сухой закон, – отрезал Антипин, – хозяева вообще не пьют.
– Много наших водка сгубила, – пояснил Килим, – Ещё дед мне строго-настрого запретил с этим ядом связываться. И своих детей тому же учу.
– Что хоть едим-то? – смирился с неизбежным Константин.
– Да медведя и едим! – весело откликнулась девушка, – Килим-ики убил, много мяса в посёлок отдал. И у нас тоже Медвежий праздник.
– Мясо жесткое, – отозвался Артём, – Всё не съем. Куда кусок девать? Собак у вас вроде нет….
– Всё ешь, – пояснил Антипин, – Неуважение к хозяину.
Артём вопросительно взглянул на старика-манси.
– Не ко мне, – рассмеялся тот, – К хозяину места, к медведю. Большое уважение будет, если мы все съедим и от него силы и мудрости наберемся. У манси медведь – не просто зверь, а наш «младший брат», сын Торума. Пять дней будем мясо есть, столько сколько душа его среди нас ходит.
Со вздохом продолжил юноша поглощать непривычный продукт.
– Не морщись, Артёмка, – подбодрил юношу Долматов, – Это не просто еда, это – испытание. Как человек принимает дар хозяина, как проявит уважение, сразу покажет, способен ли он понять тайгу, или останется «чужим».
– Хотя бы снимать разрешили…, – пожаловался Артём.
– Потом на камеру расскажешь свой опыт, а пока, сказано же – нельзя!
Неожиданно свет потускнел и стал мелко помигивать. Альва зажгла керосиновую лампу, и тот час, словно повинуясь ее команде, погас свет. В полумраке уголок духов стал выглядеть иначе. Тени фигурок удлинились и, повинуясь мерцающему свету керосинки, словно ожили. Артёму вдруг показалось, что одна из фигурок смотрит на него. Небольшая свинцовая фигурка медведя, стоявшая на небольшом берестяном коробке, словно развернула голову в его сторону, пристально всматриваясь в то, как он поглощает непривычную пищу. В испуге Артем быстрее задвигал ложкой, почти не жуя, проглатывая куски медвежатины.
Наконец с ужином было покончено. Члены экспедиции разлеглись по нарам, Кулькатли с Альвой легли на пол на медвежью шкуру, закутавшись еще несколькими шкурами разных животных.
Ещё немного времени и метеостанция затихла. Непривычно тихо было и на улице. Только мерное посапывание людей и осторожное низкое гудение «буржуйки» нарушало этот абсолютный покой. Что-то бормотал во сне Северов, да Артём ворочался с боку на бок, испытывая от непривычной пищи дискомфорт в животе. Вскоре затих и он.
Но в этом спокойствии был один момент, нарушающий общую гармонию. Свинцовая фигурка медведя больше не смотрела со своей полки. Незаметно для всех, хранитель места перекочевал в нагрудную сумку Артёма....
***
Артём проснулся первым. В избе было темно, только тонкая полоска света пробивалась сквозь щели между брёвнами. Остальные ещё спали. Северов тихо сопел, уткнувшись в свёрнутую куртку, Долматов лежал на боку, подложив ладонь под голову, Антипин развалился на нарах, широко раскинув руки и ноги. У дальней стены, на полу, тихо дышали Кулькатли и Альва, укрытые шкурами.
Пока все спят, Артём решил нарушить запрет и сделать хотя бы пару кадров для своего блога, привычно потянулся к камере… и замер. Пальцы нащупали не холодный пластик, а жёсткую ткань нагрудной сумки. И под ней – угловатый, неприятно тяжёлый предмет. Свинцовый медведь!
Он резко сел, оглядываясь, осторожно расстегнул сумку. Фигурка лежала, тускло поблёскивая в полумраке. Он не помнил, как взял её. Не помнил даже, чтобы тянулся к полке. Но она была у него.
«Трогать нельзя. Снимать нельзя. Кто нарушит запрет – «койпынг-пупыга» покарает».
Слова Кулькатли прозвучали в голове так отчётливо, будто проводник стоял прямо над ним и шептал на ухо. Артём хотел было вернуть фигурку на место, но рука словно онемела. Ему показалось, что тени на стене шевельнулись, словно кто-то прошёл за спиной. Резко обернулся – за спиной только бревенчатая стена.
Тут же, как по команде стали просыпаться остальные. Печь «буржуйка» перестала тянуть и дым лениво клубился под потолком, заставляя всех кашлять и щуриться. Альва, уже одетая, с платком, туго повязанным на голове, молча распахнула дверь, впуская внутрь ледяной воздух. Холод тут же прогнал дым к щели над косяком, и дышать стало легче.
– Рано сегодня, – пробормотал Северов, потирая лицо. – Ещё темно.
– Здесь рано всегда, – коротко ответила Альва, не глядя на него. Подхватила ведро и ушла за водой.
Кулькатли вышел следом, проверил показания приборов, поправил мешочек у двери щёлкнул карабином, потом наклонился и провёл пальцами по земле у порога. На лице его не было тревоги, но пальцы чуть задержались на влажной глине, будто он считывал что-то по следам.
В избе Антипин и Долматов уже сворачивали спальники. Артём сидел на нарах, туго зашнуровывая ботинки, стараясь не смотреть в сторону полки с фигурками.
– Ну что, готовы? – Антипин окинул взглядом команду, – Кулькатли говорит, за два дня можно пройти до Растесса, если не будем тормозить.
– А старик как? – спросил Долматов, кивая в сторону нар, где Килим-ики лежал, прикрыв глаза.
Старик приоткрыл один глаз и усмехнулся:
– А куда я денусь? Альва присмотрит. Да и медведь уже не вернётся: мы его успокоили, – затем обернувшись к невестке, скомандовал, – Альва, пусть они возьмут когти медведя. Кому-то для финансового благополучия пригодятся, кому-то уважения добавят, а главное – в дороге защитят.
Пока группа, рассыпаясь в благодарностях, прощалась с Килимом, Кулькатли вернулся в избу и остановился у двери, будто проверяя, все ли на месте. Его взгляд скользнул по полке. Артём замер, будто боялся, что проводник сейчас ткнёт пальцем в пустое место и скажет: «А где медведь?» Но Кулькатли ничего не сказал. Только чуть нахмурился, не обозначив причины расстройства и отвернулся.
– Идём, – произнёс он ровно. – Пока туман не поднялся. В тумане тропа врёт.
Группа потянулась к выходу. Северов, проходя мимо Альвы, которая как раз возвращалась с полным ведром, попытался улыбнуться:
– Давай помогу.
Она молча качнула головой, не замедляя шага.
Утро было холодным. Дыхание оседало инеем на воротниках. Солнце ещё не поднялось над горами, и долина лежала в серой полутьме. Камни по обочинам тропы казались чёрными, будто впитали в себя весь свет.
Северов раздосадованный равнодушием Альвы, раздраженно шагал по лесу и, не смотря на тяжелый рюкзак пинал попадающиеся под ноги ветки, камушки, грибы и траву.
Кулькатли покачал головой:
– Тропа не любит, когда по ней ходят без уважения, – тихо сказал он, – Если не знаешь, куда ставить ногу, лучше спроси у места.
– Как это – спроси? – фыркнул Северов, – Крикнуть: «Эй, тропа, куда идти?».
Проводник не улыбнулся.
– Нельзя кричать. Остановись. Послушай. Если тропа молчит – значит, ты ей не нужен.
Артём хотел было достать камеру, чтобы снять этот момент, но рука замерла на полпути. Он вспомнил вчерашние слова: «В лесу надо молчать. В избе не снимать». А ещё вдруг вспомнилось как странно шевелились тени от керосиновой лампы. И почувствовал, как прожигал нагрудную сумку свинцовый медведь. «Ладно», – решил он, – «Потом запишу».
Пятеро двигались по лощине между Дюпарковым и Конжаковским камнями. Ветер немного утих и солнце осветило путь редкими, пока еще теплыми, своими лучами. Тропа шла вверх, цепляясь за камни, и с каждым шагом идти становилось всё тяжелее.
А потом тропа просто… закончилась.
Впереди вместо привычной просеки лежал курумник – россыпь валунов, будто кто-то специально разбросал их так, чтобы ни один прямой путь не выглядел надёжным. Сплошной каменный покров на склоне превратился в «каменную реку»: глыбы будто текли вниз по склону, только вместо воды – валуны. Поверхность камней, покрытая мхом и лишайником, делала их скользкими. Северов попробовал пройти вперед. Несколько камней закачались, будто они были живыми, будто не хотели пускать людей дальше. В тишине было слышно, как камни покачиваясь от ветра глухо постукивали, будто перекликались. На фоне серых камней на куркумнике несколько одиноких карликовых деревьев возвышались как кресты на могиле посмевших нарушить покой каменной реки. Или как знак «движение запрещено».
Кулькатли остановился первым. Он не стал искать обход. Просто стоял и смотрел на камни, будто читал их, как страницу книги. Потом присел на корточки и провёл ладонью по серому камню. На пальцах осталась тонкая чёрная пыль.
– Тут не ходят, – произнес он уверенно, не поднимая головы, – Тут только возвращаются.
– И что теперь? – голос Северова звучал громче, чем нужно, – Мы теряем время.
– Теперь мы ждём, – спокойно ответил проводник. – Или тропа проснётся, или… мы поймём, что нам сюда нельзя. Лучше потерять время, чем жизнь. Я отвечаю за вас, – добавил он тихо.
Тишина повисла над курумником, плотная и тяжёлая. Даже ветер не шевелил сухие ветки. И в этой тишине Артём вдруг отчётливо почувствовал, как под курткой, в нагрудной сумке, свинцовый медведь чуть заметно давит на грудь – будто напоминал о себе.
Но вслух он ничего не сказал.
***
Прошло примерно полчаса, пока солнце полностью вышло из-за туч, и Кулькатли дал команду к продолжению движения. Проводник шёл первым, не оглядываясь. Его шаги по курумнику были почти бесшумными, будто камни сами подставлялись под подошву. За ним тянулись городские: рюкзаки всё тяжелее, дыхание сбитое, глаза ищут, за что зацепиться взглядом. Каждый не по разу имел шанс сорваться со скользких валунов и разбиться о камни, но каждый раз рядом каким-то чудом оказывался проводник, в последний момент удерживающий от падения.
В воздухе висела тишина, слишком ровная, как в комнате с хорошей звукоизоляцией. Даже ветер не шуршал сухой травой.
И вдруг из-за ближайшего гребня донёсся голос – отчётливый, как будто давно знакомый, кто-то звонко крикнул: «Эй, тут тропа!»
Все обернулись. Позади никого. Проводник медленно поднял руку, не сводя глаз с того места, откуда донёсся звук.
– Не отзывайтесь, – прошептал он. – Это не тропа. Это место. Оно знает ваши голоса.
Снова крик: «Сюда!» — теперь, с другой стороны. И ещё один, третий, будто целая цепочка людей звала их вперёд. Городские переглянулись. Кто-то нервно рассмеялся. Проводник молча достал из кармана маленький пучок сухой травы и бросил на камни. Трава не упала – она зависла в воздухе на мгновение, а потом медленно поплыла в сторону, противоположную ветру.
– Как это может быть? – в изумлении прошептал Артём.
– Мы не там, где нам нужно быть сейчас, – твёрдо сказал Кулькатли, – И тропа не там, где кажется. Надо идти в сторону Тылайского камня, вниз к реке Токовой. Там сразу за курумником метеопункт. Там и переночуем. Сразу предупреждаю – место непростое. Два года назад мой предшественник ушёл со станции, потому что «место стало говорить не тем голосом»: приборы фиксировали одно, а лес – совсем другое. Успел повинится мне, что прогневал «духов места».
– Опять сказки народов манси, вместо работы, – зло процедил Северов, – предупреждаю – у меня ствол.
– Костя, прекрати! – одернул Северова Антипин, – Мы не первый раз ходим с манси. Если они что-то говорят, их надо слушать. От них зла нет. Но они от зла защитить могут.
Северов смачно сплюнул на землю, вызвав очередной всплеск неудовольствия Кулькатли. Но в этот раз он ничего не сказал. Лишь достал из мешочка красную нитку, украшенную бисером и свернув в кольцо положил на валун.
***
Красная нитка, украшенная бисером, лежала на валуне, будто крошечный мост через невидимую пропасть. Кулькатли выпрямился, не глядя на Северова, и снова пошёл вперёд по краю каменной реки, где валуны лежали плотнее и не так качались. Все старались идти за проводником – след в след.
Артём шёл третьим, сразу за Долматовым. Он старался не смотреть под ноги, от вида скользких, покрытых мхом камней кружилась голова. Вместо этого он смотрел на спину Кулькатли, на то, как ровно и спокойно тот держится, будто не замечает ни тяжести рюкзака, ни крутизны склона.
И вдруг проводник резко остановился. Все замерли. Тишина стала другой, будто в неё что-то добавили. И в этой тишине все услышали ровный, механический звук.
Тук. Тук. Тук.
Будто где-то рядом отбивал секунды невидимый метроном.
– Что это? – одними губами спросил Артём, наклонившись к Долматову.
Долматов только покачал головой, вглядываясь в камни впереди.
Кулькатли медленно опустился на одно колено и провёл ладонью по валуну. На этот раз на пальцах не осталось чёрной пыли. Камень был чистым, будто его кто-то специально вытер.
– Это отсчет времени места. Оно отсчитывает наши минуты. Сейчас главное, чтобы отсчет не прекращался, — тихо произнёс проводник.
Северов фыркнул, но в этом звуке не было прежней злости – только попытка скрыть дрожь в голосе.
– Да это приборы какие-нибудь, – пробормотал он. – Метеопункт же рядом.
– Нечему там тикать, – спокойно ответил Кулькатли. – Это не оттуда, это – вокруг.
Он поднялся и сделал ещё несколько шагов, теперь уже не по камням, а по узкой полоске земли, где трава была примята так, будто по ней недавно прошёл кто-то тяжёлый. Следы были огромными, шире любой человеческой ноги, и шли они не параллельно друг другу, а слегка расходились, будто тот, кто их оставил, ставил ноги врозь, чтобы удержать равновесие на скользких камнях.
Они шли ещё минут десять, и с каждым шагом тиканье становилось чуть громче. Врезалось в мозг, сводило с ума.
Тук. Тук. Тук….
А потом камни кончились, и тропа вывела их на небольшую поляну, зажатую между склоном и обрывистым берегом реки. В центре поляны стояла покосившаяся будка – старый метеопункт. Окна затянуты изнутри плотной тканью, дверь закрыта на тяжёлый железный крючок. Рядом с будкой на вбитом в землю штыре висел анемометр, и его чашечки медленно, неохотно поворачивались, будто сопротивлялись ветру.
На пороге метеопункта, прямо на досках, кто-то выложил из мелких камешков тот же самый круг, что они видели у дороги. А внутри круга треугольник из веток.
Кулькатли остановился у границы поляны, достал из кармана маленький мешочек из оленьей кожи, туго перетянутый кожаным шнурком. Не заходя на поляну, он бросил мешочек в каменный круг. Мешочек не долетел и упал в траву в шаге от камней. Тиканье разом смолкло, будто оборвалось.
А потом в чаще за будкой появилась тень. Не человек. Не зверь.
Высокая, закутанная в лохмотья из коры и мха, с лицом, скрытым тенью капюшона. Фигура будто уставилась прямо на Артёма. Тяжёлый, оценивающий взгляд. А потом тень наклонилась, подняла мешочек и медленно разорвала его. Что-то тёмное, похожее на сухую хвою или измельчённые травы подхватил ветер, и понёс эту пыль прямо к группе.
Когда пыль коснулась Артёма, он почувствовал, как свинцовый медведь в его сумке вдруг стал тяжелее, будто налился свинцом. Ему показалось, что фигурка внутри сумки шевельнулась.
Проводник резко шагнул вперёд и встал между Артёмом и фигурой, закрывая его собой.
– Лох сыг потыг, пупыг-олыг. Тыг олыг – сюкв потыг, – громко и чётко произнёс Кулькатли на мансийском, а потом повторил по-русски, – Не со злом идём, с уважением идём. Мы идём – дорогу просим.
Тень не двигалась. Только ветер шевелил лохмотья. Кажется, прошла целая вечность. Наконец фигура медленно кивнула, повернулась и исчезла в чаще так же бесшумно, как и появилась. Кулькатли обернулся к группе, и на его лице впервые мелькнуло что-то похожее на облегчение.
– Теперь можно, – тихо сказал он. – Заночуем, и с утра дойдём до Кысьвы. Там лодка. Переправимся и по Кырье до места.
***
Группа начала располагаться на ночлег. Антипин, осмотрев будку метеопункта, решил, что для ночлега он уже не пригодна – ветер задувал в щели в стенах и потолке, а судя по туману и вдруг набежавшим вдруг тучам, ночью ожидался снег. Морось висела в воздухе мелкой водяной пылью, оседая на куртках и капюшонах. Лес растворялся в сером молоке: деревья стояли призраками, едва проступающими из тумана.
– Ставим палатку, – скомандовал он, – В будке оставим вещи, чтоб зверь не покусился.
Пока Долматов с Северовым устанавливали палатку, Игорь развёл костер и начал приготовление нехитрого ужина – в котелке забурлила рисовая каша с тушенкой. Артём, воспользовавшись моментом, записывал на камеру отчет о впечатлениях предыдущих дней. Кулькатли пару раз неодобрительно посмотрел в его сторону, однако препятствовать не стал. Место приняло их. Лишь попросил не шуметь.
Закончив с отчетом, блогер приступил к съемкам окружающей обстановки. Его внимание привлекла верёвочная связка шнурков с узелками на гвозде возле входа. На вопрос Артёма, Кулькатли объяснил, что каждый узелок – память о событии, которым его предшественник-манси обозначал события сильный ветер, метель, или «когда лес молчал».
Тут же на косяке двери уже едва различимые затёсы – проводник объяснил, что каждый затёс тоже «заметка на память» – «два дня назад прошли лоси», или предупреждение: «дальше – место священное, не шуми». Рядом с будкой на столбе еще засечки. Более древние, почерневшие. Кулькатли долго смотрел на них, затем со вздохом произнес:
– Старые знаки. Не просто так. Здесь был сопра – значит, раньше тут стояли шаманы, – и заметив, что Артём собрался сфотографировать знак, резко опустил его камеру, – Нельзя! Это обидит духа.
В будке нары и стол, на котором ничего, кроме журнала наблюдений. Артём бегло пролистал журнал. Всё те же малопонятные цифры. Но на полях отметки, нарисованные углём. На вопрос: «Что это?», проводник туманно ответил: «То, что приборы не видят». На последней заполненной странице журнала листок-записка на двух языках. Официальный отчёт о передаче объекта на русском языке, и мансийские слова. Или значки. Кулькатли рассмотрев записку, помрачнел и перестал отвечать на вопросы Артёма, молча забравшись с ногами на нары. Из одного из мешочков он достал несколько кусочков солонины и поужинав ими, тут же улёгся спать, еще раз попросив «не шуметь!»
Уже когда компаньоны заканчивали со своим ужином – проводник так и не вышел из будки, не присоединился к ним, ветер сменил направление и потянул с севера – резкий, колючий, с запахом снега. Улеглись спать в палатку, закутавшись в спальники и плотно прижавшись друг к другу. К полуночи пошёл ледяной дождь. Капли ударялись о тент палатки и застывали на лету.
Спали беспокойно, прислушиваясь к каждому шороху, к каждой капле, разбивающей корку льда и тут же замерзающей на месте падения. В итоге утром палатка была покрыта тонкой, звонкой коркой. Каждый шаг по замёрзшей траве сопровождался хрустом, будто под ногами ломались чьи-то кости. Кулькатли, проснувшийся раньше всех и уже успевший вскипятить чайник, стоял около молодого деревца, поглаживая рукой ветку. Стряхнул собранный в ладонь лёд и тихо сказал: «Лес надел броню. Он не хочет, чтобы мы шли дальше».
Пока компаньоны завтракали, периодически недовольно поглядывая в сторону слишком суеверного, по их мнению, проводника, Кулькатли сел на корточки перед кольцом из камней у порога будки, достал из мешочка пучок травы, и поджег её, разместив точно в середине треугольника. Затем сидел, закрыв глаза и вдыхая едкий дым. Когда горение прекратились, он резко встал со своего места и внятно произнёс:
– Месту нужна жертва. Оставьте что-нибудь в круге, – и первым положил очередной шнурок из красной нити с вплетенными бусинами.
Антипин положил в круг остатки риса. Долматов охотничий патрон. Артём долго ковырялся в бесчисленных карманах своего костюма, оставив наконец в круге расчёску. Северов, усмехнувшись, бросил в круг смятую сигаретную пачку. Кулькатли нахмурился, но ничего не сказал. Еще раз провел рукой по ветке молодого деревца, и удовлетворённо качнув головой произнёс:
– Теперь пойдём. Дух-хранитель укажет путь.
Заледеневшую, промокшую палатку решили не тащить с собой, а оставить на просушку. В Растессе можно разместиться в любом из пустующих домов, а дальше…. Впрочем, никто уже не строил планы на «дальше». Появилась какое-то фанатичное упрямство «дойти, не вызвав гнева духов, до места». Похоже, уже никто, кроме Северова, не вспоминал о золоте. Слишком сильной была навалившаяся усталость. Артём убрал камеру подальше в рюкзак – снимать совсем не хотелось.
Кулькатли еще на мгновение замолчал, прислушиваясь к тишине, затем взвалив на плечи рюкзак, и впервые за долгое время улыбнувшись, произнёс:
– Пойдём! Пока я слышу воду.
***
Шли по тайге. Под мокрым инеем мох и опавшая хвоя стали скользкими. Корни деревьев, скрытые под листвой, работали, как ловушки. Несколько раз грузный Антипин проваливался с риском подвернуть лодыжку. Но каждый раз обходилось. Словно дух леса принял и оценил его жертву и не хотел причинить вреда.
Группа двигалась по этой едва заметной линии, ведущей вниз, туда, где должна была ждать их лодка. Чем ниже они спускались, тем сильнее менялось ощущение пространства. Воздух становился гуще, будто пропитанный влагой и чем-то ещё – тяжёлым, древним, как запах старого дерева. Даже звук шагов изменился: теперь они не стучали по камням, а как будто проваливались в тишину.
К полудню они вышли к старой стоянке, которую проводник называл «уголком духов». Здесь не было ни домов, ни следов недавней жизни – только несколько грубо сколоченных полок на стволах деревьев, прикрытых ветками, и на земле выложенные камнями круги. На полках сплетённые из веточек и трав фигурки людей и животных, предметы, видимо когда-то оставленные, как жертва месту. Большая часть истлевшие и проржавевшие. Внимание Артёма привлекала старая выцветшая фотография, оставленная кем-то давным-давно. Кулькатли уже читал мысли блогера и сразу предупредил его желание:
– Не снимать!
Северов, замыкающий процессию, усмехнулся, достаточно громко отреагировав на замечание проводника:
– Не снимать! Не ходить! Не дышать! Мне кажется, давно бы уже до места дошли. Фигня ваши приметы. Если всё так серьезно, почему меня не наказали, за то, что я на ваш «алтарь» пустую пачку кинул? – Константин победно поглядел на соратников, словно искал у них поддержку.
– В пачке оставался выкрошившийся табак. Это тоже жертва, которую принимают духи, – Кулькатли устало поглядел на Северова, и вдруг резко выпрямился, прислушиваясь к лесу:
– Мне кажется, я слышу шаги, – заволновался Артём.
Все замерли.
– Шагов нет, – спокойно сказал проводник, – Но кто-то идёт.
Он не успел договорить. Из-за поворота тропы донёсся хруст веток – чёткий, тяжёлый, как будто шёл не человек, а кто-то крупнее. Группа инстинктивно сбилась плотнее. Проводник положил руку на пояс, где висел нож.
Из-за деревьев вышел… Кулькатли. В той же одежде, с тем же рюкзаком, даже с той же оставленной веткой царапиной. Он остановился в нескольких шагах, посмотрел на них и тихо, почти шёпотом, сказал:
– Уходите. Здесь не ждут гостей.
Настоящий проводник не шевельнулся. Его лицо оставалось спокойным, но пальцы на рукояти ножа напряглись.
– Это не человек, – сказал он, не отводя взгляда от двойника. – Это место показывает вам то, чего вы боитесь больше всего.
Двойник улыбнулся – и посмотрел в упор на Северова. Тот сделал шаг вперёд, рука легла на карабин, и в этот момент из-за леса донёсся крик: «Тут тропа!» – но теперь он звучал не как приглашение, а как предупреждение. Все инстинктивно обернулись. Когда поняли, что это очередной морок места, двойник уже пропал. Как будто растворился в воздухе….
А потом Артём понял, что слышит, как где-то впереди, за поворотом, тихо, но отчётливо журчала вода. Не быстрый поток, а ровный, спокойный звук неторопливой реки.
– Слышите? – прошептал Антипин, – Вода. Он тоже слышал реку, как и остальные члены группы.
Кулькатли кивнул:
– Пока я слышу воду, мы идём правильно.
Но стоило ему сказать это, как журчание вдруг стало тише, будто звук отодвинулся от них, как будто река решила уйти в сторону и посмотреть, пойдут ли они за ней.
Артём остановился, вглядываясь вперёд. И тут он заметил ещё одну деталь: на валуне, прямо над тропой, кто-то выбил неглубокий знак – три короткие черты, расходящиеся веером. Он хотел было спросить у Кулькатли, что это значит, но проводник уже шёл дальше, и группа потянулась за ним. Только перед тем, как свернуть за поворот, Кулькатли на мгновение задержался у этого знака, провёл по нему пальцем и тихо пробормотал что-то на мансийском – так тихо, что никто не разобрал слов. И снова оставил красный шнурок с бусинами.
За поворотом тропа вывела их к берегу реки. Вода здесь текла медленно, почти лениво, и от этого казалось, что время тоже замедлилось. На противоположном берегу, среди деревьев, Артём разглядел очертания, похожие на крышу дома. Или на то, что когда-то было крышей.
– Растесс? – выдохнул Долматов.
Кулькатли покачал головой:
– Нет. Это не Растесс. Это… отражение. Место показывает нам то, что мы хотим видеть.
Северов фыркнул, но тут же замолчал, потому что в этот момент вода вдруг пошла рябью, хотя ветра не было. И на этой ряби, на секунду, будто из самой глубины, проступило ещё одно изображение – не дом, а высокая фигура, закутанная в мох и кору. Та самая тень у метеопункта. Только теперь она стояла прямо в воде, будто выросла из реки.
Артём почувствовал, как под курткой свинцовый медведь снова потяжелел, будто наливался холодом. Он хотел было что-то сказать, но слова застряли в горле.
Фигура в воде медленно подняла руку, будто показывая путь. Вдоль берега, туда, где река делала петлю и уходила в туман. Кулькатли проследил за этим жестом, потом перевёл взгляд на Артёма.
– Теперь мы идём по её воле, – тихо произнёс проводник. — И, если она покажет нам дорогу, мы должны быть готовы к тому, что эта дорога приведёт туда, куда хочет привести нас она.
Он первым шагнул к воде, не сводя глаз с фигуры. Остальные потянулись за ним, стараясь не смотреть на отражение. Прямо за поворотом, на который указывала фигура, в кустах они нашли лодку-долблёнку.
– Отцовский яныкеп, – обрадованно пояснил проводник.
Вытолкав лодку на воду, переложили в неё вещи, уместились сами, и наконец-то смогли расслабить усталые ноги. Кулькатли греб веслом, сидя на корме лодки. Он один видел на другом берегу то место, в котором в Косьву впадала Кырья.
– Переправимся и там около десяти километров, – облегченно выдохнул Антипин.
***
Вода приняла лодку без всплеска — будто знала, что она здесь не чужая. Течение едва шевелилось, лениво подталкивая долблёнку к середине реки, где тёмная гладь казалась чуть глубже и от этого становилось не по себе. Кулькатли греб ровно, размеренно, не торопясь, будто боялся спугнуть этот хрупкий покой. Весло в его руках двигалось почти бесшумно — только иногда раздавался короткий, глухой стук, когда лопасть задевала скрытый под водой камень. Солнце ещё не успело толком прогреть воздух, и над Косьвой висел белёсый туман, будто река прятала под ним свои настоящие глубины. Долблёнка шла ровно, послушно, как будто сама знала, куда её ведут.
Артём сидел на носу, вцепившись пальцами в борта. Он старался не смотреть на воду: ему казалось, что если он хоть на секунду задержится взглядом на ряби, то снова увидит ту фигуру в мху и коре.
– Не смотри в воду, – тихо сказал Кулькатли, не оборачиваясь, – Она сегодня разговорчивая.
Северов, сидевший на корме рядом с проводником, хмыкнул, но в этом звуке не было прежней бравады:
– А что, если она нам что-то сказать хочет?
– Она уже сказала, – спокойно ответил Кулькатли, – Мы здесь лишние. Просто мы не хотим этого слышать.
Антипин, который до этого молча сжимал в руках верёвку, будто собирался в любой момент прыгнуть за борт и тянуть лодку сам, вдруг тихо спросил:
– А если… если мы просто выйдем на берег, возьмём вещи и пойдём дальше, как планировали? Десять километров – это не так много.
В этот момент лодка вдруг словно наткнулась на невидимую преграду. Долблёнка дёрнулась, будто ударилась о подводный валун, хотя под водой ничего не было видно. Все качнулись вперёд, и на секунду показалось, что течение сменилось: теперь оно не тянуло их к берегу, а старалось развернуть обратно, туда, откуда они пришли.
Кулькатли крепче сжал весло и резко, с силой, провёл им по воде, будто чертил границу.
– Кырья близко, – твёрдо произнёс он, – Ещё немного.
Но стоило ему это сказать, как туман, до этого висевший клочьями над водой, вдруг стал гуще. Он накатывал волнами, обволакивал лодку, скрадывая очертания берегов. А потом из тумана, совсем рядом с бортом, медленно поднялась рука. Не человеческая – длинная, тонкая, с пальцами, похожими на переплетённые корни. Она была сплетена из тумана. Она не хватала лодку, а просто лежала на воде, как ветка, которую течение прибило к борту.
Артём почувствовал, как свинцовый медведь в сумке потяжелел, а потом шевельнулся, словно пробуждаясь.
Кулькатли не отвёл взгляда от руки. Он медленно, не делая резких движений, наклонился и достал из-за пояса маленький мешочек – такой же, из оленьей кожи, как тот, который он уже бросал в круг из камней.
– Держи, – тихо, но твёрдо сказал он Артёму, – Если она попросит плату – отдай.
Артём взял мешочек, чувствуя, как дрожат его пальцы. Рука на воде чуть шевельнулась. Пальцы, похожие на корни, медленно сжались, и тут же туман начал рассеиваться. Берег проступил сквозь белёсую дымку: низкий, заросший ивняком, с тёмной полосой гальки. А чуть дальше, там, где река делала плавный поворот, вода сливалась с другой, более быстрой и шумной рекой.
– Кырья, – выдохнул Кулькатли, – Она пропустила.
Течение больше не сопротивлялось – оно мягко, почти покорно, подталкивало лодку к берегу. Когда нос лодки ткнулся в гальку, проводник первым шагнул на берег, крепко держась за борт, будто не до конца верил, что земля под ногами настоящая. Остальные выбрались следом, дрожа не столько от холода, сколько от того, что только что пережили. Они стояли на берегу, тяжело дыша, и смотрели, как река уносит прочь последние клочья тумана, тихо шурша галькой у берега.
***
По Кырье уже плыли легко. Настороженность отступила, компаньоны поочередно садились на вёсла, и подбадривали друг друга шуточками. Антипин снова плескал оптимизмом, рассуждая о несметных сокровищах, спрятанных около Растесса. Артём снимал на камеру скалы, подступающие к самой воде, что-то увлечённо рассказывая своим подписчикам. Долматов тихо улыбался последнему теплу осеннего солнца. Только Северов и Кулькатли сохраняли не улыбались, сохраняя прежнюю настороженность. Каждый думал о своём.
Северов вспоминал как его совсем ещё мальчишкой привезли в колонию-поселение возле Растесса и, хотя вскоре его этапировали дальше в спец ПТУ в Пермской области, те несколько месяцев ада, которые он пережил на взрослой, по сути, зоне, наложили отпечаток на всю его последующую жизнь.
Кулькатли молча сидел на корме, периодически поправляя направление хода лодки веслом. Он не улыбался, не комментировал, не поддакивал ничьим восторгам. Его лицо оставалось неподвижным, будто высеченным из старого кедра, только взгляд — цепкий, внимательный — скользил по берегам, по кромке леса, по каждому тёмному пятну среди деревьев. Его взгляд скользил по берегам, и каждый раз, когда он задерживался на тёмном пятне, пальцы чуть крепче сжимали весло, будто готовились к удару. Он знал про эти места всё — и именно поэтому был напряжён до предела, как тетива лука перед выстрелом.
На мели, где Кырья сузилась и зашумела на камнях, словно недовольная непрошеными гостями, они вытащили долблёнку на галечную косу. Лодка легла на камни с глухим, тяжёлым стуком, будто вздохнула.
– Тут надо аккуратнее, – наконец произнёс Кулькатли, и в его голосе не было ни раздражения, ни поучения — только сухая, выверенная осторожность, – Камни острые, днище берегите.
Антипин подхватил:
– Протащим аккуратно – не вопрос! Тут всего то метров двадцать. Подхватывайте, братцы.
Он первым шагнул в воду, громко ахнул от холода и засмеялся:
– Ну и водичка! Бодрит.
Артём поспешил следом, и тоже засмеялся — немного нервно, будто смех помогал ему не замечать, как ледяная вода забирается в сапоги.
Северов, отвлекшись от воспоминаний, взялся за верёвку и потянул лодку вместе со всеми. Даже он сейчас казался почти своим – мокрым, злым на холод, но живым и вовлечённым.
Они тянули долблёнку вверх по течению, вода била по голеням, камни скользили под сапогами. Фёдор что то рассказывал про старые сплавы, Артём кивал, Игорь время от времени ругался на команду, когда лодка цеплялась за камень. Всё было по человечески, по бытовому – и оттого особенно спокойно.
И вдруг тишина наступила так резко, будто кто то выключил звук. Шум воды остался, но он стал каким то отдельным, чужим, будто шёл не из реки, а откуда то сбоку, из за спины. Птицы оборвали голоса разом, без перекличек. Ветер в кронах исчез, будто деревья перестали дышать.
Фёдор запнулся на полуслове и замер, ослабив верёвку. Артём вцепился в борт так, что пальцы побелели, а ногти впились в дерево. Игорь втянул голову в плечи, будто почувствовал сквозняк, которого не могло быть в этом безветренном месте. Северов потянулся к карабину. Только Кулькатли не удивился и не испугался. Он уже стоял неподвижно, чуть наклонив голову, и смотрел туда, где между деревьями темнело что то большое и тяжёлое. Он не поднимал руку, чтобы приказать замереть, — он замер первым, и группа невольно повторила его позу, как повторяют стойку вожака.
На противоположном берегу, наполовину скрытый тенью, стоял огромный медведь. Он не рычал, не делал угрожающих движений – просто стоял и смотрел. Медленно поворачивая голову в сторону каждого человека, он жадно втягивал воздух, принюхивался, будто оценивая. Когда его взгляд остановился на Артёме, он наконец зарычал грозно, протяжно….
В тот же момент из за их спин, оттуда, где только что шумела вода, раздался низкий, протяжный рык – не такой, как у медведя. Это не было эхо. Это был именно ответный рык. Будто земля под ногами на секунду дрогнула и выдохнула что то древнее и злое, чего не должны были слышать люди.
Кулькатли медленно поднял руку, приказывая всем замереть. Его взгляд метнулся к тёмной полосе леса, потом – к воде, будто он пытался понять, с какой стороны придёт настоящая беда. И в этом движении было столько напряжённого знания, что уже никто не хотел улыбаться.
Тишина теперь не просто висела в воздухе – она давила, сжимала грудь, заставляла прислушиваться к каждому шороху, к каждому собственному вдоху. И где то на краю сознания мелькнула мысль: проводник знал, что так будет. И старался не допустить этого, не пустить их туда, где они быть не должны.
Медведь опустил голову и медленно повернувшись, двинулся в чащу, периодически оборачиваясь в сторону путешественников. Каждый понимал, что он уходит не навсегда, а отступает, подчиняясь древней силе.
Снова в кармане Артёма зашевелился свинцовый медведь. Зажгло грудь, а по спине пробежал неприятный холодок. В голове неизвестно откуда загудели слова, будто их выстукивала свинцовая фигурка в кармане: «Ты забрал меня – я заберу тебя».
Хорошего настроения как не бывало. Они снова сели в лодку и молча погребли. Каждый гребок отдавался в груди, будто отсчитывал минуты до темноты. До первой ночи в Растессе оставалось совсем немного.
***
Лодку вытащили на берег, и сразу стало слышно, что лес дышит иначе. Не тем живым шумом, что был выше по течению, а глухо, будто сдерживаясь. Даже ветер шумел не в кронах, а где-то внизу, в траве, под корнями.
Артём первым шагнул на сушу и тут же замер: земля под сапогами не пружинила, как в сырых низинах, а лежала тяжёлой, плотной коркой, будто её давно никто не тревожил. От земли тянуло прелой хвоей и чем-то ещё – старым, нежилым, будто из подпола, который никто давно не открывал.
Кулькатли не торопился. Он стоял у воды, не сводя взгляда с противоположного берега, где лес подступал к самой кромке, и шевелил губами, будто шептал что-то своём языке.
– Тут не кричат, – тихо сказал он, когда группа собралась вокруг, – Тут даже птицы не кричат. Если услышите крик — не идите на него.
Северов молча проверил карабин. В этом «не идите» было столько привычной, горькой правды, что спорить никто не стал.
Затащили на берег лодку, взвалили на себя рюкзаки и двинулись дальше. Перед ними, за полосой ивняка, начиналась тропа. Ивы росли плотно, почти смыкаясь над землёй.
Дальше тропа шла между валунами, и на одном из камней Артём заметил ржавую железную скобу, намертво вмурованную в камень. Рядом с ней в земле темнел провал – не яма, а будто след от чего-то тяжёлого, что волокли по земле.
– Колония, – тихо, почти шёпотом, сказал Северов. Он не смотрел на скобу, он смотрел на землю перед собой, туда, где трава росла не пучками, а лежала примятой, будто по ней шли строем. Кулькатли идёт первым, потом Долматов, потом Артём, потом Антипин. Северов шёл замыкающим, и каждый хруст ветки заставлял его вздрагивать. Не от страха перед лесом — от того, как этот звук был похож на шаги по бетонному полу. Он помнил, как в юности считал эти шаги: один, два, три… и каждый следующий мог быть последним. Здесь, среди деревьев, шаги тоже считали его.
Тропа нырнула между валунами, и стала такой узкой, что рюкзак пришлось снять и протаскивать отдельно. Северов замер перед этим проходом. Казалось сама щель не пускала его между камнями.
– Костя, ты чего? – в недоумении обернулся Антипин.
– Да ничего, – голос чуть хрипловатый, напряженный – Просто… не люблю узкие места. Там, где нельзя развернуться.
Постояв, сделал шаг, но не сразу, а как будто пересилив себя. И когда проходил между валунами, на секунду прижал ладонь к холодному камню, будто проверяя, что это просто камень, а не стена коридора.
Лес становился плотнее. Ветви цеплялись за капюшоны, за лямки рюкзаков, хотели задержать. И с каждым шагом тишина делалась не просто отсутствием звуков – она становилась чем-то плотным, почти осязаемым. А потом пошел мелкий мокрый снег….
Растесс был уже близко.
***
Группа вышла к Растессу, когда уже стемнело. Старые шурфы, ржавые лопаты в земле, часть домов давно превратились в труху. В Растессе было так тихо, что каждый слышал собственное дыхание. Уцелевшие дома с распахнутыми дверями и окнами. Иней на подоконниках и дверных косяках, будто кто-то специально выбелил края. Ставни хлопали на ветру, отсчитывая секунды. Посёлок выглядел не просто заброшенным, а «вымерзшим изнутри».
Игорь Антипин молча указал на наиболее сохранный, как ему показалось, дом:
– Здесь расположимся. Надо заколотить все окна. Попробуем растопить печь. Если не получится, разожжем костер.
Зашли в дом. По комнатам, хлопая ставнями гулял ветер. В углах – иней. Запах сырости, гнили и старой пыли – запах давно ушедших людей. Кулькатли остановился у порога и не вошёл.
– Здесь не осталось тепла, – угрюмо произнёс он. Вышел во двор и положил на крыльцо очередной красный шнурок с бусинами. Затем сапёрной лопаткой выкопал небольшую ямку в стороне от жилых построек и разжёг костер. Вскоре и остальные участники экспедиции потянулись к огню, отчаявшись реанимировать давно умершую печь.
– Хрен с ним! Вещи оставим в избе, а сами расположимся у огня. Будем дежурить по очереди. По два часа. Главное – поддерживать огонь и чтоб зверье из леса не вышло, – Игорь, дойдя до места стал вдруг подтянутей и собранней. Он был уверен, что сейчас только от него зависит то, как завершиться их экспедиция. Проводник сделал своё дело. В принципе, в нём больше нужды не было. Лишние глаза были ни к чему, – Все умеют стрелять?
– Я не умею, – отозвался Артём.
– Значит будешь дежурить последним. Под утро. Когда видимость будет лучше и в случае чего, успеем проснуться. Я буду дежурить первым, потом Фёдор, потом Костя, ну и Артём.
Артём молча кивнул, а потом машинально провёл пальцем по застёжке куртки — будто искал, за что ухватиться.
– А манси что же от работы освобождаются? – иронично вставил Северов.
– Кулькатли свою работу сделал. Утром сможет отправится в обратную дорогу.
Проводник пристально посмотрел на Антипина, затем обвел взглядом каждого из группы и, наконец, уставившись себе под ноги негромко произнёс:
– Мне ничего не надо. Останусь пока. Отцу обещал, что с вами ничего не случится.
– А с нами ничего и не случится! – вдруг наклонившись к нему, закричал Северов, – Насмотрелись уже твоих галлюцинаций, наслушались сказок. Хватит! Теперь мы здесь. Мы живые! Мы здесь хозяева!
– Тише, – попросил Кулькатли, подняв голову и глядя прямо в глаза Константину, – Не вы здесь хозяева. Мис-нэ. Не надо её сердить. Иначе она закроет от вас место.
– Закроет?! – Северов громко раскатисто расхохотался, – А вот это видел? Откуда-то из-за пазухи достал небольшой кусок кварца с вкраплениями частичек золота. Камень был шершавым, будто его грызли, и в свете костра золото вспыхивало, как крошечные угли.
– Откуда это у тебя, – Антипин подскочил со своего места.
– А вот шёл – нашёл!
– Значит всё правильно. Значит правду говорят про это место….
– Ну что разве это не благословение твоей Мис нэ? – не унимался Северов.
Кулькатли помолчал, а затем тихо, так, что слышно было только тем, кто стоял ближе, произнёс:
– Когда лес слишком добр – он заманивает.
Северов хотел ещё что-то сказать, но не успел. Ветер вдруг резко рванул из леса, швырнув в костёр пригоршню сухих иголок. Пламя на секунду вспыхнуло и опало, и в этой короткой темноте показалось, что за границей света кто-то шевельнулся.
Никто не стал смотреть туда, где жило движение. Все смотрели на огонь.
Потому что в эту ночь огонь был единственным, что отделяло их от непознанного из темноты.
***
Ночь навалилась снежной лавиной. Накрыла с головой лагерь искателей, оставив лишь маленький островок без страха, освещаемый огнем костра. Антипин, а затем и сменившие его Долматов и Северов не жалели топлива для костра, стараясь максимально осветить окружающий мир. Каждый в свое время не снимал руку с холодного металла карабина, чутко прислушиваясь к каждому звуку, каждому запаху из темноты. Но и темнота не спала в эту ночь, постоянно пугая дежурящих у костра звуками и пляшущими какой-то бешеный танец тенями.
Последним дежурил Артём. С трудом продрав глаза, он сменил на посту уже клевавшего носом Северова. Тот сперва протянул ему карабин, но заметив растерянность в глазах юноши, махнул рукой, и буркнул «Разбудишь, если что». И тут же уснул в обнимку с оружием.
Артём решил для начала немного размяться. Походил вокруг лагеря, помахал руками. Случайно наступил на ногу спящему Антипину, за что получил добрую порцию матерного бормотания в свой адрес. Проверил наличие, а точнее отсутствие, интернета. Решил снять небольшой репортаж. Ночная мгла потихоньку рассеивалась и предрассветный туман красиво заполнял пространство между полуразвалившимися строениями Растесса. «Ну, чистый Тарковский…», – шептал в камеру блогер, снимая расстилающуюся перед ним красоту.
Вдруг его внимание привлек огонёк в одном из ближайших домов – будто кто-то зажёг свечку. Артём услышал, как тихий женский голос что-то напевает на незнакомом ему языке. Мелодия пелась нежно и ласково, как поются колыбельные. Воздух наполнился запахом чего-то сладковатого…. «Неужели в урочище еще остались люди?» – радостно забилось сердце, – «А что если мне удалось найти оторванную от цивилизации и людей семью или секту? Это ж какой сенсационный материал получится!». В возбуждении Артём забыл обо всякой осторожности, и вооруженный одной камерой, перекинув через плечо нагрудную сумку с аккумуляторами направился в сторону света и пения.
Из темноты перед ним выросла тёмная фигура с оружием в руке.
– Не надо этого делать!
Кулькатли. «Интересно – он спит когда-нибудь?».
– Я только посмотрю кто там. Кто поёт, – пытался оправдаться Артём.
– Мис-нэ. Ей не понравится твое любопытство.
– Хочешь, сходим вместе?
– Я знаю законы. Нельзя – означает нельзя.
Проводник был непреклонен. Артём попытался привести ещё несколько доводов, но каждый раз слышал только «Нельзя».
Вернулись к костру. Налили по кружке крепкого ароматного чая. Кулькатли угостил городского солониной. Повели неторопливый разговор. Впрочем, Артём хитрил. Он заранее включил камеру и расположил ее так, чтоб они оба были в кадре, чтобы хоть таким образом набрать материал для своего фильма.
– Кулькатли, а что означает твоё имя? У манси ведь каждое имя что-то значит.
Проводник хитро улыбнулся:
– Значит. Мое значит «чёрта поймал», – и увидев максимально удивленное лицо юноши, пояснил, – В роду у нас шаманы были. Считается, что в каждом седьмом колене, рождается мальчик-шаман. Я – седьмой. Знания обычаев рода, законов тайги и обрядов древних мне передали. Чтоб защитить от злых духов такое имя дали, чтоб боялись. А я… ну какой я шаман? Я больше охотник. На метеоролога вот учился. Но видимо духи рода на меня гневаются, что не стал шаманом, не выполнил своё предназначение. Детей мне не дают. Закончу с вашей экспедицией, получу деньги, поеду в Тресколье, к сильному шаману. Попрошу снять с меня обязанность…, или пойду в ученики. Как скажет – так и сделаю.
– Что разболтались? Поспать не дают! – подал со своего места голос Северов.
– Правильно делают. Пора вставать и за дело, – вмешался тоже проснувшийся Антипин, – Сегодня надо закончить всё и край завтра утром уезжать отсюда.
Лагерь начал потихоньку оживать. Северов с ворчанием закурил и сразу заварил себе в большой жестяной кружке чифиря. Долматов занялся снаряжением, а Антипин сварил традиционную рисовую кашу с тушенкой. Туман отступал, сквозь редкие облака пробилось осеннее солнце, растопив иней, покрывший не успевшую пожухнуть траву. Компаньоны пребывали в приподнятом настроении. Даже Кулькатли, всегда сохраняющий серьезность начал улыбаться в предчувствии скорого окончания миссии и возвращения домой.
Сели завтракать. Антипин долго искал у себя в рюкзаке ложку. На привычном месте её не оказалось, зато поверх вещей в общем отделении лежала другая. Маленькая, старая, с тёмным налётом, будто её долго держали в руках. Металл был тёплым, хотя рюкзак всю ночь пролежал на стылой земле. Кулькатли побледнел, увидев вроде бы безобидный предмет в руках лидера. И не просто побледнел – он будто на секунду перестал дышать. И когда заговорил, голос у него был не испуганный, а глухой, как у человека, который уже видел, чем это кончается:
– Не бери, – снова улыбку на его лице сменила озабоченность.
– Что там у тебя, Игорь? – спросил Долматов.
– Подарок, – неожиданно спокойно ответил Антипин, – Кто то оставил. Значит, тут есть люди. Значит, мы не одни.
– Это что, тоже твоей Мис нэ? – усмехнулся Северов, – Забирай, Игорюха, как талисман.
– Теперь всё будет по другому, – произнес Антипин, и спрятал ложку в карман.
Кулькатли мрачно смотрел на него и ничего не говорил. Он знал, что ложка – это не подарок. Это крючок. И Антипин только что на него клюнул. «Ты взял – значит, признаёшь главенство места. Значит, подчинишься».
***
Кладбище Растесса лежало на пологом склоне, с него урочище было видно, как на ладони. Давно заброшенное и неухоженное, заросшее мелким кустарником со стороны урочища оно было почти невидимым. Кресты покосились, некоторые упали, другие стояли, будто их подпирали невидимые руки. Над землёй висел редкий туман, и в нём кресты казались не памятниками, а вешками, отмечающими границы.
Тут и там попадались следы других искателей: смятая трава, обрывки верёвки, ржавые скобы, будто здесь кто-то пытался тащить что-то тяжёлое. На одном из поваленных крестов кто-то выцарапал стрелу, словно помечал маршрут. Но эти метки были старыми. Люди, что их оставили, скорее всего не вернулись сюда для дальнейших поисков.
Кулькатли остановился у ржавой оградки.
– Здесь не надо копать. Здесь нельзя тревожить.
Антипин только махнул рукой:
– Да ладно тебе. Мы аккуратно. Нам надо проверить всего одну могилу. У меня точные данные.
Он уже достал лопату и, не дожидаясь остальных, пошёл к самой старой части кладбища, где кресты были не из дерева, а из потемневшего камня.
Могила, которую он искал, отличалась от других – на плите был выбит не крест, а странный знак – не то спираль, не то след когтя. Артём, дрожа от нетерпения, снимал всё подряд. Ему хотелось верить, что уже сейчас они найдут клад, и это будет лучшими кадрами его фильма.
– Не мельтеши, лучше помоги копать. Тут точно что-то есть, – бормотал Антипин, уже вонзая лопату в землю, – Кожей чувствую.
Северов стоял в стороне, держа карабин, и смотрел не на могилу, а на лес за кладбищем. Он чувствовал, что наступившая тишина собралась, как натянутая струна.
– Не нравится мне это место, – сказал он, – Слишком тихо.
Но его никто не слушал. Земля поддавалась легко, будто её уже копали раньше, и лопата очень быстро глухо ударилась о дерево. Антипин присел на корточки и жадно стал расчищать находку руками. Это оказался старый деревянный ящик, какие шахтёры используют для инструментов. Рассохшийся, с проржавевшими петлями и сколами на углах, будто его бросали, не жалея. Крышка держалась на честном слове и открылась с сухим треском, сразу же развалилась на щепки.
Внутри лежали не аккуратные слитки, а то, что прятали в спешке: россыпь золотых самородков, тяжёлые, неправильной формы, будто слепленные из самой земли; и несколько кварцевых глыб с прожилками золота – будто кто-то выламывал куски породы прятал в ящик.
Среди золота, лишь слегка присыпанный землёй, лежал человек. Он не сгнил и не рассыпался до состояния скелета, лишь кожа потемнела, и одежда истлела клочьями, но черты лица угадывались, а пальцы были скрючены, будто он еще недавно после того, как крышка захлопнулась, пытался выбраться. Казалось, он не умер, а застыл в одно мгновение, когда понял, что выхода нет.
Артём первым заметил его и замер, забыв про камеру. В кадре остался только ящик, золото и тёмное пятно под ним.
– Там… там человек, – тихо сказал он.
Антипин на секунду замер, потом резко выдохнул:
– Значит, не мы первые. Но победим мы.
Начали выгружать золото из могилы. Сразу усилился запах. Пахло на удивление не гнилью, а чем-то сухим, пыльным, будто из старого сундука, который не открывали сто лет. К нему примешивался слабый металлический оттенок, будто железо проржавело прямо в воздухе. И ещё – тонкий, едва уловимый запах сухих трав, будто рядом жгли пучок какой-то травы и быстро затоптали угли. Пахло не смертью, а долгим ожиданием: пылью, сыростью и чем-то минеральным, будто сама земля здесь была пропитана рудой.
Время от времени по кладбищу прокатывался тихий шорох, похожий на шуршание бумаги или сухих листьев, хотя ни бумаги, ни листьев тут не было. А где-то далеко, за пределами кладбища, то и дело раздавался низкий гул – ровный, тягучий, будто голос далёкого поезда. Только поездов здесь не было уже много лет.
Артём хотел снять ящик крупным планом, но камера вдруг повела себя странно: на экране побежала рябь. Он потряс её, постучал пальцем по корпусу – рябь на секунду пропала, а потом вернулась, и поверх кадра поплыли тонкие белые полосы. В наушниках раздался короткий, сухой треск, будто кто-то щёлкнул выключателем прямо у него за спиной. Артём одёрнул руку от камеры, будто она вдруг стала горячей.
— Что с ней? — спросил Долматов.
Артём только покачал головой, не зная, что ответить. Ему показалось, что камера не барахлит, а сопротивляется. Кулькатли был прав: место не хочет, чтобы его снимали.
– Теперь оно знает, что вы здесь, – тихо произнёс выросший за спиной Кулькатли. Он не смотрел на золото. Он смотрел на труп, – Теперь оно вас не отпустит.
Антипин раздражённо отмахнулся. Он уже доставал Garmin inReach – навигатор с функцией спутникового вызова, чтобы отправить сообщение о вызове транспорта. Экран загорелся, но связи не было. Он встал на возвышенность, высоко поднимая руку, будто это могло помочь.
– Да что за бред! – рявкнул он, – Он же везде работает!
Но спутник молчал. И лес молчал. И даже ветер перестал шевелиться в кронах. Только где-то далеко снова прокатился тот самый гул, будто земля под ногами вздохнула и сказала. «Пора заканчивать. Вы уже мои».
***
День провели в переноске и сортировке найденного. Тщательно упаковывали в брезентовые мешки, наподобие тех, которыми пользуются инкассаторы. Несколько раз безуспешно пытались вызвать транспорт. Антипин менял места, пытался даже вскарабкаться на дерево, но поняв, что ему с его габаритами это не по плечу, попросил помочь Долматова. Фёдор с легкостью поднялся на максимально возможную высоту, но и это не помогло. Связи не было. Совсем. Так же, как совсем отказалась работать камера.
– Придется тебе, Кулькатли, выводить нас обратно тем же путём, которым пришли, – сдавшись, в конце концов решил Антипин, – с оплатой не обидим, добавим, – и уже обращаясь к соратникам, скомандовал, – Максимально облегчаем ношу. Запасные комплекты одежды, инструменты – всё оставляем здесь. С собой только спальники, еда и оружие. Золото придется нести на себе. Цель – добраться до метеопункта, там осталась палатка. Переночуем и еще один марш-бросок до Кытлыма.
Кулькатли молчал, никак не отвечая, и не комментируя слова Игоря. Лишь напряженно всматривался в темнеющую чащу леса, и напряженно нюхая воздух, как нюхает воздух, почуявший опасность зверь.
Сели ужинать. Неожиданно для всех Северов достал из рюкзака объёмную железную фляжку:
– Игорь, раз уж все равно от всего лишнего избавляемся, давай и от этого избавимся!
– Что там?
– Спирт. Берёг, чтоб отметить возвращение, но сейчас думаю будет уместнее.
– И не лень тебе было на себе лишних пару килограмм таскать? – устало отмахнулся Антипин, – Давай уже. Но ночного дежурства никто не отменяет. Дежурим в том же порядке, как и накануне. Только Артёму в усиление Кулькатли. И смотреть в оба. Дров не жалеть, чтоб ни зверей, ни, не дай бог, лихого люда какого не подпустить!
Ужинали тушёнкой и найденной на огороде подмёрзшей мелкой картошкой, одичавшей, но продолжающей из года в год давать исправный урожай. Выпив спирта, разгорячились, зашумели, несмотря на протест Кулькатли, но вскоре и он перестал успокаивать искателей. Он понимал, что уже не в силах что-то изменить.
***
Костёр, весело потрескивая, уничтожал последние остатки некогда живой деревни. Антипин был доволен – экспедиция удалась и, несмотря на небольшую неувязку с транспортом, это было самым лучшим его приключением. Все предыдущие были просто разминкой перед БОЛЬШИМ событием. Ближе к полуночи лагерь затих, замолчал и лес. Не постепенно – разом, будто кто то выключил звук. Птицы, ветер, треск сучьев – всё исчезло. Остался только костёр, и даже он трещал тише, чем должен.
Антипин, сидя у костра видел, как Кулькатли сел у края лагеря, достал очередной мешочек и, распылив его содержимое прочь от лагеря, прошептал в сторону деревьев:
– Не сердись. Они не со зла. Дай пройти.
Никто не ответил. Но тишина чуть отступила – на миг, будто лес прислушался.
– Кулькатли, – окликнул Антипин, – ты что же, спать не собираешься? Нам завтра понадобиться твоя помощь.
– Буду дежурить. Вам без меня не справиться.
– Ну как знаешь. Но завтра придётся помогать. Нести наравне со всеми.
Ночь прошла спокойно, хотя вахту нес, по сути, один Кулькатли. Искатели, сменяя друг друга, дремали сидя у костра, опёршись на карабин, изредка вздрагивая от малейшего хруста в чаще или вдруг взорвавшегося искрами костра. Под утро, когда на дежурство заступил Артём, задремал и Кулькатли. Юноша сидел, всматриваясь в наступающий рассвет. На всякий случай решил проверить камеру. Камера, на удивление, заработала. Снова панорама урочища, спящие соратники, заснувший в эпической позе проводник…. В кадре возник тот же самый огонёк в одном из ближайших домов. Артём опять услышал, как тихий женский голос напевал колыбельную. И снова сладкий запах…. Кажется, так пахнут пробившиеся сквозь снег весенние первоцветы… Хотя откуда сейчас взяться первоцветам? Запах был слишком живым для этого мёртвого места – будто весна пыталась пробиться сквозь промёрзшую землю, но вместо тепла несла только холод.
Заинтригованный Артём, как завороженный, схватил нагрудную сумку и не выключая камеры, пошёл на зов.
Он шёл к дому и казалось утренний туман сгущался у него за спиной, скрывая от него лагерь искателей. Свет в окошке оказался дальше, чем ему казалось изначально. Он не заметил, как дошёл до самой окраины посёлка. Пение стало громче, запах назойливо лез в ноздри. Прямо перед ним стояла приземистая изба из черного бревна. Из окошка лился слабый желтоватый свет.
– Есть здесь кто-нибудь? – юноша толкнул дверь избы. Дверь со скрипом отворилась, и он оказался в маленьком помещении, слабо освещенном единственной свечкой, горевшей на столе у окна. Нары вдоль стен. В центре – печка-«буржуйка» с закопчённым кожухом. На верёвках над печью рукавицы, носки, камусные стельки. Длинная полка вдоль дальней стены. Кажется, она называется «пубы-норма». На ней всё те же дары: арсыны, платки, мехи, кусочки сукна, металлические предметы.
Вдруг Артёма, как током ударило: этот дом – точная копия метеостанции! Вон и на полке, с которой он забрал свинцового медведя стоит точно такой же берестяной короб! Только пустой…. Фигурка в нагрудной сумке зашевелилась, как живая. Снова жжение сквозь ткань сумки и одежду…. А по спине знакомый озноб.
В голове запульсировала мысль: «Я должен срочно вернуть то, что мне не принадлежит!». Бережно, как будто в руках был не грубый металл, а тонкая хрустальная скорлупа, достал медведя из сумки и поставил фигурку на своё место, стараясь придать ей примерно такое же положение, какое она занимала на полке метеостанции. Сделал шаг назад… и обомлел.
Песня пропала. Пропал и запах первоцвета. В звенящей тишине Артём услышал за спиной тяжелое горячее дыхание. Запахло лесом и шерстью. Он резко обернулся… и оказался нос к носу с огромным медведем. Зверь стоял так близко, что между ними не было даже воздуха – будто пространство сжалось, чтобы не дать Артёму шанса отступить. Зверь не рычал. Он просто смотрел, будто давал Артёму время понять, что всё уже решено.
В голове снова загудели слова: «Ты забрал меня – я заберу тебя». Юноша попытался закричать, позвать на помощь. Но тяжёлый ком в горле, словно камнем придавил голосовые связки. Издав сдавленный стон, бросился он в проём окна и дальше… дальше…. Прочь от этого места!
Но чем дальше он убегал, тем ближе становился зверь. Медведь, как будто играл с жертвой, лишь на немного сокращая расстояние. Смрад вырывался из его пасти, и смешанный с брызгами не давал юноше ни малейшего повода усомниться в реальности происходящего. «Этого не может быть! Это просто галлюцинации, вызванные вчерашним спиртом, рассказами Кулькатли и, возможно, самим местом», – пытался он убедить себя… и в тот же миг грозный рык прямо у него за спиной, подобно нокаутирующему удару сбил его с ног. Клацнули клыки, хрустнули кости, и наступила темнота….
***
Никто из спящих в лагере, не заметил пропажи Козырева. Но в тот момент, когда медведь настиг юношу. Все резко. Как по команде проснулись, вскочили со своих мест, испуганно озираясь по сторонам. Первым осознал произошедшее Антипин:
– Где Артём, вашу мать? – орал он на всех сразу и на каждого в отдельности, впрочем, понимая и ту огромную долю вины, которая лежала и на нём.
– Он хотел что-то искать в посёлке. Вчера, – на Кулькатли не было лица.
– Да бродит где-нибудь рядом, снимает кино своё, – Северов похоже был единственным кого не взволновало исчезновение юноши.
– Давайте разделимся на пары. Осмотрим мы с Игорем посёлок, а Костя с Кулькатли до реки тропу, – предложил Долматов.
– Ну уж нет! Я с манси никуда не пойду, рявкнул на Фёдора Северов, – Уверен – он причастен к исчезновению парня.
– Костя, у нас всего два карабина – у меня и Кулькатли. Надо чтобы в каждой группе был хотя бы один ствол, – увещевал Долматов.
– А это видел? – Северов приподнял край куртки, показав мощный охотничий нож, – Пока ты свой ствол поднимаешь, я десять таких порезать успею.
– Не ходи. Он не там, куда ты пойдёшь, – Кулькатли сильно взволновала пропажа Артёма, но ещё больше испугало его сейчас неразумное поведение Северова.
– Что за бред? – оттолкнул проводника Костя, – Человек пропал!
– Там нет человека, – Кулькатли боялся сам поверить в свои слова, – Лес его взял.
Северов посмотрел на него как на сумасшедшего и прихватив пару флайеров и топор, собрался на поиски.
Поняв, что спорить с озлобленным Северовым бесполезно, решили втроём осмотреть посёлок, а Константин отправился по тропе к реке, пообещав никуда с тропы не отклонятся. А если найдет какие-то следы Козырева – даст знать выстрелом из ракетницы.
Следы Козырева обрывались в трёх шагах от лагеря: обычные отпечатки ботинок, а дальше – нет. Будто он шагнул за невидимую черту и исчез.
Антипин смачно выматерился. Кулькатли с неодобрением посмотрел на Игоря:
– Пожалуйста, не говори так. Не зли духов. Надо искать.
Проводник сел на землю там, где кончались следы, и зажег небольшой костёрчик из нескольких веточек. В ход пошло содержимое еще из одного мешочка. В воздухе запахло полынью и пряными травами. Но странное дело – дым от костерка не поднимался вверх, а стелился по земле, по направлению к окраине посёлка, туда, где от домов остались только следы фундамента, да развалившиеся от времени печи.
– Он шёл туда.
Пошли, окликая Козырева по имени, заходили в каждый дом, проверяли каждый колодец, каждый сарай. Ничего. Когда уже отчаялись найти что-то и Антипин предложил осмотреть кладбище, в развалинах крайнего дома Кулькатли заметил тусклый блеск. Среди крапивы и пожухлой травы лежала свинцовая фигурка медведя. Проводник сразу узнал её. Это была именно та фигурка, которую прихватил Артём из его дома. И тогда он всё понял.
– Возвращаемся в лагерь. Мы уже не найдём Артёма, – глухо произнёс он. По всегда безэмоциональному лицу проводника пробежала тень страха, – Мис-нэ не хочет, чтоб мы оставались. Надо срочно уезжать.
– А как мы объясним пропажу человека, когда вернемся? – Антипина похоже сейчас больше всего заботила его собственная репутация.
– Пропал. Заблудился. Искали. Не нашли, – по щеке Кулькатли прокатилась слеза, – Про эти места все знают, что сгинуть легко – поверят.
Долматов до этого времени молчавший и что-то выискивающий в траве, вдруг резко выпрямился:
– Тут след медведя. Огромного. Я пойду по следу!
– НЕТ! – Кулькатли забыв про осторожность почти кричал, – Артёма уже не спасти, а вас я должен вывести отсюда!
Фёдор застыл в раздумье.
– Как думаешь, Игорь – пойдём искать или послушаем его? – кивнул в сторону проводника.
– Пошли в лагерь, Федя. Дождемся Северова и отбудем. Наймём вертолет в райцентре – золото хватит хоть самолёт купить. Если он жив – найдём с воздуха. Если нет – наша совесть останется чиста.
Понуро отправились в лагерь. По пути продолжали заглядывать везде, где мог находиться Козырев, но скорее уже от отчаяния, чем в надежде найти его.
***
Северов шёл по знакомой тропе, то и дело замечая в траве следы ботинок Артёма. Следы вели не к посёлку, а от него к реке. «Что он задумал? Свалить со всем золотом, ни с кем не поделившись? Так золото на месте…. Да и как он найдёт обратную дорогу. Наверняка этот манси с ним заодно. Разыграли комедию с исчезновением. Пока все его ищут, перетаскают золотишко в лодку и свалят…». Раздумья Северова прервал проход между валунами. Он казался ещё уже, чем раньше, будто камни за ночь подползли друг к другу. Северов замер перед ним, чувствуя, как по спине ползёт неприятный холод. «Да ну, к чёрту! Сделаю небольшой крюк. Тут не потеряешься», – решил он, но голос в голове прозвучал слишком громко, будто он оправдывался перед кем то, кто стоял прямо за спиной.
Когда он поднялся наверх, на холм над валунами, он вдруг услышал, как его тихо позвали по имени – не Артём, не кто-то из товарищей, даже не Кулькатли…. Голос был женский. Он замер, потом усмехнулся: «Ну, точно крыша едет».
Голос был тихий, почти беззвучный – такой, какой бывает, когда эхо идёт не от человека, а от самой земли. Силуэт мелькнул между деревьями: то ли женщина, то ли просто тень от веток, вытянувшаяся слишком неестественно. Каждый раз, когда Северов отводил взгляд, ему казалось, что она делает шаг ближе – будто лес сам подталкивал его к ней
«Альва!» – вдруг понял Северов. В голове тут же всё закрутилось с новой силой. «Может Кулькатли не при чем? Может парень договорился с неверной женой? Или она хочет провернуть всё с ним, с Северовым? Поэтому и приехала тайно, и теперь зовёт?». Окончательно запутавшись, он, как завороженный последовал за мелькающей среди ветвей тенью женщины. Потом она перестала мелькать. Она просто стояла на границе света и тьмы, ровно, спокойно, будто ждала. И в этом спокойствии было что то страшнее крика.
Северов ещё не понял «что», но сделал ещё один шаг к женщине, и темнота мягко сомкнулась за ним. В тот же миг земля ушла из-под ног, будто её просто стёрли, и вместо валунов и леса перед ним оказалась территория колонии поселения….
Колония выглядела так, будто её просто оставили здесь, как оставляют ненужную вещь на краю двора. Забор, обтянутый колючей проволокой, тянулся по склону, повторяя изгибы земли, и казался частью самого леса – таким же серым и неподвижным. Над воротами висела табличка с номером. Буквы на ней давно выцвели, и только цифры остались чёрными, будто их подкрашивали каждую неделю. Дворы были пустыми, как после внезапного отъезда. Лавочки стояли, но на них никто не сидел. Из приоткрытого окна столовой тянуло щами и чем-то кислым.
Где-то в глубине территории лаяли собаки, и этот лай не затихал, а становился фоном – ровным, привычным, как шум ветра. Только ветра тут почти не было: воздух стоял тяжёлый, пропитанный запахом хлорки, угля и сырости.
Где-то впереди между одноэтажными панельными «коробками» мелькнула Альва, снова позвав его следовать за собой. Северов решил ускориться, чтоб быстрее догнать женщину и расспросить обо всём. В одном из домиков, сквозь заколоченное и затянутое изнутри плёнкой окно увидел сидящую на нарах Альву, скинувшую с себя всю одежду, и призывно машущую Константину рукой. Уже забегая в домик, краем глаза заметил номер – «16». Это был его барак, в котором он провел показавшиеся бесконечными два месяца, оставшиеся ему до освобождения. На нарах, – на тех самых, его нарах, полулежала обнаженная женщина и улыбалась Северову. Она была невероятно соблазнительна. Казалось, её белоснежная кожа светилась неземным светом, освещая внутренности барака. В воздухе плыл сладкий запах чего-то знакомого….
Тяжело дыша, приблизился он к женщине, по пути скидывая с себя верхнюю одежду. Невероятное возбуждение овладело не молодым уже мужчиной. Глаза налились кровью…. Альва обняла его за шею и сильно привлекла к себе. Ловко толкнула на нары, мгновенно оказавшись сверху. Наклонилась низко-низко. Северов уже ощущал её дыхание….
Вдруг картинка резко изменилась. На смену свету пришла тьма. И в этой тьме вместо женщины склонился над ним, прижимая к нарам, старый уголовник Крест, проигравший его, ставшего вдруг снова тем неопытным, не знающим жизни, мальчишкой, в карты. В руках у Креста блестела заточка. Тогда много лет назад, Костя смог вырваться и позвать на помощь. Но сегодня он чувствовал, как силы покидают его. Он понимал, что сегодня Кресту предстоит сделать то, что он не смог сделать тогда, много-много лет назад. Последним усилием воли Северов дотянулся до кармана брюк, оказавшихся, по счастью, рядом, и выхватил одноразовую ракетницу. Он не целился – он просто направил её в лицо Кресту и нажал на спуск. Вспышка на секунду выжгла тьму, и на миг показалось, что всё вернулось: камни, лес, холодный воздух…
Видение рассеялось. Полуголый, раздавленный он остался один на охваченных пламенем нарах. И не было сил ни пошевелиться, ни позвать на помощь. С удивлением смотрел он, как горит на нем одежда, как пузыриться горящая кожа, как из барака выходит высокая, красивая женщина в плаще из трав, и только одна нога у неё была лосиной – длинной, покрытой шерстью, с твёрдым копытом, которое глухо стучало по бетонному полу. «Вот и встретились, Мис-нэ…», – и это была последняя мысль Северова перед тем, как тьма поглотила его окончательно.
***
От некогда шумной и пёстрой экспедиции осталось трое: Антипин, Долматов и Кулькатли. Объединённые общим горем и общим страхом сидели они у потухшего костра. Северов ушел недалеко в сторону реки, но и его поиски не принесли результата. Антипин сломался. Он сидел, покачиваясь из стороны в сторону и повторяя:
– Это не лес. Это люди. Кто то здесь живёт, кто то нас выслеживает. Мы уйдём утром, все вместе. Мы попросим помощи….
Кулькатли не спорил. Он знал, что утром дороги снова не будет. Днём Антипин нашёл фигурку. Резная, из старого дерева – женская фигура с одной ногой, вырезанной в виде лосиного копыта. Она лежала в старой избушке, на полке, будто её кто то специально поставил на видное место.
– Не трогай, – сказал тогда Кулькатли.
– Это доказательство, – Антипин взял тогда фигурку, и сейчас разглядывал ее, держа в руках, – Вот, посмотрят в милиции и скажут, что тут секта. Или браконьеры.
Кулькатли закрыл глаза.
Всю ночь Антипин разговаривал с кем то, кого не было. Сидел у костра и вёл беседу, отвечая на вопросы, которых никто не задавал. Долматов смотрел на него с ужасом. Кулькатли слушал и понимал: Антипин уже не здесь. Его тело у костра, но он сам – там, за чертой, где лес разговаривает с теми, кто покусился на его дар.
Под утро встал, положил фигурку на камень – аккуратно, бережно, будто возвращал чужое, взвалил на себя мешки с золотом и отправился в сторону кладбища. Без слов, без оглядки. Как Северов.
Долматов не выдержал. Он схватил рюкзак и побежал, не понимая куда, просто прочь от лагеря, от Антипина, от проклятого золота…. Кулькатли не остановил. Он понимал: если лес уже решил, его волю не остановить.
Примерно через час Долматов вернулся. Он вышел из леса с пустыми глазами и сел на камень. Рюкзака не было. Он не помнил, куда бегал и что делал.
– Она разговаривала со мной, – сказал он тихо, – Сначала по нашему, а потом я не понял язык. Она спрашивала, зачем мы пришли. Я не мог ответить. Я забыл, зачем.
Кулькатли молчал.
– Она красивая, – добавил Долматов, – Только... у неё одна нога – как у лося…. А где Игорь?
– На кладбище. Он решил вернуть то, что ему не принадлежит.
– Поможет?
– Нет. Духи не умеют прощать.
Долматов молча встал и ушёл вслед за Игорем, в сторону кладбища. Кулькатли не пытался остановить. Он только шепнул ему вслед: «Прости».
Там же в старой части кладбища Долматов нашел могилу, из которой всего день назад они достали золото. Оно уже было возвращено в старый инструментальный ящик. Лежало прямо в брезентовых инкассаторских мешках. А среди мешков, прямо на истлевшем мертвеце, лежал Игорь Александрович Антипин. Лицо было спокойным — даже слишком спокойным, будто он наконец-то нашёл то, что искал, и теперь мог отдохнуть. Синюшность по краям губ и носа казалась каким-то странным макияжем, неестественно подчёркивающим его черты. Глаза были закрыты, а в уголках застыли слёзы: будто в последний миг он вдруг понял, что всё это время шёл не туда. Антипин был мёртв, и Долматову вдруг стало невыносимо тихо. Место забрало не только золото – ему нужна была жертва, и он теперь видел это ясно. Скорее всего, Игорь умер быстро. Банальный инфаркт. И от этой будничности становилось особенно жутко: великий искатель, человек, который всегда говорил, что уйдёт только в бою, ушёл так же просто, как гаснет лампочка, когда щёлкают выключателем. Ни героизма, ни драмы – только тишина и запах сырой земли.
***
Долматов долго стоял над телом товарища, но уже начинало вечереть. Он наскоро закидал могилу сырой мёрзлой землёй, воткнул в свежую могилу наскоро смастеренный из веток крест, и молча отправился прочь от проклятого места.
Темнота наступала со всех сторон. Фёдор уже начал жалеть, что не взял с собой фонарь, но старался держаться привычной тропы. Впереди маячил огонёк лагерного костра, и это было единственным ориентиром для него. Неожиданно огонёк сместился немного вправо. Но Долматов решил не уходить с тропы. Еще несколько шагов, и вдруг тропа закончилась. Как отрезали. Огонёк костра был уже совсем рядом, просвечивал через ветви кустарника, и Фёдор решил идти напролом. Ветки больно хлестали по лицу, царапали руки, вцеплялись в одежду, но он шёл вперед к спасительному огоньку. Еще одна ночь у костра, и все закончится. Пусть без золота, лишившись лучшего друга, он вернётся домой, чтоб уже никогда не участвовать ни в чём подобном.
Очередная ветка больно хлестнула по руке. Фёдор машинально спрятал руку в карман и вдруг нащупал что-то непривычное, неправильной формы. Кустарник закончился, и он вышел на полянку, слабо освещённую серпом луны. Вынул руку, чтобы рассмотреть находку. Резная фигурка из старого дерева – женщина с одной ногой в виде лосиного копыта. В тот же миг Долматов почувствовал, как земля в прямом смысле уходит у него из-под ног. Грузно, сразу он провалился по пояс в болото, продолжающее засасывать его в свою ненасытную утробу. Отбросил фигурку в сторону, попытался освободившейся рукой уцепиться за оставшийся за спиной куст. Пусто. Ни травинки вокруг, только бесконечная гладь торфяника!
Долматов закричал. Кричал грустно протяжно, как подстреленный зверь. Звук, будто издеваясь не летел по простору, а будто стелился по поверхности, сразу же проваливаясь в болото. Чавкающая грязь все глубже забирала пытающегося освободиться человека. Ужас охватил его, когда он понял, что помощи уже ждать не откуда. В последний раз набрав полную грудь воздуха, Фёдор провалился в темноту.
***
Кулькатли остался один. Лагерь выглядел так, будто люди только что встали и отошли на минутку: рюкзаки, котелок с кашей, недопитая вода в фляге, расстёгнутые спальные мешки. Ни крови, ни следов борьбы. Только следы.
Кулькатли подошёл к старому валуну, куда Антипин положил фигурку Мис-нэ. Она была на месте. Он понял, что время пришло. Кулькатли достал из кармана красный шнурок с бусинами, положил на камень. Рядом – кусок хлеба, щепотку соли, еще один мешочек с травами, который носил на поясе. Потом снял шапку и сказал негромко, на родном языке:
– Я знаю, кто здесь хозяин. Я не пришёл забирать. Я пришёл проводить. Они не поняли. Прости за них.
Он стоял с непокрытой головой и ждал. Ветер не дул. Птицы молчали. А потом – тихо и легко, будто вздох, будто дыхание ребёнка – лес отпустил. Тишина стала обычной: зашелестели листья, где то далеко прокричала ночная птица, луна пробилась сквозь облака и легла своими лучами на камень рядом с дарами. Мис нэ не показалась. Она не должна показываться тому, кто уважает. Она просто приняла.
Кулькатли надел шапку и пошёл. Тропа, которая вела обратно к реке, стала прямой и ярко освещённой. Кулькатли шел вперед, глотая слёзы. Он не оборачивался.
***
Через два дня Кулькатли устало переступил порог метеостанции. Молча сел на лавку у входа, скинул рюкзак, и вытянул затёкшие ноги. Килим-ики ничего не сказал сыну, лишь взглянул на его пустое, внезапно постаревшее лицо. Альва помогла снять промокшие насквозь кисы и подала кружку горячего ароматного чая. Когда наконец он смог выдохнуть всю накопившуюся усталость, села рядом и положила его руку себе на живот: «Я решила, если это будет мальчик, назовём Артёмом. Он ведь успел стать тебе другом». Кулькатли замер, будто боясь вспугнуть новость, повисшую в воздухе, и вдруг понял, что не может выговорить ни слова, потому что, если откроет рот – разрыдается, как ребёнок. Он лишь кивнул в ответ, и в этом кивке – вся его усталость, вся благодарность и вся надежда, что теперь духи рода наконец-то перестанут на него гневаться.
Духи не умеют прощать
© Copyright: Миша Архангельский, 2026
Свидетельство о публикации №226102701059
Свидетельство о публикации №226102701059
Рецензии
Интересное повествование. Загадочно-непостижимое. Это не чертовщина. Прочла с огромным интересом, затаив дыхание.
Наталия Матлина 27.10.2026 16:07 • Заявить о нарушении
Наталия Матлина 27.10.2026 16:07 • Заявить о нарушении
Спасибо, Наталия!
Это и правда - не чертовщина. Это то, чем живет Русский Север. *) процентов наших необжитых просторов. Может потому и не обжитых.
Миша Архангельский 27.10.2026 19:50 Заявить о нарушении
Это и правда - не чертовщина. Это то, чем живет Русский Север. *) процентов наших необжитых просторов. Может потому и не обжитых.
Миша Архангельский 27.10.2026 19:50 Заявить о нарушении