Новелла четвертая. Парадокс временного бессмертия

Из истории Правительствующего Сената

Новелла четвертая. Парадокс временного бессмертия


Сцена I. Ночь на коленке, или Временщики вечности

Ворваться в историю на плечах чужой спешки — это лучший способ остаться в ней навсегда.

Февраль 1711 года в Москве выдался хмурым, вьюжным и пахнущим мокрой конской упряжью. Пётр Алексеевич, царь-реформатор, находился в состоянии своего привычного, грозового возбуждения. Турки объявили войну. Швед под Полтавой был разбит, но не уничтожен. Империя, еще толком не осознавшая, что она уже империя, требовала личного присутствия монарха на Пруте. Кони у крыльца били копытами, адъютанты путались в длинных шпорах, а на столе в полутемной зале лежала нерешенная, раздражающая царя задача: на кого оставить этот гигантский, скрипящий, наполовину разобранный государственный механизм?

Оставлять страну на Боярскую думу было бессмысленно — Дума к тому моменту напоминала съезд престарелых родственников, которые умели лишь долго креститься и спорить о родословных. Оставлять на одного человека — опасно: либо украдет всю казну, либо перережет горло конкурентам, либо объявит себя новым царем.

Пётр, наспех жуя кусок солонины и макая перо в чернильницу прямо посреди дорожной суматохи, набрасывает короткий, почти небрежный указ. Рождается формулировка: «Определили быть для отлучек наших Правительствующему Сенату, для управления…»

Замысел монарха был прост и прагматичен, как устройство топора. Сенат создавался как временная ликвидационная комиссия безвластия. Девять доверенных лиц, посаженных в одну комнату, должны были выполнять роль коллективного регента. Их задача — просто «побыть за старшего», пока государь рубит турецкие головы. Собрать налоги, набрать рекрутов, проследить, чтобы не сгорели провиантские склады, и — главное — не принимать никаких стратегических решений. Вернется царь — временный комитет сдаст ключи от казны и самораспустится за ненадобностью.

Чего не мог знать Пётр, застегивая пуговицы походного мундира, так это того, что он только что подписал патент на бессмертие. Написанная на коленке фраза «для отлучек наших» растянулась на два столетия. Царь вернулся из похода, затем ушел в другой, затем и вовсе покинул этот мир, а Сенат остался. Он пережил петровскую эпоху, эпоху гвардейских переворотов, безумие Павла, либерализм Александра, глухой застой Николая и рухнул только в декабре 1917 года, когда ленинские декреты перечеркнули всю дореволюционную вселенную. Орган, созданный на два месяца, простоял двести шесть лет. В государственном управлении нет ничего более постоянного, чем то, что было учреждено как временный компромисс.


Сцена II. Гравитация бумажного болота

Как этот бюрократический импровизационный гибрид смог обрести такую колоссальную живучесть? Ответ кроется в самой природе российской исполнительной власти.

Сенат с первых дней своего существования начал мутировать. Он обладал удивительным свойством — институциональной мимикрией. В разные десятилетия он принимал форму того органа, который был жизненно необходим системе в данный конкретный момент, но который никто не решался создать с нуля.

В XVIII веке Сенат успел побывать всем. Когда на престоле оказывались слабые императрицы или малолетние императоры, Сенат послушно раздувался до размеров Кабинета министров, забирая себе всю полноту исполнительной власти. Когда к власти приходил жесткий, авторитарный правитель вроде Николая I, Сенат сжимался, прятал когти и превращался в сухой, исполнительный Верховный суд и орган тотального прокурорского надзора.

Но главная тайна его выживания заключалась в том, что Сенат изобрел и довел до абсолюта концепцию Глубинного государства (Deep State) задолго до того, как этот термин придумали современные политологи.

Российская империя XVIII–XIX веков снаружи выглядела как абсолютная монархия, где всё зависит от воли одного человека в короне. Но это была иллюзия для парадных портретов. Царь мог издать самый безумный, самый революционный указ. Он мог приказать завтра же переодеть всех крестьян в немецкое платье или отменить налоги. Указ спускался сверху, попадал в гранитные коридоры Сената… и здесь включалась магия бумажной гравитации.

Сенаторы — эти умудренные опытом, вальяжные старцы в расшитых золотом мундирах — никогда не спорили с монархом. Боже упаси! Проявлять открытое неповиновение в России всегда стоило головы. Они поступали тоньше. Они брали высочайший указ, клали его на стол и благоговейно говорили: «Воля государя — священна. Приступим к исполнению. Секретарь, заведите дело».

И указ умирал. Точнее, он не умирал, он переходил в жидкое агрегатное состояние. Сенат начинал согласовывать процедуру внедрения.

• Требуется ли для исполнения указа мнение Межевой части? Несомненно.

• Нужно ли запросить Департамент Герольдии о чинах исполнителей? Обязательно.

• А как соотносится этот указ с решением Сената от 1743 года о сборе пошлин с речного судоходства? Надо поднять архивы.

Любая радикальная идея, любой царский каприз или опасная реформа тонули в этом величественном, бескрайнем бумажном болоте. Сенат гасил колебания системы. Он выступал гигантским амортизатором между бурной, часто неадекватной волей правителя и реальной жизнью огромной страны. Императоры сменяли друг друга с пугающей быстротой: кого-то душили шарфом в спальне, кого-то взрывали бомбой на набережной, а сенатские столоначальники всё так же скребли перьями, требуя справку с синей сургучной печатью. Верховенство процесса над результатом стало главным залогом стабильности империи.


Сцена III. Золотой собес для благородных старцев

К девятнадцатому веку Сенат окончательно утратил юношеский петровский задор. Из динамичного штаба реформ он превратился в колоссальный, роскошный, сияющий золотом и орденами государственный собес для высшей дворянской элиты.

Давайте снимем парадную позолоту и посмотрим, как была устроена кадровая логика империи. Российское дворянство было кастовым обществом, где статус определялся не только богатством, но и местом в Табели о рангах. Родовитый князь или граф не мог просто сидеть в своем имении и пить чай — система требовала, чтобы он служил. Но куда девать сотни и тысячи подросших отпрысков знатных фамилий, если мест в гвардейских полках на всех не хватает, а для серьезной дипломатической работы за границей у многих банально не хватает ума, знания языков или усидчивости?

Правительствующий Сенат стал спасительной гаванью для этой кадровой проблемы. Кресло сенатора превратилось в высший почетный приз civil-карьеры. Это была идеальная синекура.

Попасть в Сенат означало обрести абсолютную государственную неприкосновенность и пожизненный комфорт. Здесь платили колоссальные оклады. Здесь выдавали так называемые «столовые деньги» — суммы, на которые можно было содержать небольшой дворец. Здесь ордена Святой Анны и Святого Владимира сыпались на мундиры просто за то, что ты исправно дожил до очередного юбилея присутствия в департаменте.

Главная прелесть сенатской службы заключалась в том, что от тебя не требовалось принимать судьбоносных решений. Более того, излишняя инициатива здесь считалась дурным тоном и признаком опасного вольнодумства. Идеальный сенатор конца империи — это человек, который в совершенстве овладел искусством ритуального законничества.

В залах Общих собраний Сената разыгрывались величественные спектакли. Сенаторы часами могли спорить о том, с какой стороны листа должна стоять подпись обер-секретаря в деле о признании прав на дворянство какого-нибудь захудалого смоленского помещика. Они вчитывались в старинные грамоты, сличали сургучные оттиски, запрашивали архивные справки столетней давности. Вся эта титаническая, изнурительная деятельность создавала у участников полное ощущение того, что они — атланты, держащие на своих плечах небосвод империи.

В реальности же это был великолепно срежиссированный процесс самозанятости элит. Страна жила своей жизнью — строились железные дороги, рождался русский капитализм, зрели революционные кружки, — а в сенатских департаментах почтенные тайные советники, благоухая дорогим табаком и поправляя накрахмаленные воротнички, спорили о латинских транскрипциях польских фамилий. Система кормила саму себя, плодила тысячи рабочих мест для писарей и регистраторов и обеспечивала высшему сословию ощущение вечного, незыблемого покоя.


Сцена IV. Наследие сургучных призраков

Когда в октябре 1917 года к власти пришли большевики, они действовали грубо, но с точки зрения революционной логики абсолютно верно. Одним из первых пал именно Сенат. Новая власть понимала: невозможно построить новый мир, пока в старых креслах сидят люди, способные превратить любой революционный декрет в десятилетнюю переписку о правилах оформления протоколов. Здание на Сенатской площади было национализировано, архивы опечатаны, а старые сенаторы отправились доживать свой век в коммунальные квартиры или эмиграцию, увозя с собой воспоминания о временах, когда один их росчерк пера мог изменить границы губернии.

Но можно ли уничтожить то, что создавалось два века и въелось в саму почву государственного управления?

Если мы отбросим исторический антураж — мундиры, ордена, гусиные перья и сургуч — и посмотрим на сегодняшнюю архитектуру российской власти, мы испытаем острое чувство дежавю. Призраки сенаторов никуда не ушли. Они просто сменили суконные сюртуки на итальянские костюмы, а гусиные перья — на планшеты и электронный документооборот.

Парадокс временного бессмертия Сената продолжается в наши дни. Вглядитесь в современные управленческие процессы:

Вечный процесс против результата: Когда мы видим, как крупная государственная корпорация или министерство тратит месяцы на согласование «дорожной карты» по внедрению новой цифровой платформы, плодя сотни страниц отчетов, регламентов и промежуточных согласований — это не современный менеджмент. Это Межевая часть Сената образца 1890 года составляет протокол осмотра лесных угодий. Процесс согласования до сих пор важнее того, заработает ли сама платформа.

Кадровый резерв и синекуры: Современные советы директоров крупных госкомпаний, многочисленные комитеты, экспертные советы и надзорные органы — разве это не тот же самый золотой сенатский собес? Туда по-прежнему отправляют заслуженных, но уставших от реальных дел управленцев, уважаемых людей из хороших семей и бывших министров. Им платят огромные деньги, выдают представительские автомобили, и от них по-прежнему требуется лишь одно — вовремя нажимать нужную кнопку и следить, чтобы отчетность выглядела безупречно с точки зрения проверяющих органов.

Амортизация ручного управления: Как и триста лет назад, верховная власть в стране регулярно пытается управлять процессами в ручном режиме, издавая громкие, прорывные указы. И точно так же современное чиновничье Глубинное государство аккуратно принимает эти указы, упаковывает их в бесконечные согласования, подзаконные акты, методические рекомендации и разъяснения ведомств. Реформа заходит в коридоры власти бурным потоком, а выходит оттуда тихим, едва заметным ручейком, не способным нарушить покой системы.

Пётр Великий создал монстра, чью природу он сам до конца не понимал. Он хотел построить временный мостик над пропастью военного похода, а построил вечный фундамент русской бюрократии. Правительствующий Сенат доказал: в России можно поменять идеологию, можно сменить флаг над Кремлем, можно расстрелять царскую семью или объявить капитализм — но канцелярия останется неприкосновенной. Пока в государстве пишется бумага, пока чиновник требует справку, подтверждающую другую справку, сенатские призраки Завадского, Шмемана и Кушникова могут спать спокойно. Их дело живет, побеждает и не собирается умирать.