В ожидании колёсного

1. ДО

Тогда еще не было Выси, вернее, она была, но текла как-то иначе, не вширь, а вкось, задевая рукавами плетеные плетни подмосковных дач и путаясь в подолах у гимназисток. Был август, из тех затяжных, обморочных августов, когда осы, одурев от падалицы, засыпают прямо в розетках с клубничным вареньем, а поезда с Ярославского вокзала уходят с таким опозданием, точно машинисты по дороге забывают, куда и зачем проложены эти унылые рельсы.
Они жили в уезде Н., на даче с мезонином, покрашенной в цвет подсохшего сливочного масла. Кирилл -- тогда еще приват-доцент кафедры ботаники, собиравший гербарии из папоротников, которые казались ему древнее самой библейской истории, -- сидел на веранде, протирая замшей стекла очков. На нем была белая полотняная блуза. За стеной Аглая -- его кузина, девица с тонкими, почти прозрачными пальцами -- мучила фортепьяно, выковыривая из клавиш какую-то нерешительную сонатину, похожую на падение капель из проржавевшего рукомойника.
В саду, под сенью старых, замшелых ранеток, сидел Некто в канотье. Собственно, тогда у него еще было имя, его звали Валерианом Николаевичем, и он числился по ведомству путей сообщения, но все в уезде знали, что пути его были неисповедимы: он мог часами смотреть, как муравьи тащат сосновую иглу через порог оранжереи, и бормотать, что всякая линия, проведенная человеком на карте, есть лишь оскорбление для предвечной пустоты.
А подпасок... Подпаска тогда звали просто Митричем. Он был глухонемым сторожем при той самой даче, жил в каморке у ворот и пах махоркой, дегтем и овечьей шерстью. Он не знал ни латыни Кирилла, ни сонатин Аглаи, но у него было свое, особенное зрение: он видел, как над крышей дачи, в вечернем сизом воздухе, сгущаются тяжелые, лиловые нити -- точно кто-то невидимый плел гигантскую сеть из паутины и копоти.
Узел завязался в тот четверг, когда в уезд приехала передвижная панорама. На базарной площади, между телегами со смоленской антоновкой и лотками со скобяным товаром, раскинули брезентовый шатер. На вывеске было намалевано: «Всемирное зрелище. Индия, Тибетъ и прочія диковины».
Они пошли туда вместе -- господа впереди, Митрич сзади, неся Аглаин шелковый зонтик. Внутри шатра пахло мокрой кониной и керосином. Сквозь тусклые линзы панорамы нужно было смотреть на картонные виды: заснеженные вершины, монастыри, прилепившиеся к скалам, как ласточкины гнезда, и странные люди в бордовых халатах, трубящие в длинные медные трубы.
-- Посмотрите, Валериан Николаевич, -- шептал Кирилл, припадая к глазку. -- Какая странная география. Там, кажется, совсем нет вегетации. Только камни, лед и этот... как его... Ясный Свет. Подумать только, люди живут на самом краю синтаксиса.
-- Они не живут, -- отозвался из темноты Некто в канотье, и соломенный край его шляпы задел плечо Аглаи. -- Они там репетируют. Смерть - это ведь тоже профессия, милостивый государь. Ей нужно учиться свит за свитом, как учатся играть на виолончели.
Аглая прижала к груди ладони. Ей показалось, что из картонных тибетских гор на нее дунул леденящий, совсем не здешний ветер. Тот самый, который спустя годы сорвет с Валериана Николаевича его канотье и погонит их всех к речному обрыву.
-- Если мы умрем, -- вдруг сказала она, и голос ее прозвучал так громко, что старый прокатчик панорамы, крутивший ручку деревянного ящика, удивленно на нее посмотрел, - давайте пообещаем... Давайте пообещаем не оборачиваться. Пусть этот ящик крутится, пусть картины меняются -- Козельск, Самара, Вышний Волочёк -- мы должны держаться за одну нить. Кирилл, вы слышите?
Кирилл не ответил, он только кивнул в темноте, и очки его блеснули двумя лунными точками. А Митрич у входа вдруг глухо замычал, закивал своей лохматой головой и показал пальцем на потолок шатра, где сквозь дыру в брезенте виднелось бледное, августовское небо -- тускло-синее, как цвет их будущего, еще не заслуженного человеческого удела.
Они вышли из шатра, когда солнце уже садилось за Высью, окрашивая речную воду в цвет темного бордо. Они шли по дощатому тротуару, и шаги их звучали в унисон -- раз-два, раз-два -- точно они уже тогда, в четырнадцатом или пятнадцатом году, примеряли шаг к тому самому дебаркадеру, где им предстоит стоять, не разжимая пальцев.

2. НА ДЕБАРКАДЕРЕ

Прорастая сквозь известь и палую хвою, сквозь колокольный гул, застрявший в ушных раковинах, как песок, они сближались -- медленно, припудренные пеплом прошлых отечеств. Их было четверо, хотя, если вглядеться в зыбкое зеркало затона, где плавали ошалелые от предчувствия лещи, -- всего один, расколотый на четыре четверти, на четыре времени года.
Один именовался Кириллом, носил шинель без хлястика и пах сухими аптечными травами; другой, по прозвищу Некто в канотье, все пытался поймать на смычок ускользающую нимфу прибрежного ветра; третьей была Аглая, девица с прозрачными, как слюда, запястьями, умевшая вышивать по шелку небывшие города; а четвертый - безымянный подпасок, старик с лицом, иссеченным дождевыми струями, чьи овцы давно разбрелись по оврагам сознания.
Они сошлись на дебаркадере у впадения Выси в Глубь, где пахло мазутом и прелым ситцем. Над рекой стоял тот особенный, предвечерний покой, когда всякая вещь, будь то ржавый костыль в шпале или забытая на мостках плетюха, начинает сомневаться в собственной подлинности.
-- Мы опоздаем на колесный, -- сказал Кирилл, поправляя очки в проволочной оправе, за которыми давно не было глаз, но лишь два озерца предрассветного тумана. -- Колеса отстукают, вода сомкнется, и ламы в далеких монастырях, утирая носы рукавами шерстяных халатов, перевернут страницу. Нам нужно лечь в одну борозду.
-- Полноте, -- отозвался Некто в канотье, трогая струну, которая отозвалась сухим треском сверчка. -- Мы уже ложились. В позапрошлом вегетационном периоде, под Смоленском, или это был Козельск? Помните, как сладко горели амбары и как мы, взявшись за руки, созерцали пожар с колокольни, одобряя пламя? Мы тогда так искренне радовались гибели уезда, что узел затянулся сам собой. Карма -- это ведь просто привычка ума к определенному пейзажу.
Аглая улыбнулась, и в ее улыбке промелькнула тень будущей ивы, которая вырастет на их общей могиле, чтобы поить корнями их общую память. Она раскрыла ладонь: там лежали четыре медных гроша, позеленевших от долгого лежания под языком у времени.
-- Нам нельзя порознь, -- прошептала она, и голос ее был как шелест осоки. -- Если мы разойдемся по одиночке, ветер Сидпа разнесет нас, как пух одуванчика. Меня затянет в чрево какой-нибудь трактирщицы в Самаре, вы родитесь почтовым чиновником в Вышнем Волочке, а подпасок... подпасок станет хромой кобылой у цыган. Мы потеряем синтаксис. Мы забудем, как свявать подлежащее с сказуемым.
Подпасок молчал, он только кивал головой, баюкая в горсти тяжелое, спелое семя - не то овечий помет, не то зародыш будущей галактики. Он знал, что страх, который уже поднимался с лугов в виде ледяного, сбивающего с ног урагана, погонит их, безоружных, лишенных плоти, к ближайшей расщелине. Пространство уже трещало, раскалываясь от трех страшных звуков - рушились ментальные горы, закипали воображаемые океаны, и гудел вселенский костер, в котором догорали их прежние паспорта и венчальные кольца.
Они сели на край дебаркадера, свесив ноги в черную, густую воду, которая уже не была водой, но сукном, из которого кроят погребальные саваны. Колесный пароход, шумя плицами, приближался, но на борту его не было никого, кроме слепого капитана, читавшего вслух поваренную книгу, похожую на путеводитель по Бардо.
-- Разом, -- сказал Кирилл.
И когда кармический ветер сорвал канотье и швырнул его в водоворот, они шагнули вниз, не как падают камни, но как опускаются на дно колодца четыре капли одного и того же затяжного осеннего дождя. Они отказались от страха, они не стали прятаться в темных норах звериных маток, манящих уютом забвения. Они держались за руки в этой кромешной, предвечной тьме, где пахло парным молоком и кровью.
А далеко на заснеженном нагорье старый лама, чье лицо походило на печенное в золе яблоко, подбросил в жаровню сухой навоз, прислушался к крику ночной птицы и негромко произнес в пустоту: «О благороднорожденные, вы не разжали пальцев. Смотрите же, перед вами сияет тускло-синий свет человеческого удела. Там, внизу, у излучины Выси, двое молодых праведников как раз раздувают огонь в очаге. Идите туда. Родитесь снова. Одним стихом».

3. ПОСЛЕ

Пелена спала не сразу, но как-то боком, выкроив сперва из кромешной парной темноты полосу известкового света, в которой кружились крупные, ленивые пылинки, похожие на обрезки Аглаина шелка. Потом явились звуки -- сперва утробные, булькающие, точно где-то в недрах комода переливали из пустого в порожнее колодезную воду, а следом -- далекий, поскрипывающий ропот колесного парохода, который, судя по всему, уже миновал плес и ушел вверх по Выси, оставив их на этом песчаном, необжитом берегу.
Они очнулись вчетвером, хотя теперь это было до крайности трудно понять, поскольку у них не осталось ни шинелей, ни канотье, ни очков в проволочной оправе, а были лишь общие, пухлые, перетянутые ниточками младенческих складок запястья. Синтаксис, который они с таким трудом оберегали от кармического урагана, распался на отдельные, еще не связанные падежами междометия.
-- Агу, -- произнес Кирилл, который теперь лежал слева, у самой стенки плетеной люльки. Из всей его прежней ботанической эрудиции у него осталась лишь смутная, подспудная уверенность в том, что мир устроен по принципу двудольных растений, и что простыня, которой они укрыты, пахнет не лавандой, а просто чистым крахмалом и материнским молоком. Он пытался нащупать на переносице привычную дужку, но пальцы его натыкались лишь на крошечный, пуговкой, нос.
Рядом, мешая ему ворочаться, возился Некто в канотье -- вернее, то, что от него осталось. Он неотрывно смотрел на потолок, где от качающейся на ветру березовой ветки прыгал солнечный заяц. Ему казалось, что этот заяц -- та самая прибрежная нимфа, которую он тщетно пытался поймать на смычок у дебаркадера, и он тянул к ней короткую, неловкую ручку, смешно растопырив пальцы. Самой шляпы, конечно, не было, но голова его была покрыта нежным, золотистым пухом, напоминавшим солому.
Аглая плакала -- тихо, баюкающе, точно продолжала свою нерешительную сонатину на фортепьяно с западавшими педалями. Она плакала не от горя, а от удивления перед этой новой, слишком плотной, слишком осязаемой геометрей мира, где вместо бездонных пропастей Сидпа были крепкие дубовые перила колыбели, а вместо оглушительного рева вселенского пожара -- мерное, глуховатое тиканье ходиков на стене. Ходики делали «тик-так, тик-так», и в этом звуке ей слышался шаг по дощатому помосту пристани.
А на краю люльки, у самых их общих ног, устроился Митрич. Он больше не пах дегтем, и он больше не был стариком -- он был четвертым в этой тесной, копошащейся куче мале. Он лежал молча, широко открыв огромные, синие, как августовское небо над Высью, глаза. Он единственный помнил все. Он видел сквозь резные прутья колыбели, как в комнату, шурша ситцевой юбкой, входит женщина с лицом, которого они еще не умели узнать, но которое уже любили той безотчетной, предвечной любовью, что заставила их когда-то повернуться к тускло-синему свету.
Она несла большую глиняную крынку с парным молоком, и от нее пахло так же, как пахло в той предвечной тьме, где они судорожно сжимали пальцы.
-- Ну полноте, полноте, расшумелись, -- сказала она ласковым, певучим голосом, наклоняясь над люлькой, и ее тень накрыла их всех разом, как брезентовый купол той старой передвижной панорамы. -- Ишь как сгрудились, словно капли дождевые. Небось, опять вам один и тот же сон на четверых приснился?
Она протянула руки, чтобы расправить одеяло, и Кирилл, Валериан, Аглая и маленький Митрич одновременно затихли, почувствовав, как над ними замыкаются врата этого нового, теплого, земного чрева, где им теперь предстояло заново учиться ходить, дышать и -- самое главное -- вспоминать имена друг друга.



Создано с помощью ИИ в стиле Саши Соколова