Очень красивые, но наркоманки

Часть 1. Куда ты пойдёшь?

После апокалипсиса небо стало чёрным, а реки почти перестали течь.

Я поднялся с земли, опираясь на черенок лопаты, дотащил свою тушу до ближайшего дерева, прислонился, вытащил сигареты. Спина просто ныла, а раздробленная стопа орала так, что хотелось бить по этой боли снова и снова. Мерзкая красная боль внезапно сменялась пронзительной белой. Такой, будто выжрали все цвета.

Думаю, я просто недостоин. Недостоин стать ландшафтом, как они. Мои рёбра могли бы быть кровавыми скалами. Сигарета была вкусная. Необыкновенно сладкая. Такая сладость, которая сначала впивается, как жало комарихи, а потом заставляет возить её по рту вместе со слюной, плеваться. Как при поцелуях.

— А ты знаешь, мой циник. Всё лишь защитная грязевая корка. Чёрным росчерком расплетается небо.

Шестой сидел голым, но совсем не ёжился. Солнце было раскалено, но совсем не грело. Но, несмотря ни на что, погодка была расслабленная. Волосы его топорщились короткими рваными косичками.

— Отвянь. — Меня бесил этот педик с его стишками.

Сигарета дошла до фильтра. Я потряс её и впечатал в кору соседнего дерева. Шестой улыбался, синхронно с улыбкой прищуривая левый глаз.

— При достижении апокалипсиса я бы не стал радоваться

Кожными лентами расплетался бы

Танцевал

При достижении апокалипсиса

Истерично плескается

Внутри глаз глубина

Глубина ранений

Глубина пути

При достижении апокалипсиса

Куда бы ты пошёл, если б мог пойти?

«Пау!»

«Чик-чик!»

«Пау-пау!»

Шестой упёрся указательным и средним в большой палец, напряг, выбросил. «Пааау!» «Чик-чик!» Этот малахольный расстреливал меня.

Я достал вторую сигарету. Ненавижу сладкие сигареты.

Шестой нацелился на мою ногу.

«Ззззззз»

«Пау»

«Виииииииу»

«Бах»

Вот это уже был гранатомёт.

Но вдруг по ноге пошло тепло. Под теплом кристаллизовывалась та самая белая боль. Белая боль тускнела и уходила куда-то. Миг — и нога перестала болеть.

— Что ты сделал?

— При достижении апокалипсиса я бы искренне радовался. Я бы стал танцевать. Я бы потрахался.




Часть 2. Что ты вспомнишь?

В любовном угаре все танцевали под чёрным небом.

Макароны с презервативами. Крупы с презервативами. Консервы с презервативами. Туалетка с презервативами.

Ну а чё. Акция. Распродажа. Чёрный понедельник. Чёрная пятница. Глупость какая. Я не танцевал, потому что был не социализирован. Я ни с кем не общался, выходил из хаты только чтоб потренить на брусьях или купить кошачьих консервов. Ненавижу кошачьи консервы, ненавижу солнечный свет, ненавижу асфальт. Люблю ту самую приятную боль в мышцах. Ну и когда началось — оно было для меня сродни откровению. Не стало солнца, не стало неба привычного, а реки почти перестали течь.

— Я могу выжечь тебе мозги

Я могу взорвать тебе память

Стоит лишь дёрнуть палец

Я могу дать тебе щелбан

Исцелив мне ногу, Шестой сжался до размеров ребёнка и залез мне на спину. Приходилось тащить его. Он то хрюкал, то бормотал бессвязные угрозы.

Вот какого чёрта такой сильный маг так ничтожен?

— Помнишь, сколько их было?

Их было две.

Нога к ноге.

Чёрные мешки под цвет реки...

Я зажмурился. Вдох-выдох. Досчитал до трёх. А Шестой говорил-говорил-говорил.

Напоминал.

Увещевал.

Щекотал за ухом.

Барабанил по бритому черепу.

Заморгал. Меня начало шатать. Оно приходило тяжёлыми удушливыми пластами. Я делал короткие неровные шаги, уже не чтоб идти, а чтобы сохранить равновесие.

— Если ты всё можешь, так нахрен ты сидишь у меня на спине?

Сам не заметил, как заговорил.

Шестой расхохотался. Злобно, горлорвуще. В этой игре нельзя было отвечать. Нельзя было обращаться. Нельзя было оборачиваться.

— Что, если не было никакого апокалипсиса. Будешь ли ты радоваться?

Это был проигрыш. Чёрное небо было ставкой. Исцеление было ставкой. Я сжал зубы, воткнулся плечом в ствол стоящей рядом сосны, сделал несколько коротких вдохов и продолжил идти, наклонившись вперёд.

Люди убивали друг друга. Вот что делало пятницу по-настоящему чёрной. На грани апокалипсиса убийство становилось прозрачным. Транзакционным действием, как движение кредитной карты, как ставка.

Мир обнаружил свою геометрическую суть. Мир всегда стеснялся её и потому скрывал. Симметрии, входы и выходы. Так сочится кровь из колотой раны. Беспорядки на улицах взрывались и опадали, улицы были больны, дышали туберкулёзно, дышали тяжело. За этой геометрией не было ничего. За кругами — ещё больше кругов. За треугольниками — больше треугольников. За квадратами — ещё больше квадратов.

Шестой отпустил мои плечи и резко вонзил костяшки в виски, я закричал от боли.

Когда-то тогда, на грани апокалипсиса, мои руки работали на тех же механизмах, что и кассовые аппараты, что и чёрно-красные рулетки в казино. Это больно вспоминать, это впивается в виски, как шипы.

А когда через виски оно проникает в тебя — начинается истерия. Меня стало рвать смехом, закружилась голова между красным и чёрным. Всё смазалось, и хотелось то выпить воды, то истерически трястись. И будто я под куполом цирка и бегу ото львов, смешно вскидывая ноги. Акробаты, красное, жёлтое, розовое, зелёное. Мимо пролетают плакаты. Голые бабы. Быстрые выплаты. Голые бабы. Быстрые выплаты. Люди орут, люди не умеют говорить тихо. Я уворачиваюсь от летящих в меня тухлых яиц. Люди орут, люди не умеют говорить тихо. Я подпрыгиваю на батуте, ещё раз, ещё раз, ещё раз. Сбегаю вниз по лестнице на первый этаж, врываюсь в их квартиру и резко захлопываю за собой дверь. Этажом ниже жили две девочки-близняшки. Короткие шортики, клетчатые колготки. Очень красивые, но наркоманки.

Торговые центры боятся смерти.

Игорные заведения боятся смерти.

Бродячие цирки боятся смерти.

Я очень боюсь смерти.




Часть 3. Будешь ли ты радоваться?

Похоже на эпилепсию. Шестой наклонился, аккуратно взял за щёки, приподнял и сдвинул немного влево, чтоб я не захлебнулся слюной. Голые бабы. Быстрые выплаты.
В глазах помутилось. Качнуло. Вырвало. Шестой прикоснулся, его рука была шершавой, совсем не детской. Смотрел на меня своими гадкими смешливыми глазами, но сейчас почему-то в них не было этой весёлой злобы.
— Идти можешь?
Я что-то хрюкнул в ответ. Шестой достал откуда-то платочек, протёр мне рот, сочувствующе погладил по лысеющей голове.
— Как всегда после праздника
Ты находишь себя
Лежащим
Стонущим
Дрожащим от холода
Гробовой доски
Ведь праздник...
— Заткнись... — устало бросил я, и он послушался.
Молча кивнул, схватил, потянул, помог встать.
— Тут близко.
— Близко до чего?
— Выход близко.
И я пошёл, он шёл следом, настолько тихо, что я не слышал шагов. Голова всё ещё кружилась, как после пьянки. Я то и дело останавливался. Я делал это по системе. Пять шагов, немного постоял у дерева, ещё пять шагов. Впереди что-то светлело, там лес заканчивался.
— Чё молчишь? — обернулся я.
Шестой остановился. Был он примерно моего роста, худощавый, голый, волосы сплетены короткими рваными косичками. Шестой улыбнулся примирительно.
— Тебе вредно со мной разговаривать?
— Чего?! — я рассмеялся, хохотал, хохотал, да так, что из глаз показались слёзы. Это было похоже, как выдавливают сок из фруктов. Глаза тоже будто сдавились из-за смеха, и из них покапал сок. Слёзы размывали видимость, преломляли свет, ломали пейзаж. И из-за всех этих искажений мне вдруг показалось, что за верхушками сосен чёрное небо меняет свой оттенок. Сначала на грязно-бурый, потом тёмно-серый, такой, типа газовой сажи. Потом светло-серый, такой спокойный цвет. Как пепел.
Я протёр глаза и обнаружил, что Шестой исчез. Даже следов на земле не осталось. Нога снова ныла. Я оттолкнулся от дерева и в несколько рывков преодолел расстояние, отделявшее меня от опушки леса.
Лес кончился. Я вышел к автобусной остановке. Передо мной была двухполосная асфальтовая дорога, чуть поодаль продуктовый, жёлто-зелёная вывеска заправочной станции, чёрное электронное табло, на котором красными точками были выведены цены на бензин, дизель и газ.
Никакого апокалипсиса не было.