Травник

Есть камень, как валун, катящийся со скалы, упавший на голову зазевавшегося гуляки, стремящегося, талантливого. Есть камень как структурная единица, плечо скульптуры, дыра в стене. Есть камень — как плоть, как земная твердь.

Есть кровь как вампирически-эротичный образ. Есть кровь как питающая смесь, несущий раствор. Есть кровь как берёзовый сок, как вытекающая смола, как надругательство над живым.

— Учитель, мне кажется, я ни на что не годен, я ничтожен! Прошу, позвольте забыть всё, что знаю, прошу, отрекитесь от меня!
И далее влажный надрывный взгляд. Это мог бы быть голос, это мог бы быть плач, но подавленная эмоция не выходила, искрила в интонации, залегала на глазном дне.

— Я не могу это удерживать. Оно жжётся, оно жжётся так, что язык становится суше древесной коры, а в желудок будто насыпали раскалённый песок.
Освободите меня, прогоните меня, а иначе я пойду к озеру и раскрою себе голову ближайшим камнем!
Учитель вздрогнул. Было ему лет сорок. Редкие клоки волос торчали как остатки шевелюры, как остатки бороды. Был он сух и обнажён по пояс.
И далее взгляд, вязкий, как воск, как древесная смола. Как только их глаза встретились — молодой травник тут же спрятался как улитка — воткнулся лицом в доски пола. Учитель вздохнул, присел рядом со сложившимся в молитвенной позе учеником и, крепко взяв его пальцами за виски, мягко, но настойчиво поднял лицо от пола, повернул к себе, восстановил контакт глаз. Потом положил большие пальцы на брови ученика, слегка надавил.

— Как низко ты бы ни опустил свою голову — это не повлияет на моё решение.

— А теперь иди. Прикуси губу до крови и постепенно отпускай. Выйди в поле и сядь посреди. Наблюдай за почвой, наблюдай за тенью, наблюдай за солнцем до тех пор, пока закат не скажет тебе всё.

Я сижу в своём мире. Сижу на лавочке, и в руках у меня блинчики с луком и яйцом. Девочка, она сидит напротив, отказывается есть мою еду, смущается меня. Поедание, как процесс телесный, неказистый, неизящный, питающий.

Закатное солнце проваливается в горло. Закатное солнце переваривается небом.

Дверь в лачугу скрипит, и учитель усмехается, глядя на Травника на пороге.

— Я знаю, почему именно солнце, я знаю, что ты хотел мне показать.

— Да? И что же?

— Ты знаешь, я очень боюсь темноты. Я придумаю себе танцующий ужас, в безликой тишине я услышу крик. Но ночь — всего лишь отход, переваренный день. Так солнце можно выхватить зубами и съесть, и будет вечная ночь, и будет гореть изнутри, и будет жечься так, как никогда. Когда наблюдаешь, как чёрный шар замешивается в колдовском вареве, хочется смеяться, вырывая себе волосы, хочется добавлять в зелье травы, хочется сделать свою речь заклинанием, хочется добавлять в заклинание собственные слова. Так ночь становится подвластна тебе. Я встану и дойду до ближайшей компостной кучи. Буду смотреть на безумный ворох пустивших там корни растений. Буду гнить вместе с ними! Затем поклонюсь им. Затем помочусь на них.

— Понимаю тебя, — отвечал учитель, хоть и на самом деле понимал слабо, — но что же ты увидел в зарослях на нашей компостной куче?

— Искривления! Жизнь! Первородность, жизнь. Тело и разум.

— Ты многое говорил мне через травы. Другие исцеляют, замазывая изъяны. Ты исцеляешь, придавая изъянам голос. Ты закопаешься в землю и даже в диких зарослях найдёшь дорогу. Ты кормишь больных корешками и камешками.

Учитель усмехнулся. На самом деле он умел исцелять прикосновением руки.

Учитель усмехнулся сумбурным процессам внутри головы юноши. Это не вопрос безумия. Это вопрос хаоса, стекающего с подбородка, вываливающегося из карманов. Положив руку на плечо, он заметил, что ученик будто бы стал выше сантиметров на десять и шире в плечах. Всего лишь вопрос правильного расположения ключиц, всего лишь вопрос правильной последовательности позвонков. Он умел придавать хаосу направление.

— Но почему же ты хочешь быть отверженным? Куда же ты пойдёшь, если уже не будешь желанным гостем в моём доме?

— Никуда не пойду, останусь, врасту как дерево. Обездвижу всю свою суть. Стану местом, стану мыслящим камнем.

— Искривления и копание вглубь. Ты боишься того, что жжётся, ты считаешь, что оно имеет над тобой власть больше, чем ты сам. Ты хотел попросить меня извлечь это, но боишься того, что я окажусь неспособен. Поэтому ты даже не задал этот вопрос.

— А теперь иди. Приди к реке и слушай её течение. Циркуляцию крови. Бросай в воду щепки, камешки. До тех пор, пока что-то не изменится.

Можно управлять пульсациями внутри головы. Можно управлять биением собственного сердца. Так хаос заковывается в доспех, накрывается пластмассовым ведёрком, так ребёнок делает куличики.

В детстве я гулял по пляжу и вытаскивал из-под воды разноцветные фрагменты, кусочки обточенного бутылочного стекла. В детстве я строил замок на границе пляжа и моря. В детстве я строил замок и наблюдал, как волны подтачивают его основание.

У меня была колода карт. Мне нравилось обливать их фруктовым чаем, оставлять пурпурные разводы. Я брал зажигалку и методично калечил их, заставлял бумагу тлеть и сворачиваться, но не позволял загореться по-настоящему.

— Я знаю, знаю! Вода исцеляющая сама по себе. Я плыл как щепка в бурных волнах. Я оказался в каменном гроте, как в брюшной полости. Желток и белок. Скалы, стены и капюшон как скорлупа яйца.

Учитель отложил сушёные корешки, отложил ярко-рыжую пыль и взглянул проницательно, взглянул сверляще. Радужка глаза — завихрение структур, величайший хаос из возможных.

— Но что-то жжётся внутри тебя. Что-то продолжает искрить.

— Это как электричество.

— Да, да, я понимаю, — произнёс учитель и положил большой палец на соединение ключиц.

— Там был заброшенный храм. Заросший мхом так, что казался гигантским валуном, частью скалы. Я дышал ровно. Я зашёл в храм. Я искал таинственную траву по твоему приказу, учитель. Но в развалины храма я пошёл не за ней. На секунду мне показалось, что я смогу дышать только там. Здешние обитатели, давно почившие, хотя угостить меня виноградом и сладкими дынями, здешние обитатели оставили на стенах собственные изображения, выведенные золочёными красками. Это были странные, глумливые существа. Они были обнажены. Стены кружились вокруг меня, стены, инкапсулированная память, стремились завлечь меня в свой хоровод. Но я потерял способность шевелиться, я стоял посреди и раз за разом проверял, дышу ли я или прошёл сквозь стену, стал золочёным изображением. Меня угощали невиданными сластями, но вся пища, не доходя до моего рта, ссыхалась и разлагалась, превращалась в многовековую труху. Когда я нашёл в себе силы выбежать оттуда — меня крутило и рвало, но ничего, кроме желчи, не выходило. Потом я спустился с гор и пришёл к тебе, потому что не верил, что я буду теперь хоть на что-то способен.

— Хорошо, а теперь поднимись, и ты увидишь, что способен танцевать с золочёными стенами, а если понадобится — съешь любую труху вместе с подносом, съешь сам храм, мох, которым он оплетён, гору, на которой он стоит.
Но, скорее всего, никакого храма там уже не будет.

— И куда же он делся?

— Ушёл. Его больше нет.

Травник кивнул и принялся шнуровать башмаки.

— Я буду благодарен. Я принесу тебе все лекарственные растения, что найду по пути. Я принесу тебе таких трав, которые ты не купишь у торговцев ни за какие деньги!

Учитель усмехнулся. На самом деле он умел исцелять прикосновением руки.