Вепрь

… и, несмотря на раздирающий ужас, у меня есть кусочки свободы. Моя свобода – тонкие движения пальцами, моя свобода – отдирать ногтями шелуху от кирпичной кладки. Когда мне темно – я всегда съеживаюсь, я не открываю глаз, потому что боюсь ничего не увидеть, я боюсь не этой куполообразной темноты, я боюсь того, что она не вовне, а внутри моих глаз, я перестал видеть. Остается скрести стены, чтобы был звук, ногти стачиваются, ломаются. И сам я стачиваюсь, в какой-то момент отлипаю от кирпичей и падаю. Падение – один из самых ярких и грандиозных смыслов этого маленького мирка. Когда я лежу в этой темноте, я умею обманывать себя, и мне кажется, что пол раскачивается, как палуба корабля, как колыбелька. Я могу исказить свое восприятие, наколдовать себе бесконечное падение. Я могу спрыгнуть с высоченной башни, я могу утопать в зыбучих песках как в тысячи одеял, рано или поздно все равно проснусь здесь, посреди ободранных кирпичей. Я что-то сделал, или чего-то не сделал, в любом случае – поделом мне. Я чувствую, как стены обступают, когда в голову лезут мысли, я задыхаюсь. Иногда это просто наборы красок, будто кто-то неаккуратно мазнул по холсту немытой шваброй, иногда они похожи на воспоминания. Я пытаюсь увидеть их целиком, я будто путешествую по болоту, прыгая с кочки на кочку, но каждый шажочек вглубь нестерпимо жжет.

… я помню поле. Гигантское поле наполнено золотисто-серой пшеницей. Я иду по нему, раздвигая колосья руками, воздух тяжелый и горячий, липкие от пота волосы мешают обзору, где – то в правом углу неба набухает грозовое облако. Зачем я ушел из дома, большого, бревенчатого, просмоленного, безопасного дома? В грозу детям не разрешается выходить в поле. Куда я иду? Но воспоминание не дает ответов. Воспоминание просто рисует картину и благодатно хлюпает под ногами, вопрос только в том, насколько далеко ты готов в него залезть.

По носу щелкает первая капля дождя, издавая ворчливый рокот, возле правого уха пролетает огромный жук, по темечку ударяет вторая капля, я вздрагиваю, спотыкаюсь, инстинктивно касаюсь своих волос, продолжаю пробираться сквозь вызревшую пшеницу. Темнеющий клок неба неразборчиво урчит, как живот недокормленного хряка. Будет сильная гроза. В грозу детям не разрешается выходить в поле. В грозу в поле ходит Вепрь.

Мне страшно. Еле заметный шелест дождя очаровывает. Небо похоже на большую червивую гематому. Я не боюсь Вепря, я боюсь обернуться, я боюсь не увидеть протоптанной просеки, среди серо-золотых колосьев, я боюсь не увидеть большого бревенчатого, просмоленного, безопасного дома. Меня тащат, я машинально раздвигаю руками колосья, одежда намокает и тяжелеет, сапоги то и дело вязнут в хлюпающей почве. Неподалеку я вижу раскидистое дерево. Оно настолько огромное, что его было бы видно с любого конца поля. Все здешние деревья мы вырубили годы назад. Его не должно здесь быть. В грозу детям не разрешается выходить в поле. Вепрь рычит утробно, обдает мой затылок горячим дыханием.

Бабушка говорила, как бороться со страшными снами. Надо резко вздрогнуть, моргнуть, превозмочь и одним движением сбросить с себя оцепенение, все, кто поселились в твоем страшном сне – точно такого не ожидают. Сон треснет, расколется, отпустит тебя и ты медленно-медленно всплывешь со дна, выберешься из трясины. Главное, чтобы моргание не обернулось дьявольским путешествием. Если сон уже завладел тобой – ты перетечешь как загустевшая жидкость, как липовый мед. Из одного сна – в другой.

-А вы растете, наполняете себя силой, мужаете с годами, скоро станете настоящими, скоро станете настоящими охотниками, но все так же любите мои сказочки о чудовищах.

- Любим, дедушка, черные сказочки, расскажи нам о Вепре, дедушка, о Вепре расскажи!

Бесится ребятня. Колосья убраны, каша съедена, но не хочется ребятне отходить ко сну. За окном снова гроза, а это значит нельзя, строго-настрого нельзя выходить за порог. Был один такой, не усмотрели, вышел, а на следующий день нашли в поле его разодранное тело. Раны такие, что никакой волк, никакой медведь не сможет так.

- Любим, дедушка, черные сказочки, съеденные кишки, расскажи нам о Вепре, дедушка!

Смотрит дедушка, тяжело вздыхает. Если было бы можно – он бы сам вышел бы за порог и подставил грудь той клокочущей ненависти, что бродит в поле. Если было бы можно – он бы умер. А сейчас нельзя. И он смотрит на ребятню, тяжелый воздух сдавливает грудь, у него сильные легкие, он выдержит, но как бы затушить бесовской огонек, что разгорается в их глазах, как защитить детей от зла?

Глупый старик! Я скребу стены, скребу свое лицо. А ведь если бы небо не расцвело червивой копотью – то я мог бы стать таким как ты. Я злюсь, но злость долго не держится, быстро переходит в плачь. Когда я думаю так ярко, так глубоко – я будто сам себя перевариваю. Когда-нибудь я останусь здесь, когда-нибудь я изойду до слизи и праха. А пока меня хватают и вытаскивают. На лице повязка – им запрещено видеть мои глаза, руки заломлены за спину – им запрещено прикасаться ко мне больше, чем необходимо. Еженедельный ритуал. Меня тащат к колодцу, обливают водой, чтобы смыть многодневную гниль, отпускают руки, дают напиться. Я улыбаюсь, я поднимаю голову. Повязка болезненно впивается в переносицу, но даже через нее я вижу осколки света. Я путешествую во снах. Я собираю разрушенную суть. Если вы спросите, если развяжете рот, если позволите говорить – я все вам расскажу, только прошу вас, пожалуйста, не бейте…

И ребята слушают. Успокоились. Затаив дыхание, слушают. Вот только по зрачку ползает красноватый отблеск.

- Ключевое здесь – метка. Инициация зверя. Был такой человек. Он ненавидел всех так, что день за днем все больше скрючивался, вырастал горб, черный глаз. Одни поговаривают, что родился он мертвеньким, другие – что был самым обычным ребенком. Говорят также, что однажды он прикоснулся к ужасу, но не к тому ужасу, что глубоко под землей, возьми хоть сотню лопат – не найдешь его, а кто тому ужасу, который в самой сути, везде и нигде. Зачерпнешь воздух, нальешь воды в кружку – а там чернота кромешная.

Пришипились. Ребятне страшно. Страшно всем одинаково. И что самое важное – поблекли глазенки, улетучился отблеск, нервозный бесовской огонек.

- С тех пор нет покоя ему. Оброс шерстью косматой. И с каждым годом все пухнет. Поедает скот и не может насытиться. Пьет из источников и не может напиться Ключевое здесь – рана. Умирание. Жизненный цикл зверя.

Бывает, что сны последовательны. Бывает, что сны выстраивают гармонию. Бывает, что страшно, сбежал умом, но все равно каждый раз оказываешься в центре лабиринта.

Под сенью дерева спокойно и тихо. Под темным сводом грозы почти неслышно. Отовсюду свисают мокрые зеленые стебли. Корни впились в землю. Ноги завязли в грязи, как в манной каше. Это странная тишина, как будто вокруг тебя громыхают оркестры, а ты стоишь посреди оглушенный и смотришь на мир больными глазами.

Как скульптор дышит на камень – так и я, улыбнусь пролетающей птице, а она упадет замертво.

Под деревом – старик, зубы его давно сгнили, а один глаз заплыл, расцвел иссиня-черным. Старик лежит у корней, старик дышит гнилым воздухом и бормочет что-то тихо-тихо, тихо-тихо.

- … А все-таки, нет ничего. Нет ничего! Ты просто дышишь… пока твой рот не забьется комьями грязи.

И тут карий зырк, зрак. От этого взгляда мне стало не по себе. Вепрь больше не дышал мне в затылок, но это огромное лохматое чудище больше не пугало меня так, как этот колючий зрак. Нет, не тот, что умер под тяжестью черно-синего, тот, что живой.

- Подойди ближе, дитя. Позволь мне коснуться тебя.

- Ты ведь Вепрь, да? Одержимый?

Кашель. Надрывный хруст. Старик тайком смеялся, выворачивая кровяные легкие.

- Не одержимый. Точно не одержимей тебя. Слышал сказку? – глаз старика наливается огнем – Дом купца одного решили разбойники обокрасть. А тот, увидев негодяев на подходе, не стал бежать, решил спасти как можно больше добра своего. Он принялся есть золото, пожирал монеты горстями, давился подсвечниками. Проглотил всю серебряную посуду, откусил носик у чайника, ободрал все медные заклепки. Как пришли разбойники – съел и их. И больше ничего нет. Так и стоит тот дом, без окон, без дверей. Ветер продувает насквозь, год за годом проседает фундамент. Другой, родился горбатым, стал зодчим, строил просмоленные, крепкие стены, да до тех пор, пока сам в них не заблудился. Знаешь, это дерево поддерживает небо, эта гроза – его подпоясывает… Это как комочки каши, кушаешь, растешь, сам не замечаешь сил своих…

Голос старика все больше потухал. Теперь, в его бормотании я мог различить только отдельные слова. Наросло иссиня - черное, вылезает из глаза, но уже не кажется таким кромешным. Делаю несколько шагов к нему, больше ничто не тащит меня, сейчас я иду сам. На складках одежды виднеется кровавое пятно. Я тяну за полу балахона, оголяются тощие ноги, оголяется стыд. В бедре остался почерневший обломок, незаживающая гнойная рана. Старик хнычет, следит за мной единственным глазом. Гаркает старик, звук вытягивается в струну, вытаскиваю обломок и держу в двух ладонях. Острие меча. Коростой поросло. Хороший был меч, ладный. Прошел от мохнатой шкуры, до самой сердцевинки, да там и завяз. Кто-то прослыл героем.

И вдруг слышу грозу. И хочется выть. И нет больше над головой никакого свода, нет дерева. Тело старика разваливается в черный прах, уходит в землю. В ужасе я отскакиваю, обломок вылетает из рук и растворяется, уходит в землю, как саженец, как семечко. Оборачиваюсь – и нет больше среди золотой пшеницы, тропинки, нет больше просмоленного дома.

Я кричу и гроза вторит моему реву, я тяжелею. Я рою землю, выворачиваю. Я раздираю себе грудь. Руки мои огромные, чудовищные мохнатые лапы. От одного моего дыхания замрет поле, от одного моего дыхания обезумеют соседние деревушки.

Но мне все еще страшно, и не знаю чего. Я рою нору, как гробик, я давлюсь комьями грязи. И скрючиваюсь там, на дне…

Вновь лежу на холодном камне. Мое заточение – растянутая сеть тюремного паука. Мое заточение – мелькание мушек внутри глаза.

Я путешествую во снах. Я сам себя убаюкиваю. Я не открою глаз, ибо здесь мне спокойно и хорошо.