Танец голема

Эта история, как и множество других, началась с восхода солнца. Взрезав облака, оранжевый шар выбрался из-за горизонта и принялся описывать дугу по небу, окрашивая серо-чёрную муть в пастельные тона.
На заросшем травой холме, посреди горной расселины, застыл в неестественной позе глиняный истукан. Одна рука его в картинном жесте была вытянута в сторону запада, другая же впивалась концами пальцев в грудь, будто стремясь соскоблить слой рыжей глины, покрывавший её.
Лицо фигуры казалось довольно примитивным: угловатый, наспех вытесанный нос не располагал ноздрями, глаза заменяли две высверленные дыры, уши были лишь слегка намечены несколькими бороздами в камне.
Статую можно было бы принять за аляповатую поделку неумелого скульптора, которую он, постыдясь, оставил там, где уже никто и никогда не увидит его позорное творение.
Статую можно было бы принять за обычный кусок глины, если бы не одна маленькая деталь, не предусмотренная изначальной конструкцией.
Кроха жила в глубине глиняного тела, чуть пониже того места, где была намечена большая часть рёбер. Кроха жила и набиралась сил, жадно вбирая каждый лучик, каждый кусочек солнца. Казалось, ещё немного тепла, и она начнёт дышать, ещё немного тепла, и она начнёт петь.

* * *

Впервые за долгое время я услышал ветер. Звуки только-только начинали просачиваться внутрь меня, выстраивались в очередь, стремясь заполнить собой холодную тишину, согреть мою многолетнюю омертвелую кожу. Ветер был первым. Он с дружеским присвистом похлопал меня по плечу, обдал мощным порывом, показывая, что силы у него ничуть не убавилось с нашей последней встречи.
Следующим гостем было солнце. От его робкого прикосновения холод внутри меня напрягся, защекотал мои плечи, пару раз прокатился по спине, показывая, что не сдастся без боя.
Но солнце поднималось всё выше, и раз за разом лучи его всё сильнее впивались в мои закоснелые члены, заставляя холод сдавать позиции.
От тепла родилось движение — левая кисть вышла из оцепенения. Пальцы, похрустывая, согнулись наполовину и медленно разогнулись, покрываясь мелкими трещинками. Опьянённый этой маленькой победой, я попытался крутануть запястьем — холод сжал, не позволил.
Но под ударами тепла он уже медленно умирал во мне, скручиваясь, как раненое земноводное. Я чувствовал, как моя грубая внешняя кожа постепенно становится мягче. Оставалось только ждать. Но в этом уж я был непревзойдённым мастером.
От тепла родилось зрение, затылок поборол свою ледяную закоснелость, и я уставился на солнце, провожая его взглядом, будто стремясь подсобить в его простом и логичном, но, наверное, таком изнурительном пути.
Вскоре я предпринял ещё одну попытку: пошевелил плечом, сделал шаг. По иссушенной коже моей пролегло ещё несколько трещин, но ни одна из них не отозвалась болью. В трещинах не было ничего плохого. Холод никогда не уходил до конца, он всё равно оставался на поверхности невидимой плёнкой, бледной тенью. Трещины помогали бороться с ним, трещины служили справедливой платой за движение.
Я сделал ещё шаг. Шаг. Шаг. Взмах рукой. Моя толстая кожа, моя глиняная кора скрипела и сопротивлялась, но больше не могла удерживать меня.
И я почувствовал свободу. Малюсенькая крупица её попала мне на язык и расцвела там, пленяя разнообразием вкусовых оттенков. Я тут же проглотил её и попробовал больше. Жажда свободы. Жадность. Я выкинул ногу вперёд, вскинул руку над головой в причудливом жесте. Повернулся. Поднял правое колено, взмахнул левой рукой, очертив перед собой неровный овал, и продолжил кружиться, неуклюже поднимая руки и ноги и создавая облачка рыжей глиняной пыли.
Раз за разом, поворот за поворотом, я всё больше растворялся в своём безумном и корявом танце, тяжеловесность моего тела больше не казалась мне обузой. Постепенно движения мои теряли окаменелость, за движениями пробуждалась и мысль.
Образы перед моими глазами перестали быть безжизненной репродукцией, обрели свой собственный смысл. Я осознал, что тёмно-зелёные штрихи у подножия гор есть не что иное, как еловый лес, сгущённое молоко, покрывавшее вершины, оказалось снежными шапками.
Сгущённое молоко...
Воспоминания тоже оживали.
Маленькими сверкающими осколками они появлялись из глубин каменной головы, тянулись друг к другу, стремясь соединиться, собраться в осмысленный узор. Движения потеряли свою угловатость, стали чувственными и плавными, мир кружился подле меня, раз за разом оголяя новую грань. Этими движениями я будто пытался что-то запечатлеть, спрессовать воздух, придать ему новые формы, доказать самому себе, что жив.
В распухшем сознании всплыл образ: десятки девушек в бежевых пуантах, пружинящие прыжки, тоненьких ножек, плавность запястий и сгибы локтей. Балет.
Где-то в глубине моего тела, в камне, хранились точно такие же движения, иногда грациозно-округлые, иногда болезненно угловатые, и оно отчаянно пыталось повторить их, извлечь из камня.
Мелькнул новый образ. В горной расселине, далеко-далеко, возникли ряды маленьких домиков, составленных из кусков горной породы. Между домиками бродили существа, они казались осязаемыми, но были так малы, что не будь у меня свежего разогретого зрения — я бы никогда не увидел их.
Я сделал шаг навстречу им, но тут же перешёл на бег. Нехорошее предчувствие ползло от корня спины.
Может быть, они такие как я...
Но не успел я преодолеть и ста метров, как солнце завершило свой оборот, итерацию многовекового цикла, прыгнуло за соседнюю гору, и холод, который больше некому было сдерживать, вырос передо мной непроходимой преградой, обдал своим дыханием, забегал по телу взад-вперёд, словно тысячи невидимых насекомых. Образы расплылись, движение умерло, тело снова превращалось в каменную глыбу. Я беззвучно закричал и попытался содрать с себя глиняную кожуру, скинуть доспех, ставший невыносимо тяжёлым. Пальцы вонзились в грудь и так и застыли, отказались подчиняться.
Я быстро терял движение, но, что самое страшное, я чувствовал, как с наступлением ночи мои мысли и воспоминания, которые уже начинали сверкать, словно горный хрусталь, и соединяться в огромный узор, смысл которого вот-вот был готов открыться мне, тускнеют и рассыпаются, а череп застилает ставшая уже привычной окаменелая тупость. Последняя мысль сложилась в нелепую косноязычную фразу, просьбу, обращённую к солнцу. Просьбу дать мне ещё один шанс. Ветер, мой старый друг, печально просвистел мимо и в мгновение ока поднялся к горным вершинам. Ему опять хотелось поиграть с тамошними камушками.

* * *

И так день за днём голем просыпался, разогретый полуденным солнцем, танцевал свой ломаный, безумный, нечеловеческий танец. Танцевал, чтобы снова заснуть, чтобы снова на миг умереть, чтобы снова воскреснуть.

А в горных деревушках день за днём, слово за словом складывалась легенда о статуе, каждый день меняющей своё положение.