Я был чертополохом

…Всё началось тогда, в тот злополучный апрельский вечер. Земля мерно дышала, она была мягкая, бархатная. Недавний дождь прошёлся по ней, смочив своими каплями всю поверхность, и теперь земля распухла, как живот беременной женщины. Среди комков грязи, у самых корней травы вылезали скрюченные бледно-зелёные росточки, на этом этапе жизни все они выглядели одинаково. Ростки постарше, напоённые обильным дождём, набирались сил и тянулись вверх наперегонки, стремясь присвоить себе как можно больший кусок солнца.

Я тоже был там. Я прикасался к земле, целовал её, елозил по ней своим телом и всё больше и больше покрывался грязью (тогда я ещё не знал, что такое «тело»). Одно желание прокатывалось волнами агонии по моему организму: я хотел закопаться, врасти, я умолял землю вновь принять меня, и хоть эти молитвы не произносились губами (тогда я ещё не знал, что такое «губы»), теперь я понимаю, что в действительности они были куда сложнее тех, которые произносят в церкви.

Я чувствовал себя покинутым, чувствовал, что раньше я был всем, и всё было мной, а теперь я лишь жалкий обрубок, чужой, вырванный из земли, потерявший те драгоценные связи, которые делали меня чем-то важным.

Целый водопад ощущений обрушился на меня, но я ещё ничего не умел. У меня был рот, но я не умел говорить: из моей глотки вырывались лишь мычание и невразумительные стоны. У меня были уши, но я не умел слышать, разнородный шум втекал в меня, проходил насквозь и исчезал где-то под черепом, тем лишь пугая. Я не мог понять его сути, я не мог отличить шаги человека от свиста ветра. У меня были глаза, но я не умел видеть, не понимал все эти краски и образы, которые вдруг окружили меня, замкнулись вокруг плотным кольцом.

Мне кажется, я был чертополохом, конечно, всем бы хотелось ощущать себя тюльпаном, лилией или любым другим изящным цветком, но реальность такова, что вне застеклённых парников и теплиц такие цветы вряд ли найдёшь. Мне кажется, я был чертополохом…

* * *

«Он и вправду безумен, будь наготове» — сверкнуло сообщение в пейджере. Лиас, младший этно-психолог, усмехнулся. Ладно бы просто безумен, так он ещё и кровожаден, как самый последний зверь — взгляд пробежался по белесым костям, на которых восседал вождь. Сколько их здесь было? Семь или восемь дикарей, последние обитатели Особой Этнической Зоны №5. Он убил их всех.

Старый вождь прервал свой монолог, вытряхнул пепел из трубки с длинным костяным мундштуком и, достав из-за пазухи несколько странных листьев, принялся вновь заправлять её.

Он был высок, широкоплеч, а глаза зыркали из-под морщинистых век, внимательно оглядывая шестерых учёных, разместившихся у стен вигвама.

Недавно вождь питался, рот и губы его были все заляпаны кровью, которая стекала с подбородка и засыхала на шее в виде тоненькой струйки, на животе виднелась рана, неаккуратно прикрытая несколькими крупными листьями. Вождь видел, как лица учёных кривились, и на лбах выступал пот, когда их взгляды зацеплялись за запёкшуюся кровь на его белой коже. Вождь продолжал набивать трубку, просушенные листья приятно похрустывали. Этнографы молча наблюдали за его движениями.

Наконец, когда трубка была заправлена, вождь глубоко затянулся и выпустил из ноздрей две струйки дыма. Голова сразу прояснилась.

— Ты думаешь, что успеешь пристрелить меня этой штукой? Да я раньше воткну эту трубку тебе в шею и успею прибить пару твоих друзей.

«Проклятье!» Лиас взглянул на свою руку, которая инстинктивно сжимала кобуру с плазматическим бластером. «Чёртов сумасшедший дикарь, посмотрим, как ты запоёшь…», но тут дым, стелившийся по вигваму, дотянулся и до его ноздрей. Образы встали перед глазами как наяву, наполнились красками. Ослепительно-белый залп, полог вигвама прожжён, угли от костра раскиданы в разные стороны, рядом тело со свёрнутой шеей. И кровь… весь мундир в крови, настоящее побоище…

Лиас закрыл глаза, видение поблекло и отступило, рассеялось.

— Постой, мы не желаем тебе зла, — заговорил старший этно-психолог, — мы просто хотим знать…

— Хотите знать?! — вождь, казалось, ещё сильнее сжал свою трубку, побелели костяшки, другой рукой он касался, будто успокаивая, раны на боку. — Что ж, будь по-вашему, вот только после этого знания вы уже не будете прежними. — И выпустил изо рта новую порцию сизого дыма, облачко закружилось, словно маленький смерч, и медленно растворилось в воздухе. Лиаса передёрнуло.

Старший нервно кивнул, достал из кармана влажную салфетку и принялся протирать ей шею и лоб.

* * *

— Эй, ты чё, подох там?!

Я плохо помню, что было дальше, помню два кожаных башмака, вставшие перед моими глазами. Потом было больно, меня пнули, кто-то решил проверить меня на прочность, проверить на жизнь. И голос, глухой и шелестящий, словно ветер, срывающий с деревьев осенние листья, всё потому что у его обладателя недоставало половины зубов, но тогда я ещё не знал, что такое «зубы».

Это был человек, другой человек.

Он едко выругался, шелест кленовых листьев, протаскиваемых по асфальту, поднял меня с земли и встряхнул. Я не сопротивлялся, тогда я ещё не умел управлять своим телом. Я был будто только что вылеплен из глины.

— Весь измазался как чёрт.

Дальше меня кинули на что-то цвета жухлой травы и пахнущее землёй, «с-е-н-о», и весь мир со скрипом поехал куда-то в бок. Я лежал на сене, смотрел на свою ладонь и медленно сгибал и разгибал пальцы. Это было необычно.

* * *

Ладони, покрытые множеством спутанных линий, беззубый рот старика, который пусть и бросался злыми словами, но в душе был мягче и теплее многих. Разнородные образы вспыхивали маленькими фейерверками, проносились перед глазами, пестря неестественно яркими красками, словно шёлковые одеяния индийской танцовщицы. Рассказ вождя завораживал, но Лиас чувствовал, что постепенно теряет нить повествования, растворяется в словах и образах, в воспоминаниях и чувствах вождя. Не отрывая немигающего взгляда от костра, словно загипнотизированный, он аккуратно коснулся пальцами скулы и обнаружил, что из правого глаза текут слёзы.

«Дым… что-то не так, с этим дымом…»

* * *

Так я попал в дом. Бревенчатый и с деревянной крышей. С потолка иногда начинала капать вода. Там я встретил людей, которые заботились обо мне, будто я был рождён от их плоти, они дали мне одежду и нарекли длинным именем, звучащим как клёкот птиц перед бурей, оно означало «Рождённый землёй».

Они брали разные вещи и объясняли мне, для чего они и какое у них имя. Они брали мои руки и показывали им, что делать, они называли это «работать по хозяйству».

Я называл их «Ма» и «Па». Тогда я уже был под два метра ростом, но мне всё ещё было тяжело произносить слова.

* * *

С каждым словом глаза начинали всё больше подводить Лиаса. Он видел, как руки вождя медленно зеленеют и разрастаются, а на запястьях и локтях из-под кожи лезут маленькие зелёные почки, как ступни его медленно тонут в песке, будто укореняясь.

Лиас судорожно дёргал головой, моргал слезящимися глазами, пытаясь снять наваждение. Пытался собрать в кучу разбегающиеся мысли, непроизвольно открывая и закрывая рот.

«Зачем мы пришли сюда?»

«Мы хотели выяснить причину массовой драки между последними обитателями Особой Этнической Зоны №5»

«Вспышка каннибализма…»

«Мы боимся, что подобное может случиться и в остальных Этнических Зонах, индейцы откажутся от поставляемой еды, и тогда…»

«Мы просто обязаны выяснить причины у последнего выжившего, так сказал Старший»

«Старший?»

Лиас повернулся и увидел его. Зрачки старшего этно-психолога сузились, глаза превратились в два стеклянных шарика, лицо потеряло всякое выражение. Лиас хотел было схватить его за плечо, позвать по имени, но понял, что ему сложно пошевелиться, а имя забылось, заползло куда-то внутрь головы, как маленький стеснительный слизень. И тогда Лиас попробовал сам:

— Почему вы отказались от нашей еды? — Речь стала какой-то неразборчивой, время будто замедлилось, Лиас чувствовал, как похрустывает челюсть, поднимаясь и опускаясь, как язык приятно щёлкает на согласных. — Почему стали драться между собой и… поедать друг друга?

— Потому что ваша еда дрянь! — Голос вождя громыхнул как колокол, сорвавшийся с монастырской башни. — Она ненастоящая, она не появилась из земли, не выросла на дереве, она никогда не бегала на четырёх ногах. — Вождь будто увеличился в размерах, он уже едва помещался в вигваме, кожа его отливала тёмно-зелёным оттенком, ноги его покрылись тоненькими корешками, впившимися в землю, но Лиас уже перестал верить своим глазам. — И какие бы удивительные, маняще-приторные запахи вы ей ни придавали — для меня она на вкус как пепел.

Слова вождя проваливались куда-то вглубь головы, капали на лицо и обжигали, как расплавленный сургуч, запечатывая рот, нос, глаза.

— Вы окружили нас призрачными стенами, но жизнь, смерть, сражение, боль — тысячу крат реальнее всех тех иллюзий, что стремятся проникнуть в наш мир из вашего. Знал бы ты, как больно мне было сражаться и убивать…

Но Лиас не знал, он уже перестал дышать. Ноги его погрузились в песок, укоренились. Вождь подхватил обмякшее тело, и рассказ его вновь полился из уст гипнотической песней, но был он уже непереводим на людской язык.

* * *

Я много где был. Таскал мешки, грузил баржи, плавал на кораблях, сражался на арене в одном портовом городе. Получил мешок золота за то, что сломал человеку руку и нос. Влюбился. Но так и не смог срастись с той, кого любил. Я жил долго, видел, как деревянные дома сменялись кирпичными, а затем стеклянными, чувствовал, как земля задыхалась, когда её устилали асфальтом. Но куда бы я ни пошёл — всюду я был чужд, кроме этого места — моего нового мира. Моего нового дома.

* * *

«Это всё сон».

Лиас чувствовал, как его баюкает мама, рассказывая сказку на ночь, чувствовал тепло её рук, вот только руки эти были длинные, тёмно-зелёные, покрытые маленькими колючками, словно папина борода. Лиас смеялся и плакал как в детстве, проваливаясь глубже и глубже внутрь своего сознания, словно утопая в зыбучих песках. Здесь ему наконец-то было тепло и спокойно.

И через несколько дней, разорвав колючим стеблем стены вигвама, посреди Особой Этнической Зоны №5, в окружении искусственно выращенных пальм, вытянулся громадный чертополох с одним-единственным сиренево-малиновым цветком.