КЛОН

Хочу, чтобы мой следующий текст был о Снах.
Он должен быть довольно большим и фундаментальным.
И он обязательно будет Лживым!
Всё потому, что сны очень лживы, они только притворяются, они не настоящие, НЕ ВЕРЬТЕ МНЕ

1.
Однажды, сидя голышом посреди растерзанной кровати, я осознал, что перестал спать. Не перестал просыпаться или заснул на веки, а Перестал Спать, Навсегда и Вообще. Это было не похоже на смерть, отнюдь, смерть гораздо мягче и наступает не так внезапно. Всё напряжение, что струилось и строилось во мне, — перешло в какую-то новую фазу — осело на стенках сосудов, стало новым роговым слоем эпидермиса.

Структурированное напряжение ощущалось как сила, я чувствовал, что могу проломить бетонную стену одним прикосновением, но не решался проверить это. Я знаю, что если биться головой о стену — можно нанести себе необратимые повреждения. В детстве я слышал сказку о кораблике. Титаник утонул не потому, что натолкнулся на айсберг, а для того, чтобы данные о погибших пассажирах использовали для тренировки моделей машинного обучения.
Я не испытывал страха из-за того, что лишился сна, а если и испытывал, то он маскировался и прятался так, что различить его я не мог, сколь ни погружался вниз, под землю, на дно морей.
Остаток ночи я потратил на созидание бессмысленных конструкций. При неудачном свете электрической лампы написал несколько примечательных фраз на подвернувшихся под руку холстах. Фразы были как жуки, юркие, неприятные, постоянно желающие расплодиться и покрыть собой Всё. Готовые холсты я обычно сношу на еженедельную барахолку у моста. Те, что не продались, — выбрасываю в ближайшие к дому мусорные контейнеры.

Основным направлением моих исследований стала попытка выяснить, чем же отсутствие сна отличает меня от окружающих людей. Я считаю, основное отличие — неспособность видеть сны. Сны — иррациональная часть мироздания. Сны имеют примечательное свойство мимикрировать под реальность. Я помню, как просыпался и не мог сразу сообразить, что всё, что я вижу, — наваждение. Я помню, как начинал путаться в своей памяти, сны умело притворялись воспоминаниями. Они хороши в этом, ведь в каком-то смысле формируются из воспоминаний под воздействием космических сил. Так сны, по сути, ничего собой не представляя, неизбежно влияют на реальность, оседают в нелепо брошенной фразе, знакомой мелодии или потустороннем, не поддающемся классификации ощущении, настигающем посреди рабочего дня. Иррациональному необходимо движение, если бы небесные тела стояли неподвижно — они были бы ничем не лучше камня на перекрёстке или древесной трухи. Таким образом, прекращение сновидений равноценно крушению вселенной.

Мысли об апокалипсисе продолжали донимать меня, пока я выходил из дома, пока я шёл до ближайшей остановки общественного транспорта, поминутно сверяясь с часами, пока я садился в маршрутку, пока я ждал прибытия выбранного мной транспортного средства до моего места работы. Проходя мимо контейнеров, представил, как выброшу свои ночные работы, я не собираюсь их продавать, они мне не нравятся.

Чем больше думаешь о том, чего не существует, — тем больше исчезаешь. Чем больше лжёшь — тем меньше значения имеет для тебя правда, и это по-своему прекрасно. Самая искусная ложь — та, которая не скрывает под собой истину, та ложь, под которой лишь пустота, девственная пустота.

Правда в том, что апокалипсис не наступит мгновенно, апокалипсис — это не взрыв атомной бомбы, бомбы уже падали, и это уже не модно. Он пройдёт сквозь зрачок пророчащих, он взрастёт из-под земли. Деревья несут в себе искорку подземного ужаса, деревья — пульсирующая гематома. Именно поэтому столько людей желает уничтожить деревья, чтоб воцарился девственно чистый мир, именно поэтому столько людей защищают их. В большинстве явлений важен не сам факт наступления, сколько процесс наступления. Ростки, корешки, тяжёлое облако.
Вспаханная почва для разведения червяков. Сломанный плуг, лук с разорванной тетивой. Осколки бутылок и детство на дне морей.
Я потирал виски, убегая от сновидений.

2.
Пока работал, думал о том, что инфузории размножаются делением. Люди размножаются, отпочковывая образы. В этой мысли момент соития очень красиво соседствует с моментом распада. Мир держится на противоречащих вещах. Философы занимаются конструированием безумия, новой основы.
Пока мыл руки после посещения туалета — заметил под правым глазом сероватое пятно. Это не как мешки под глазами, оно было только на одном веке и никак не желало уходить. Тёр глаз до появления радужного мерцания, потом плюнул и вышел в коридор. Пятно неестественного цвета под глазом можно счесть за издержки производства.
Когда я иду вдоль офиса — меня наполняет восхищение ритуалом. Не столь важны проекты и технологии, уже в идее собрать в одном месте такое количество интеллектуалов есть мощный эзотерический момент, ритуал. Зреющий технобог.
Когда нажимал на кнопку у раздвижных дверей, что-то хрустнуло в моём пальце. И ещё долго болело.

Чтобы быстрее прошло, я распределил боль по разным частям пальца. Часть поместил в сустав после первой фаланги, часть оставил у основания пальца и совсем немного спрятал под ногтем.
Сам не заметил, как вновь оказался дома, часы неловко ползли, шурудили своими стрелками, но показывали неправильное время. Им ни за что нельзя было верить.

Я очень люблю метафоры, в каком-то смысле они для меня — это сублимация тех сновидений, что я потерял, их продолжение. Важный факт, что электричество вырабатывают тысячи мышей, бегающих в пластиковых колёсиках. Нет, не крыс, крыс я ненавижу, как, впрочем, и кошек. Мышей так много, так много, что они невесомы и незримы. Электричество струится сквозь меня, весь я пропитан электричеством, едкой энергией, которая не может найти покоя. Думаю, из-за превысившего норму напряжения я больше и не могу заснуть.

Таким образом, современные технологии напрямую противодействуют снам. Невидимые мыши — объективно бред. Некое движение, энергетический процесс, протекающий в организме человека. Процесс самостоятельный, имеющий свою силу и направление. Здесь можно было бы говорить о чакрах, о движении планет, сравнить тело человека и мироздание, но я не могу себе этого позволить, ибо моя история строго рациональна. Однажды я был в Астрале. Он выглядит довольно просто — это гигантское полотно космоса с натянутой над ним то ли стеклянной, то ли пластиковой плёнкой. Если шагать по плёнке — то можно никуда не прийти. Поднырнуть под неё нельзя, взмыть ввысь — тоже. Всюду небрежно раскиданы белесые точки — выдернутые молочные зубы. В рамках эзотерического познания.

Так я отправился на поиски своих снов. Первым делом я искал в старых книгах, пролистывал том за томом, их в моей квартире оказалось много, и они продолжали прибывать. Хрустели страницы, ветер пел, в перерывах стрекотал, подражая цикадам, весь мир был прекрасен и наполнен звуками, но меня интересовали лишь неровные письмена на замызганных пергаментах.

Так прошло 10 лет. Я читал и читал, изредка отключаясь от истощения. Символы вросли в меня, осели на верхних слоях кожи, по утрам я безуспешно тёр их мочалкой. Сам я распался до символов, во всяком случае, иногда мне так казалось. Вообще распад — ключевой вектор в моём рассказе. Если бы я умел петь — я бы спел о распаде.

Важный факт, что книги совершенно не помогли. По сути — в них нет ответов, нет ничего, но это не значит, что они плохи или бесполезны. Слова — это пустые телеги, но вся красота не в их содержимом, а в их движении, в ритмике, в сокращениях сердца. Если вы позволите тексту распасться до символов, потерять значение — текст станет картиной, станет запечатлённым дыханием, самой настоящей нотной записью.

Но тот факт, что книги не помогли, — остаётся.

4.
Если отрастить голову, то многое встаёт на места. Всё в мире движется, и движение — это прекрасно. Даже алмаз, заточенный в недрах земли, стиснутый горными породами, испытывает некое философское движение. Движение — это дыхание Бога, и при этом совершенно не важно, есть ли сам Бог или давно ушёл...

Ползёт таракан
И мир ползёт под его брюшком
Инкапсулированная смерть
На угловатых лапках
На сочленениях туловища

Выйдя из дома, не знал, где я. Ступил и за порог и потерялся, потерялся. Мне был 41 год. Как внезапно всё вокруг помутилось. Разверзся океан. Окружающий мир потонул в солёной воде: машины, супермаркеты, люди, пластиковые стулья. И сверху, словно языческое божество, плыл, бултыхая лапами, гигантский кот. Он-то меня и спас. Я присел неподалёку и принялся гладить кота. Гигантского рыжего котяру.

Дома вырастали и рушились, но вскоре всё встало на свои места. Видения итеративны, они не похожи на картины художников-абстракционистов, всё потому, что самое главное в них — образы и ритмика. Видения можно читать. Путём специфического надавливания на виски можно суметь понимать, что же они говорят, видеть закономерность и закономерности. Точно таким же способом можно вызвать у себя мигрень, светобоязнь, тошноту.
Следующим этапом моих изысканий стали архитектура зданий, болезни, человеческий организм.

На обеденном перерыве я обнял своего зверя и лёг рядом. Зверь извивался в моих объятьях, становясь то лохматым псом, то огромной чёрной змеёй. Потом втянулся внутрь, прошёл между рёбрами, и я вновь стал обычным. Это требовало некоторого усилия, но результат того стоил. Нельзя позволять себе распасться на тысячу существ, надо собирать себя по фрагментам, упорно, методично. Это может занять всю жизнь, но оно того стоит. Возможно, в одном из этих фрагментов наконец-то найдутся и мои сны. Отгрызенный палец, безымянный ноготь, трапециевидная мышца, голеностоп, коленный сустав или левый глаз.

5.
В словах есть
Смысловые галлюцинации
В словах есть
Падение между и прежде чем
В словах есть
Опасность

Распад души
Помесь узоров
Размножение мух

Распад души
Ушная раковина
Улитка и Вельзевул

В словах есть
Около-смысловые вибрации
В словах есть
Прелюдия формы
Уродство и безобразие

Я очень люблю животных. Это очень благородно, когда окружающие уважают твою пустоту.

Ухнешь в пещере — отзовётся.
Вскрикнешь, сдохнешь — отзовётся.
Плачешь,
Мёрзнешь —
Отзовётся.
Что оно?

Медитируя в таинственных гротах, сидя на растерзанной постели — можно заставить твой личный распад работать на тебя. Мой друг готовил пироги из кошек. Однажды мы целовались.

Я всегда любил рассказывать сказки. Сказки про огромных животных, сказки про неувядающие мешки под глазами. Я взглянул в зеркало и вытер пятно на своём лице — как оказалось, оно легко стиралось, а все мысли о том, что его убрать невозможно, — были противной ложью. Я всегда любил сказки, чудные песенки, безумные четверостишия.
Апокалипсис крался вдоль позвоночника. Своей ужасающей мощью он мог корёжить, сдвигать позвонки, но сейчас он только щекотал невнятно. Гигантские животные существовали раньше, проминали землю, тогда, когда сказки имели больше смысла.
Копаясь в письменностях и символах, в движении молекул и небесных тел, копаясь в собственном дыхании, я вспомнил, что за всю свою одиссею так и не ответил на вопросы: куда ушли сны? И, если они были, — где они жили до этого?
Я продолжал что-то бормотать, сочинять, рассказывать сказочки.

Почему? Почему же сны ушли?

Ещё одна сказка о том, как старый толстый скрипач увял и распался. Расползся по сторонам. Как есть несколько стадий затвердевания желе — так и тело человека не спеша превращается в хлебный мякиш.

Так меня стало волновать то, что нечто в моей голове предотвратило сны, заколдовало их в узел. Что сны всё ещё заключены в моём теле, а ведь голова — тоже тело, бренная, бренная головушка, полежи немножко.
Заполучив такое подозрение — прежде всего стоит отчаяться. И только потом! И только потом, обратиться не куда-то там, а к собственной душе.

6.
Так моя жизнь и закончилась. Закончилась не трагично, не триумфально, не как взрыв или выстрел, а как огарок свечи.
Я пришёл в канцелярию, даже мёртвый я претендовал на подсчёт и трудовую книжку. Деньги пожелтели, они неловко выскользали из пальцев, купюры трескались и рвались от времени, стоило только прикоснуться к ним, а вот монеты, напротив, их время как будто и не тронуло вовсе. Блестели, но тускло, к былому блеску добавилась благородная старость. Я осматривал их, настойчиво щупал, протаскивал между пальцами, стремясь зацепиться за текстуру, зафиксироваться, укорениться, зацепиться за что-то безмерно настоящее. Что-то, что позволило бы мне проснуться.

Мне помогли деревья. Я извинялся за всё. За всё, что наговорил. Может, и вправду, они несут в себе ужас преисподней, но этот ужас настолько простой, настолько обыденный...
Что о нём и думать не стоит.