Читальный зал на втором этаже

Мальчик из Арыси

Мальчик из Арыси приехал в Чимкент осенью. Он снимал комнату у тёти Аси, на окраине, где кончались дома и начиналась пыль. У него были лепёшки от бабушки, соль в тряпице, две пары носков и стипендия, которой хватало до середины месяца. Он не брал денег у матери. Он решил это ещё в Арыси, когда собирал сумку. Он будет жить сам. Как река. Как арык. Как всё, что течёт и не просит.
Он не знал, куда идти. Город был большой, шумный, чужой. Люди спешили, говорили быстро, смотрели мимо. Он стоял на площади и не знал, куда повернуть. И тогда он поднял голову — и увидел на фронтоне института имя. Аль-Фараби. Второй учитель. Тот, кто родился на берегу Сырдарьи, у Отрара, там, где моя Арысь впадает в большую реку. Тот, кто мальчиком, может быть, тоже бросал камешки в воду и смотрел, как расходятся круги. Тот, кто ушёл из степи в большой мир — и стал великим. И мальчик из Арыси подумал: значит, и я смогу. Значит, и я научусь. Потому что я — из тех же мест. Из той же воды. Из той же степи. И тогда он пошёл в институт. Не потому, что хотел учиться — он и так хотел, — а потому, что не знал, куда ещё идти. Институт был зданием, а здание — это стены. Стены — это защита. Он вошёл и поднялся на второй этаж.

Дверь

На втором этаже была дверь. Обычная дверь, крашеная, с табличкой «Читальный зал». Он толкнул её — и вошёл.
Там было тихо. Так тихо, как бывает только в степи ранним утром, когда жаворонок ещё не поднялся, а суслики ещё спят в норах. Там пахло бумагой, пылью и чем-то ещё — старым деревом, чернилами, временем. Там стояли столы с зелёными лампами, и за ними сидели люди. Они не разговаривали. Они читали. И это было — как молитва. Тихая, сосредоточенная, настоящая.
Мальчик из Арыси сел за стол у окна. Он не знал, что читать. Он просто сидел и смотрел на полки. Полки были высокие, до потолка, и на них стояли книги — тысячи книг, миллионы страниц, целый мир, который не помещался в его сумке. И он подумал: вот оно. Вот место, где можно спрятаться. Не от людей — от шума. От спешки. От того, что ты никому не нужен.

Библиотека при клубе железнодорожников

Он знал библиотеку. В Арыси, при клубе железнодорожников, была своя библиотека. Вся библиотека «принадлежала ему» — так он тогда думал. Он помогал библиотекарям: расставлял книги, подшивал газеты, протирал полки. А они разрешали ему рыться в фондах. И ему был открыт весь мир. Начиная с Шекспира, Бальзака, заканчивая Мухтаром Ауэзовым с его «Путь Абая» и любимыми казахскими сказками про Алдара-Косе. И волшебными сказками про… не помню, про кого. Но помню, что они были красивые.
Он читал всё. Не потому, что был прилежный. А потому, что не мог иначе. Книга — она как река. Начинаешь читать — и течёт. И ты не хочешь останавливаться. Как арык. Как Арысь. Как всё, что течёт.

Дневал и ночевал

Он дневал и ночевал в читальном зале. Библиотекари сначала смотрели на него с подозрением — кто это, почему сидит до закрытия? А потом привыкли. И даже оставляли его, когда закрывались, — говорили: «Сашка, только свет выключи».
И он оставался. Один. В тишине. С книгами. И это было — счастье. Настоящее. Без кавычек.
Он читал Толстого, Достоевского, Чехова. Он смотрел на репродукции — «Тайную вечерю», «Сикстинскую мадонну», «Джоконду». Он не всегда понимал. Но он чувствовал. И это было главное. Потому что понимание — оно приходит потом. А чувство — оно сразу.

Преимущество одиночества

У него было «преимущество» — он жил один. И у него было много времени, которое он мог посвятить самому себе. В отличие от его сокурсников, у которых много времени «забирала жизнь в общежитии» — шум, разговоры, ссоры, примирения, чай, песни, сплетни. Они жили вместе. А он жил один. И это было не хуже. Это было — по-другому.
На первой сессии он сдал психологию на отлично. Единственный из группы. Преподаватель — строгий, сухой, фанатично преданный своей науке — посмотрел на него поверх очков и сказал:
— Сашка, а ты знаешь, что такое психология казахского искусства?
Мальчик из Арыси не знал. Он знал степь, знал реку, знал жаворонка и черепах. Но он не знал, что это можно назвать такими словами.
— Не знаю, — сказал он честно.
— А ты подумай, — сказал преподаватель. — Напиши реферат. Не торопись. У тебя есть лето. Поезжай домой, в свою Арысь. И послушай, что она тебе скажет.
Мальчик из Арыси согласился. Он знал: летние каникулы позволят ему серьёзно заняться этой проблемой. И ещё он знал: дома Арысь сама ему поможет. Она всегда помогала. Она просто текла — и он тек вместе с ней. Он сидел в читальном зале до закрытия. Потом шёл домой — по тёмным улицам, мимо арыков, которые текли и не спрашивали, куда он идёт. И он думал: вот оно. Вот его жизнь. Не та, что в степи, а другая. Тихая. Книжная. Одинокая. Но — его.
Он не жалел. Потому что знал: это — тоже течение. Просто другое русло.

Как человек становится собой

Мальчик из Арыси не знал, что в читальном зале он становится собой. Он думал, что просто читает. Но на самом деле происходило другое. Маленький городок отпускал своего сына в большой мир — и отпускал не с пустыми руками. Он дал ему степь, реку, небо, жаворонка, черепах, полынь. Он дал ему умение слушать молчание. И теперь большой мир давал ему книги. И мальчик соединял одно с другим. Степь и Шекспира. Реку и Бальзака. Жаворонка и Ауэзова. И в этом соединении рождалось что-то новое. Что-то, чего не было ни в Арыси, ни в Чимкенте. Что-то — его.
Он не знал, что будет дальше — аспирантура, Москва, другие города. Он знал только одно: здесь, в читальном зале на втором этаже, он нашёл то, что искал. Не степь — но тоже знание. Не молчание — но тоже глубина. Книгу, которая спасла его от одиночества. И он подумал: значит, и я смогу. Значит, и я научусь. Потому что я — из Арыси. А Арысь учит не бояться. Она просто течёт. И я буду течь. По этому городу. По этой истории. По этой жизни. Как автобус, который плавно и потихоньку тронулся в путь.

***

Внуки мои, запомните: был такой читальный зал на втором этаже института имени Аль-Фараби. Пахло бумагой, пылью и временем. Там сидел мальчик Сашка из Арыси и читал. Он читал Шекспира и Бальзака, Ауэзова и Алдара-Косе. Он смотрел на репродукции и не всегда понимал. Но чувствовал. И это было — знание. Настоящее. Без кавычек. И это — память. Арысская. Навсегда.