Евдоким отвечал за построение кругов

Мы варились в этой безнадёге уже без малого год. Евдоким отвечал за построение кругов. Я приносил еду и материалы.

Однажды я спросил его:

— Мы делаем это для себя или для всего человечества?

Евдоким лишь помотал головой, казалось, он не понял вопроса.

— Но ты же хоть приблизительно понимаешь, сколько ещё осталось?

Евдоким посмотрел на меня большими серо-седыми глазами.

— Рано.

Поправил седину в волосах, вытащил из холодильника недопитую бутылку водяры и побрёл по лестнице вверх, на чердак.

Он предпочитал пить один. Я не знаю, выпивал ли он во время своей работы, вполне возможно, что и да, водка никак не мешала ему, наверное, она помогала видеть всё проще, без завихрений и фрактальных форм. Помогала не сойти с ума. Иногда вечером, когда Евдоким вылезал со своего чердака, мы выпивали вместе, но общительней он не становился. Скорее угрюмость его набиралась вязкости, веки наползали на глазные яблоки. Потом он отключался, я подхватывал его под колени и относил на кровать. Как любой талантливый человек, работал он самоотверженно, я бы даже сказал, на износ. Тем важнее было, чтобы хоть иногда он мог отдохнуть.

На свою одарённость Евдоким плевался. Ещё когда мы познакомились на втором курсе университета — препоны говорили о нём как о гении, мечтали отправить на международные олимпиады, но Евдоким плевался на свою одарённость. Как я впоследствии узнал — у него был лютый страх любого механического транспорта, особенно самолётов.

Евдоким, казалось, не замечал времени. Казалось, понятий «быстро», «медленно» для него не существует вовсе. Мне было запрещено заходить и на чердак, и я понимал почему. Во-первых, любое постороннее дыхание могло нарушить равновесие того, что строилось там. Во-вторых, я всё равно не пойму то, что увижу. Оно может напугать меня настолько, что я пошатнусь в своей решимости. Поэтому я отвечал в основном за быт. Благо быт наш был элементарен. Я ходил за едой, покупал водку и бомж-пакеты, иногда вяленую рыбу. Расплачивался исключительно наличкой. Мы не могли себе позволить пользоваться телефонами или кредитными картами.

Возились мы с этим уже полтора года. Евдоким отвечал за построение кругов. Материалы ему требовались самые разнообразные: липовые доски, фанера, стальные гвозди не более девяти сантиметров в длину, белила и охристая краска, лососевая икра, несколько серебряных крестиков, мужские волосы, сушёные грибы, металлические заклёпки, несколько горстей земли, эмалированная посуда, листы ватмана и уголь, десертные ложечки, клей, канцелярский нож, сода, несколько стопок старых советских книг, подгнившие овощи, кругляшки из оникса, около трёх килограмм морской соли, три бобины капроновых ниток, канистра антипирена, проигрыватель и куски виниловых пластинок.

Жизнь текла, словно была жидкостью. Я проводил дни, играя сам с собой в шашки, пересчитывая купюры под половицей или шагая вокруг дома, высматривая любопытство в лицах прохожих. Иногда я ходил на рынок — покупал мясо и яйца, платил сколько скажут, не торгуясь.

Когда стукнуло два года с того момента, как мы начали, — под покровом ночи я вернулся на то место, где закопал свою кредитную карту. Долго рыл оледенелую почву. Кистями, пальцами, ногтями. Мороз. Кровь шла из-под сломанных ногтей. Извлёк серый прямоугольник, закидал ямку снегом и, дойдя до ближайшего банкомата, ввёл пароль. Экран барахлил, не реагировал на оледенелые пальцы.

Цифры не давались. Банкомат выдал что есть, и я побрёл к другому. Это было очень опасно, большие операции всегда лезут на глаза, их легко отследить. Но я понимал, что чем дольше мы работаем — тем вероятнее, что нами заинтересуется полиция или преступные организации. Возможно, мы уже на прицеле, но если нет — сейчас самое время всё обналичить, возможно, не запалят.

Я обошёл несколько банкоматов. Цифры не давались, но внутренние карманы вспухли от рыжих купюр, пересчитать не получалось.

Следующие несколько дней я не выходил из дома. Смотрел в окно, выискивал подозрительных прохожих. Потом всё улеглось. Всё стало как раньше, но не совсем.

Евдоким отвечал за построение кругов. Я приносил еду и материалы. Но главной моей задачей было скрыть нашу работу от глаз правительства. Я заколотил окна и нанёс несколько оккультных символов с внутренней стороны забора. Правительственные шавки рано или поздно доберутся до нас. Им плевать. Никто не станет вникать, что мы здесь делаем и зачем. Нас отправят на принудительное лечение или обнулят. Они просто чертята, сволочи. Против всего хорошего и ради всего плохого.

Под конец каждого месяца приходил Ленька. Это был его дом. Ленька был моим однокашником, легкомысленным человеком, ничего не смыслящим в том, что действительно важно. Но, с другой стороны, счастливым. Вероятно, ему можно только позавидовать. После школы Ленька нашёл хорошую работу, переехал в центр, женился. А старый дом в пригороде так и остался доживать свой век, дряхлея доска за доской. В доме не было ничего особенного, абсолютно, никакого особого места или даты, я неплохо платил и никогда не впускал Леньку дальше порога. Сегодня он захотел больше, забормотал что-то про инфляцию. Я осуждающе посмотрел на него, он заткнулся, сунул деньги в карман шорт и примирительно развёл руками. В левой руке у него был включённый сенсорный телефон.

Уже когда он уходил, я услышал, как он говорит кому-то:

— Да с ними явно что-то не так! Слышишь? Я говорю, что-то не так с ними! Да с этими, блин! С ними явно что-то не так!

Не знаю, мне стало так плохо от этих слов. Грудь сдавило. Чертовщина какая-то.

— Ушёл? — Евдоким бесшумно материализовался за спиной.

— Да пошёл он нахуй! — Вырвалось у меня.

— Шумный... — проворчал Евдоким и пошёл работать.

Я подпёр дверь, присел на ступеньки дома и растворился в себе.

Евдоким начал уставать, сказывалось нервное напряжение, тяжёлая физическая и умственная работа, иногда почти двадцать часов в день. Он начал заговариваться, иногда терял сознание. Я купил ему разных таблеток, но он наотрез отказывался. Однажды он серьёзно заболел. Грипп или хрен его поймёшь, я ж не врач. Под температурой он сильно бредил. Говорил о том, что грядёт большая война, что на какие-то корабли сделаны совсем неправильно, что какой-то парень из Азербайджана выиграл 3 миллиона и скоро умрёт. Что телевизоры высасывают счастье. Что-то про туман, про то, что можно путешествовать во снах с помощью специального чипа. Про Будду, про Кришну, про то, что правительство прячет Иисуса Христа в психоневрологическом диспансере.

Потом отпустило.

Скосив глаза, он увидел меня, стоявшего на коленях у кровати.

— Молился?

— Нет, я атеист. Я за науку.

— Врёшь.

— Похрен, я вот что сказать хотел. Позволь мне помочь, я же вижу, как это сложно.

— Сложно.

— Зря ты меня бережёшь. Я сожру каких-нибудь грибов и тогда точно сойду с ума.

— Не надо.

— А про Иисуса правда?

— Не знаю.

Потом зашуршал ногами. Ухватился за моё плечо, кое-как встал и поплёлся к лестнице на чердак.

Уже не знаю сколько прошло. Мир вызревал. Страны грызлись друг с другом под надуманными предлогами. Завязалось несколько локальных конфликтов. Разрушенный город похож на выгнивший зуб. Выгнивший через эмаль, до нерва.

Евдоким отвечал за построение кругов. Я приносил еду и материалы. Однажды к нам нагрянул Ленька. Нагрянул с пачкой сосисок и тремя бутылками пива.

— Светка в санатории, а Санёк в командировку уехал, — объяснился Ленька и протянул мне откупоренную бутылку.

— Евдоким подойдёт.

Ленька кивнул, вытащил из-под порога ржавые куски мангала, сложил, откуда-то вытащил дрова и принялся жарить. Сосиски шкварчали, покрывались жёлто-белой коркой.

Подошёл Евдоким. Мы молча наблюдали за Ленькой, потягивая пиво.

Вскоре он выдал нам с Евдокимом по шампуру с самыми зажаренными сосисками. Остальные продолжали готовиться, поворачиваемые его ловкими руками.

— Я тебе вчера звонил, звонил. Пашка развёлся, слышал? Навестить бы... А похрену, сидите тут, никуда не вылазите, на заборе у вас хрень какая-то намалёвана. Словно сектанты какие-то. Ну месяцок-два я могу понять, уединиться, перевести дух. Заработался, хочется в деревню на свежий воздух. Ты же никогда город не любил. Но четыре года! Сука, четыре года! Это ж реально повёрнутым надо быть!

Я аккуратно откусил, было вкусно. Был интересный привкус, видимо, я не заметил, как во время готовки Ленька пару раз полил их пивом.

— Но ты не боись, сейчас таким помогают! Вот брат мой, неделю из дома не выходил, так ничего, прописали ему что-то там, и вроде как огурчик. Работает, учится.

Евдоким отпил пива, поморщился. К сосиске не притронулся. Тупо смотрел на Леньку. Казалось, он уже не понимал человечью речь.

— А может, оно из детства-то всё идёт. У меня тоже не заладилось, в школе обижали, тыкали, смеялись, ну жёстко, разок в унитаз макнули при девчонках. Как козёл отпущения был, что сказать, а к старшим классам вроде ничего, наладилось. Я понимаю, одиноко, тревожно. Вот и лезет всякое в голову. Из одной миски едите, на одной кровати спите, от людей прячетесь. Одна в доме кровать, я ж помню! Вы ж наверно эти, да?

Я ударил бутылкой. Ленька зажмурился, лицо посекло осколками. Раз, два, три, четыре. Перекидывая из руки в руку, воткнул шампуры с сосисками в тело. Зажал рот и душил.

Евдоким допил пиво и пошёл работать.

Я прибрал тело, сложил мангал. Вылил остатки пива.

Время снова потекло. Евдоким отвечал за построение кругов. Я приносил еду и материалы. В подвале лежал Ленька.

Приходила Светка, жена его. Спрашивала, плакала. Сильно плакала. Текла тушь, напомаженные светло-розовым губы дрожали. Я вдруг понял, что хочу её. Хочу ещё со школы. Я был себе отвратителен.

Тучи сгущались. Евдоким отвечал за построение кругов. Я приносил еду и материалы. Леньку разыскивали добровольцы и полиция.

Я мечтал о кругах. Я представлял круги. Идеальную симметрию.

И однажды Евдоким пропал. Я прождал два дня, но он так и не спустился с чердака. Я подносил ухо к двери, он запрещал так делать, но я всё равно. Не было слышно привычного бормотания Евдокима, только еле заметное жужжание.

Я ворвался. Евдокима не было. Пространство было искорежено, изнасиловано. Оно беззвучно вопило, шипело, жужжало. Я видел зачатки, но они сквозили.

Я воскресил Леонида и попросил его охранять дом.

Времени оставалось мало.