Отрава

Мы с Егоркой любили выпить вместе и поговорить о девчонках. В его теле ежемесячно регенерировались около восьмидесяти ритуальных кругов. В моей левой руке была сосредоточена гибель мира.

— Я люблю, знаешь, как? Я люблю прикасаться к тыльной стороне её ладони своей. И типа передавать. Один из кругов всасывается в неё. А мне не жалко, у меня он отрастёт, но теперь её я пометил своим кругом. А главное, главное же в чём? Жест небрежный такой, как бы невзначай коснулся, ахах! Коснулся — и ****ец, понял, не?

— Понял. Конечно, понял, — сказал я ласково. Как же он бесил меня этой историей про передачу кругов тыльной стороной ладони. Я слышал это уже тысячу раз, я знал досконально, как работают эти правила, этот механизм. Я ничего не понимал в девчонках, но зато всё знал о кругах. — Машка Свиридова, да?

— Не, с Машкой на прошлой неделе было, в этот раз...

— ...вот оно как, а познакомились вы где?

— Да в инете.

— А у неё дома был?

Изображая ярый интерес, я легко выпытывал у подвыпившего Егорки имена, фамилии, адреса. Всё моё тело, всё моё естество расползалось, расплывалось в одной наглой, довольной улыбке.

— А у тебя как?

— Опять не склеилось. Мне кажется, это феромоны. Что-то вроде невидимых и неслышимых ядов.

— Да брось ты! Ты нормальный парень, умный, высокий. Тебе чуть подкачаться и бриться бы почаще, и всё норм будет! Я те базарю!

— Дело в гибельности. Ты её не чувствуешь, потому что обладаешь высшей степенью защиты. Силой всех сил. Симметрией всех симметрий. Круги...

— Восемьдесят ***вин! Ну могу я их крутить, и что с того? Я слышал, ты прикосновением бетонную стену разрушить можешь?

— Нет, не так. Это скрытая функциональность. Режим 5. «Грязь, песнь, аннигиляция».

— Да мне похер, как называется, ведь можешь?

— Там не сразу. Это пропагация. Что-то вроде отсроченного разрушения.

— Ты бы мог черепа ломать! Это... Представляешь, в боксе или MMA, ты лишь коснулся, а он всё, в смятку весь!

— Не мог бы. Я крови боюсь.

— Во дебил. И не дрался никогда?

— Нет.

В моей левой руке была сосредоточена гибель мира. Гибель пугала меня. Было в ней что-то эротическое. Нет, не сила. Именно эротика. Режим 2. «Шёпот, патока, паралич» позволял выключить мир на миллисекунду. Мир как бы замирал и приобретал сероватые оттенки. Ощущалось как фризы в компьютерной игре. В детстве я любил играться с этим. Вкл/Выкл. Это как лежишь под тонкой простынёй и трогаешь себя. Тебе прохладно, щекотно, приятно, но ты ещё не умеешь мастурбировать.

— Слуш, извини. Ты же знаешь, я тебя дебилом не считаю и никогда не считал. Ну прибухнул, ляпнул, братан, не обижайся.

— Я задумался просто. Не обижаюсь.

«Машка. Живёт с мамой. Из колледжа возвращается обычно вечером. Дом старый. Пятиэтажная сталинка. Уверен, держится на соплях».

Похоже на мысленный блокнот. Режим 4. «Крик, шлак, казнь» способен заставить любого человека меня ненавидеть. Ярость красного цвета. Судорожно красного. Это так смешно. Человек выходит из себя, кричит, оскорбляет, а мне смешно. Мне чудовищно, истерично смешно. Ведь это не он. Это Режим 4. Не осталось ничего, не осталось меня. Только Режим 4.

Мы с Егоркой любили выпить вместе и поговорить о девчонках. Егорка неуверенно, но жадно высосал ещё банку. В его теле ежемесячно регенерировались около восьмидесяти ритуальных кругов. В моей левой руке была сосредоточена гибель мира.

Верю ли я в это? Очень сложный вопрос. Как бы и верю и нет. Я вполне осознаю, что многие мои идеи и желания неадекватны. Обычно я стараюсь абстрагироваться от них. Естество неоднородно, оно пожирает само себя. Гибель мира — это больно, но это что-то, что меня определяет. Иногда я чувствую себя предохранителем. Что будет, когда я умру? Гибель вырвется? Мне нельзя умирать. Но всё это больше не вызывает паники.

Иногда мы напивались, и что-то менялось — круги начинали проступать. Два вылезли у него на лбу и на щеке. Он отпил ещё пивка, и один показался из-за нижней губы. Я наблюдал. Я был счастлив увидеть их. Хотя бы увидеть, невзначай прикоснуться, когда чокаемся. Когда меня чуть разморило — я откинулся на стуле, закрыл глаза и представлял круги. Идеальную симметрию. Финал. Момент завершения, момент соития. Нет, это была не геометрия. Скорее уж онтология.

Круг вылез из-за его губы, скользнул по подбородку, по торчащему кадыку, исчез где-то под майкой. Другой неровно распухал где-то в районе запястья.

— Слушай... — я запнулся, — а... передай мне один. Так, как ты любишь, через тыльную сторону ладони. — Я выплюнул эту фразу и тут же пожалел, что сказал.

Егорка расхохотался.

— Ты чё, бро! Это ж по-гейски как-то!

Симметрии ничего не символизируют. Они ни для чего не нужны. В принципе, как и всё искусство. Я ненавижу свою силу. Однажды я провёл пальцем по растрескавшемуся бетону. Дом 26, там жила Светка. Егорка рассказывал о ней. Грязь, Песнь, Аннигиляция. Машка? Получается, весь день она в колледже. Учится. Молодец. Трикотаж или чё-то в этом духе. Я помню этот колледж, невзрачное бело-зелёное здание. Жгучие, холодные перила, бетонные стены в неровных буграх. Это если снаружи. Внутри гладкие, покрашенные ровной бежевой краской. Как психбольница, ей-богу.

Из колледжа выходят пацаны и девчонки. Все вперемешку, им лет по семнадцать.

Я не помню, как выглядит Машка. Я помню здание.

Мы с Егоркой любили выпить вместе и поговорить о девчонках. Егорка почти всегда в итоге напивался до отруба. Я обычно наблюдал за ним, следил, чтобы он выспался. Это было приятно. Возможно, в покое проще восстанавливать круги. Иногда я переживаю за них. Они кажутся такими хрупкими. Егорка вообще молодец. Хотя не он создал эти круги. Он получил их. От кого? Просто получил. Круги были дарованы. Во всяком случае, я так думаю. Но он всё равно молодец.

— Я... это... Я ж не только передавать их могу... Я однажды высвободил, вырвал их из себя, — Егорка вдруг ожил, — они крутились... Вращались! Они на самом деле металлические... Серебристый... Ээ... Серебристый такой металл. Тонкие...

— Это, наверное, очень приятно.

— Да... Я могу управлять их вращением. Сверхзвук. Радость. Они... Ээ... Они как бы оплетают мир, строят... Ну то есть строят его... Восемьдесят кругов могут разлететься на километры, но всё равно я их чувствую, всё равно они связаны. — Глаза Егорки горели. — Я стоял на мосту и чувствовал, что я Царь Горы... Это как ебёшь... Эээ... Ахах... Ну ебашишь... Ахах... Ну круги типа...

Похуевило. Понимать стало сложнее. Егорку вырвало. Егорка мне нравился.

— Потом больно было?

— Аархгх... Ну... Они болят, если все вместе... Отрастают...

Егорка полез к раскладушке.

Была у меня и ещё одна странная сила. «Режим 3. Мера. Страсть. Круговорот» делал меня неуязвимым к болезням. Я бы не сказал, что имел пышущее здоровьем тело, но, как минимум, никогда не простужался, и у меня никогда не болел живот. Оно позволяло высасывать. Рука втягивала. Но втягивала не как пылесос. Скорее как канализация, сливная яма. В принципе, никакая сила не работает прямолинейно. У любой силы есть обратная реакция. Засасывая — рука начинала источать грязь. Микроорганизмы, чёрная патока, рассадник, ненависть. Моя левая рука мне не нравилась.

Мы с Егоркой любили выпить вместе и поговорить о девчонках. В его теле ежемесячно регенерировались около восьмидесяти ритуальных кругов. В моей левой руке была сосредоточена гибель мира.

Верю ли я в это? Очень сложный вопрос. Как бы и верю и нет.

Сертралин.

Флувоксамин.

Кломипрамин.

Амитриптилин.

Миртазапин.

Агомелатин.

Бупропион.

Тразодон.

Арипипразол.

Рисперидон.

Оланзапин.

Кветиапин.

Зипрасидон.

Галоперидол.

Трифтазин.

Клозапин.

Сульпирид.

Азалептин.

Карбамазепин.

Ламотриджин.

Топирамат.

Габапентин.

Прегабалин.

Алпразолам.

Клоназепам.

Диазепам.

Феназепам.

Гидозепам.

Бромазепам.

Атаракс.

Пароксетин.

Флуоксетин.

Циталопрам.

Венлафаксин.

Дулоксетин.

Милнаципран.

Пропранолол.

Я пытался излечиться. В ящиках и одежде иногда находил недоеденные блистеры с таблетками.

Режим 1. Единственный неподконтрольный мне. «Отвержение. Распад. Инициация». Это режим был первопричиной. Первый, который я осознал. Гибель мира поселилась в моей руке, втекла в неё, как дурная кровь, или всегда там была?

Егорка уже перелез в раскладушку и заснул там лицом вниз. Я аккуратно подошёл, повернул ему голову, влажной салфеткой вытер остатки рвоты в углу рта.

Зачем он пьёт? У него же всё хорошо.

Круги проступили. Красноватого оттенка. Они воплощаются в металле, но сейчас они телесны, оттого и страсть. Левая рука Егорки неуклюже свисала с края раскладушки. Один из кругов полз по ней. Плечо, локоть, запястье. Я наблюдал заворожённо, мне было тяжело дышать, тяжело думать. Тыльная сторона ладони. Когда он подполз, всё моё тело дёрнулось вниз, и я припал к тыльной стороне ладони Егорки. Круг затрясся и вошёл в верхнюю губу. Я жадно водил губами, это не было похоже на поцелуи. Круг прошёл под моей щекой. Тепло, и щиплет, как будто электрический ток. Встал на место левого глаза. Симметрии игривы, они не хотят тебя, и ты должен играть с ними, но это сложно. Сложно играть, когда ты желаешь овладеть ими больше всего на свете. Я водил пальцами по месту, где раньше был мой левый глаз, меня разрывало от хохота, но выходил из пасти лишь сухой кашель. Это как чёрная дыра, как компостная куча. Все эти симметрии. Студенты выходят из колледжа парами. Им по семнадцать лет. Я умею разрушать бетонные стены. Это такая смешная злоба. Это эротическая истерика. Я больше не хотел ими завладеть. Я хотел надругаться. Задрал на Егорке майку. Он даже не пошевелился, он был пьяный в дым. Плечи, лопатки, поясница, ягодицы. Я водил пальцами по кругам. Я видел их, они заползали под ногти, двигались под кожей. Я дотронулся губами до шеи. Языком. И зеленоватый круг врос электрическим разрядом.

Гибель мира

Это всё отравляло меня.

Я больше не мог себя сдерживать.