Клёкот

Часть 1
«Decor»

Лишившись девственности об неё — я получил право её ненавидеть. Я получил право ненавидеть всех, кого захочу. Я кисло-сладко матерился и кричал, что она ничтожество, грязная шлюха. Потом оделся и вышел, оставив приличные чаевые. Просто выгреб все деньги из карманов и положил на тумбочку. Деньги сейчас не имели значения. Завтра меня уже здесь не будет. Шёл по улице, безумно смеялся, скрежетал зубами от нахлынувшего восторга. Всё тело было раскалено, голова кипела. Весь мир казался шаблоном, безвкусной декорацией.

Освоение космоса зашло в тупик из-за небесных клещей.
Это стало величайшей фрустрацией для человечества.

Моей бронебойной ненавистью было выстлано небо, когда я отправлялся. Провожать меня было особо некому, лишь двое пожилых инструкторов стояли в отдалении. Плотные, грубые, неуклюжие, словно мешки с картошкой, обтянутые пиджаками. На каждом из них были чёрные очки.

Небо было серо-жёлтое, прокуренное нефтепродуктами.
Корабль — наоборот, сверкал чистотой, к нему вела бордовая дорожка с чёрными полосами по краям.
Я запомнил этот день, абсолютно дурацкий день. Секс был дурацким. Корабль был дурацким. Волны нервного напряжения, прокатывающиеся по моим рукам и шее, бесили меня ещё сильнее.

Я ощущал себя актёром, которому впервые дали главную роль. Инструкторы — снобы, зрители, театральные критики. Корабль — картонная декорация. Я поднимался по трапу и старался, чтобы моя походка выглядела достойно, подобающе моменту. Но постоянно казалось, что я излишне мельтешу и ставлю стопы совсем неправильно.

На самом деле никакие мы не исследователи космоса, как о нас говорят на городских экранах и в аудио-трансляциях. Космос сейчас мало кого интересует. Всё гораздо более низменно, мы либо хищники, либо жертвы. Либо корм, либо тот, кто желает кормиться. И, кажется, я знаю, чего хочу. И они это знают. Я точно буду достоин.

Птичка появилась внезапно.

Сверка
Зырка
Сойка
Серка
Взмах серпа
Резка дня

Режущим покрывалом
Казалось, лучше не стало

Глупая птичка сойка у моего корабля.


Часть 2
«Should be destroyed»

Их называли наблюдателями, потому что Бог оставил нас. Из главного сценариста и режиссёра пересел в зрительский зал. Мы вольны были сами определять свою судьбу. Без смысла, просто ради забавы.

Когда подобное говорит уличный проповедник на пороге твоего дома — это больно. Когда слышишь подобное с экрана телевизора — это больно вдвойне. Когда обнаруживаешь это засевшее внутри тебя — это невыносимо.

Директор бежал в свой кабинет, он чувствовал, что произошло что-то неладное. Вообще вся последняя неделя не заладилась. Всё началось с того, что пропал его любимый говорящий попугай. Насовсем. Вместе с клеткой.

Кто-то верит в то, что новейшие разработки по оснащению кораблей ядерным оружием навсегда решат проблему клещей.

Кто-то верит в бионические протезы, искусственное мясо и озеленение.

Кто-то верит, что Бог оставил нас.

Директор старался ни во что не верить. Должность и статус публичного лица требовали от него повторять незамысловатую формулу, выданную Комитетом по освоению космоса. Про время, про героев.

На последней прямой трансляции чествующей выпускников космической академии даже сказал почти в рифму. Выпускников было всего трое. Молодёжь держалась подальше от космоса, во многом потому, что ни один из двухсот тринадцати кораблей, отправленных за последние десять лет, так и не вышел на связь.

Директор хорошо понимал, в какую идиотскую игру он оказался втянут. Клещи стали объектом поклонения. Пожирание стало ритуалом. Новая вера распространялась не за счёт проповедников. Она вылезала откуда-то из глубин сознания.

В кабинете всё было ещё хуже. Секретарь дремал на бардовом диване, прострелив себе череп из миниатюрного пистолета. Кровь подсыхала на его жилетке, а на коленях лежал звонящий доисторический телефон.

Мерзкий, дёргающийся звук, будто тебе по темечку колотят маленькими медными молоточками. Директора трясло.

Директор потянулся к телефону и тут же догадался, кто звонит. Грудь пронзило, ноги подкосились, что-то закололо в запястьях и глазах. Директор бешено заморгал, но рука сама взяла трубку, словно была ему неподконтрольна. Это был единственный способ выжить.

— Прошу… Я сделал всё, как вы сказали! Мы несколько лет тестировали его. Лабораторные мыши, другие люди, иголки, фото искалеченных, пташки всякие… В нём нет ни капли милосердия, в нём нет ни капли надежды. Двадцать один год, самый расцвет сил! Он подойдёт вам, клянусь!

— А я тебя ни в чём не виню, просто хочу, чтобы ты уяснил одну вещь. Нам нужен не просто жук, пляшущий в общем ритуале. Нам нужен тот, кто способен будет подняться к Чёрному Престолу. Тот, кто будет править вместе с нами. Среди людей много тех, кто готов сожрать другого, но среди этой кучи шлака иногда встречаются алмазы. Неогранённые бриллианты, понимаешь? Его мало заставить причинять меньшим боль. Всякое добро в нём следует уничтожить.

— Твой секретарь умер не из-за нас. Он умер, ибо хотел вознестись, но оказался слаб. Поднимись с колен, вы, люди, слишком уж пугливы.

— А вы не люди?

Длинные гудки.

Голубь врезался в окно кабинета. Упал.


Часть 3
«Scission - fission - partition»

Может быть, как-то иначе. Если чертить — то получится содрогающееся Нечто. Меня не оставляла мысль, что я выбрал нечто совершенно иное. Позорище. Инструкторы смотрели на меня так, словно готовы были плюнуть в лицо. На следующий же день практически каждый человек в стране знал, что я просто трус и ничтожество. Выплат я лишился, и осталось только немножко денег.

Когда я положил на стол заявление — всё было как в тумане. Из тумана выделялись только глаза Директора, на поверхности которых был выцарапан кромешный ужас.

Но не оставляло ощущение, что может и даже должно быть совершенно иначе. Потому я и не полетел.

Думал о том, что милосердие — это больше и дальше, чем пощада, больше и дальше, чем прощение. Не знаю почему. Без объяснения. Без всякого смысла. Ради забавы.

Вязкое пластилиновое что-то.
Гулкое прорезающее ничто.
Куриная слепота. Не оставляло ощущение, что я иду на ощупь, абсолютно интуитивно, по наитию.

Купил семечек.


Часть 4
«Decay effect»

Зайдя в комнату, я увидел Нечто. Мир медленно отклеивался. Лениво, неторопливо. Рассохшиеся части уже не могло ничего сдержать. Мир заканчивался, распадался. Всё сущее постепенно лишалось всякой структуры и формы. Сначала нарушилось время, исказилось, перестало быть последовательностью. Затем исчезло вовсе. События, мысли, смыслы повисли, словно взвесь, словно неправильная жидкость, скисшее молоко или дешёвое пиво. С нарастанием энтропии проявлялась первородность. Распад обретал характер и голос. Он пел старые песни, изредка прерываясь писком, словно сбрендивший граммофон. Когда форма и содержание стали не более чем грустными фантомами — начинало проглядывать нечто настоящее. Настоящее не имело формы. Настоящее было священно. Потому что «настоящее» — это то, чего жаждет любой здравомыслящий человек. «Настоящее» ищет любой придурок, если он хоть что-то понимает в жизни.

Так я понял, что Оно пребывает за толстым слоем распада. Любой, кто считает, что прикоснулся к нему, — лишь обманывает себя, упивается этой иллюзией, как бесконечным онанизмом.

Пробиться сквозь эту стену распада невозможно, потому что тогда не останется ничего. Тело разойдётся на кожу, нервы, хрящи, кости, вены и много чего ещё. Будет делиться до микроскопических частиц, как при атомном взрыве.

Но всё равно, несмотря на всю безвыходность моего положения, — мне захотелось что-то уничтожить. После пары ударов я расчленил письменный стол. Затем надругался над остальной мебелью, забрызгав все стены её ничтожным смыслом. Всё было кончено в считанные секунды. Выжил только мой говорящий попугай. Я аккуратно поставил клетку с ним на пол и уселся рядом, держась за голову обеими руками.

Попугай переполошился.
Фьюти-фьють, всё забудь!!
Кар-Каррр, какой кошмаррр!!
Фьюти-фьють, всё забудь!!
Карр-Каррр, каккой кошмарр!!

Он подражал голосам ворон, наверное, набрался лишнего, когда я его ставил около окна. Наверное, он думал, что мы всё ещё спим.


Часть 5
«Chase»

В корабле было гулко и пусто. Как ухают совы, поют свиристели.
Весь мир взрывается разными трелями, а потом замолкает, стоит тебе обернуться.

Было несколько уровней. Как обшивка корабля защищает меня от бескрайней бездны, так и мой череп защищает меня.

В детстве я гонял кошек, стрелял по голубям, ловил ящериц. Ящерицы дохли на дне консервных банок, кошки разбегались или свирепели, а голубям обычно удавалось увернуться.

Гул, звон, мнимая тишина медленно подтачивали, словно пытка каплей воды. Иногда гул начинал шириться и бесноваться, словно оркестр с обезумевшим дирижёром, словно лай собак, словно клёкот птиц.

Я сжал кулаки и попытался представить, как раздавливаю маленькое существо, сминаю тельце, выжимаю кровь, словно сок из апельсина. Кровь, лезущая между пальцев, по ладони, по запястью, маленькими капельками на ткань штанов. Ногти врезались, я выжимал свои собственные руки.

Стряхнул, поборол дрожь, подошёл к иллюминатору. Всё глупое и ничтожное позади, оно не вернётся, оно не догонит. Скоро я присоединюсь к пиру. К пиру, который выше всех пиров, который доступен только победителям.

Я с размаху ударил кулаком по стеклу иллюминатора, раздавив тельце глупой сойки.

Взглянул на сбитые костяшки. Никакой сойки не было. Всё было ненастоящим.

Фьюти-фьють?


Часть 6
«Assembly»

Я кормил птиц. Я наблюдал за птицами. За наглыми уличными голубями. В их движении, в трепетании перьев чувствовалась синхронность. Синхронность настолько идеальная и тонкая, что я усомнился в их реальности. Я ловил голубей руками и разделывал их, вынимал косточки из перьев, вскрывал брюшко. Я искал датчики и алюминиевую основу.

Птицы были настоящими.

Это было похоже на пайку микросхем, но при этом было адским уродским ритуалом. Повсюду крутились печати-круги — вентиляторы, автомобильные колёса. Круги со своей собственной внутренней симметрией. При вращении внутренняя симметрия схлопывалась, смазывалась, круги становились монолитны, сегменты размывались.

Когда-то давно крутились мельницы. Лопасти мельниц имели специфическую симметрию, но вращались слишком медленно и не могли сложиться в монолитную плашку круга. Когда-то давно крутились барабаны револьверов, неся в себе лишь одну пулю. Неся в себе рисковую игру. Наглый флирт с долями жестокого небытия. Одну шестую неминуемой смерти.

В круге из изуродованных голубей упал на колени. Слабел, и постепенно тело рыхлело и оседало. Поясничные мышцы задрожали, и я упал, воткнувшись плечами в землю. Голова была повёрнута, шея извивалась, как змея, боясь потерять силы, как и всё остальное тело. Горло захрипело по-человечьи, а потом резко и разрывающе-громко заклёкотало по-птичьи. Горло привыкало к птичьему голосу. Птица орала так, как будто стремилась выблевать всё человечье, но сила в мышцах не появлялась. Тело продолжало безвольно лежать, упершись в землю. Из карманов высыпалось припасённое угощение.

В самоуничижении было тепло.
Спокойно.
Уютно.
Уютно.
Уютно.

Голуби слетелись
Уселись
На руках
на плечах
Подбирая семена
Неразборчиво ворча


Часть 7
«Retranslator»

В результате ритуала птичий король вложил в меня частицу своего голоса. Хотя на самом деле никакого птичьего короля не существует.

Вик
Зырк
Руд
Снегири
Мерк
Кур

Я вспорхнул на помост, издал дерзкий крик. Я оттолкнул директора. Передо мной были микрофон, инструкторы, бокалы шампанского, несколько неуверенных абитуриентов и направленные на меня автоматы. И я попытался объяснить.

Свит
Свет
Смерть
Ик уик
Чивик
Че че
Ту
Туманными окраинами
Дорожными колеями
Катилась истина
На ободе колеса
Туманными
Ту ту ту
Сви
Чугун чугун чугун

Я не пытался оправдываться. Я пытался объяснить. Но, кажется, понимали меня через слово.

Скря
Ся
Виви
Скорей скорей

Я объяснял про Нечто, про Ничто. Это было настолько просто, звучало просто по-идиотски. Быть может, потому у нас и были сложности с переводом. Все они привыкли слышать с этой сцены только умные, напыщенные слова.

Ду ра ки ду ра ки
Ду ра ки ду ра ки
Я пустился в пляс
Ду ра ки ду ра ки
Ду ра ки ду ра ки

На самом деле птичьего короля не существует, но от этого он только более настоящий.

Часть 8
«Final feast»

Мягкая посадка. Пришвартовался небрежно и совсем без повреждений. Существовал тайный путь сквозь Клещей. Да, здесь их следовало называть с заглавной буквы. Земля была красноватого оттенка, глубины неба были багровыми. Иногда там что-то сверкало — это Божество неторопливо ползёт, подпитываемое страстным желанием нового пира.

В гигантской горной расселине — поле искореженных космических кораблей. Как будто глупый и наглый мальчик пытался вскрывать зубами консервные банки. Иногда получалось, а иногда нет, и он со злостью втаптывал жестянку в рыжий песок.

Молодой Бог рос. Молодой Бог требовал пира.

Повсюду было шевеление. Здесь наблюдатели переходили от наблюдения к действию. Свежие корабли были облеплены копошащимися телами. Они пытались добраться до сердцевины, извлечь жемчужину, которая выросла там за долгое космическое путешествие. Это была оргия рта и рук.

Мой зачарованный взгляд прервали. Меня встретили и пригласили к столу. Всё смешалось. Я помню, как ползал, словно насекомое. Помню, как среди других проламывал обшивку чёрным валуном. Помню, как сдирал неаппетитную корку. Помню, как впервые вкусил человечью плоть.

Мы не считали себя людьми и по сути не были ими. Сохранив человечье тело, мы были похожи на плотоядных жуков. Многие растворялись в пире, кто-то уединялся с дневником или видеозаписью о съеденном, много месяцев итеративно наслаждаясь им. Подобные артефакты считались деликатесом. Те, кто сохраняли рассудок, — становились Небесными, им было дозволено общаться с Землёй и отдавать приказы.

Это песня из чёрного и красного. Цвета замешиваются друг в друга, как в крутящемся калейдоскопе. Чёрное и красное гипнотизируют, облепляют, как пот. Это даже не страсть, это что-то гораздо разрушительней. Красные скалы, щекочущие жерло заката, и чёрное крушение корабля. Глухой удар, писк невинной пташки. Как же я ненавидел ту сойку, которую так и не смог поймать. Хотя на самом деле никакой сойки не существовало.

Когда я доказал свою победу и свою жажду — мне позволили занять место среди Небесных. Вышитый красным коврик у подножия пустого Чёрного Трона.


Часть 9
«Idiocy»

Кар
Свирк
Ррааа
Сивик
Кро ко
Кро ко кит
Вю вю

Фьюти-фьють?
ФЬЮТИ?
ФЬЮТЬ?