Пельмешки

Я мёрз на старой раскладушке,
Храпели дружно мужики
В простой прокуренной избушке,
В снегах у маленькой реки.
Часы проклятые с кукушкой
Проснутся снова в шесть утра!
«Прибил бы гадину подушкой!» —
Но нам на лёд идти пора!

Трясясь на старенькой дороге
В таком же старом «Москвиче»,
Я отогреть пытался ноги.
Металась ночь в двойном луче.
Неспешно солнце выползало,
А с ним и новая беда —
Кругом ещё похолодало.
Хотя, казалось бы, куда?

Невидим глазу лёд прозрачный.
Я как по воздуху шагал,
А подо мною бездной мрачной
Дышал недремлющий Байкал.
И в этом мраке под ногами
Хватали воздух харюса,
Смотрели глупыми глазами,
А я на них — по два часа.

Трещали кедры, льды сияли,
Мелькали рыбины у дна.
А мы, как в сказке, замерзали.
И не клевало ни хрена!
Во власти той хрустальной скуки
Я удочкой водил едва
И разогнуть пытался руки.
Ещё бы! Минус тридцать два!

Не помню кто, не стану врать,
Сказал тогда охрипшим голоском:
«Айда, ребята! Вон за тем мыском
Мы точно рыбу будем брать!»
А через полчаса в снегу по пояс
Я «Москвича» откапывал лопатой,
Железо грея, беспокоясь,
Чтоб не хватил его мороз проклятый.

И высыпав на снег потом
Остатки скудные еды,
Жевал я сало с чесноком,
Из лунки зачерпнув воды.
Ревел дракон паяльной лампы,
И на пешне, на голом льду, без всякой спешки,
Под тусклый свет небесной рампы
Варили мужики домашние пельмешки.

И уступало солнце ночке
Забытый Богом уголок.
Дымились белые комочки
И булькал чёрный котелок.
А ночью в маленькой избушке
Мы грелись чаем наконец!
Я спал на жёсткой раскладушке,
И жив ещё был мой отец.

Вокруг рыбалку вспоминали
Его старинные друзья
И байки водкой запивали
Всю ночь. А мне было нельзя.
В снегах глубоких у речушки
Белели пальцы и носы,
Лежали толстые подушки
И тихо тикали часы.

Такой суровый и заледенелый —
Он был прекрасен, этот день!
И губы грел пельмешек первый,
И примерзал второй пельмень...