Глава 41. Жахнуло - будьте-нате...

Жахнуло – будьте-нате: внешний угол тюрьмы рухнул в облаке дыма и пыли. Здание накренилось, и по фасаду пошли угрожающие трещины. В возникшем провале, в бледном, косвенном свете соседних прожекторов, не оседая, клубилась зыбкая мгла, какие-то тряпки, рассеянные бумажные листы, листовки «Автор категорически осуждает действия Селиванова», обломки штукатурной дранки, обрывки транспарантов – звенящий медленный сор. Паривший в неправдоподобнейшем из полётов.

Селиванов смотрел, словно заворожённый, не в силах заставить себя вбежать внутрь – снять ключи с пояса оглушённого конвоира, отомкнуть дверь камеры Ашенбаха… И тут в растревоженной глубине тюремного двора кто-то отчаянно ударил в пожарный колокол – и всё. Всё пропало. Всё рухнуло. Закричали, затопали, потащили какие-то лестницы и багры… Очень скоро вдали показались голубые огни полицейских карет, и сразу четыре сирены неслись к месту взрыва с Манежной и Большой Патетической. Всё пропало.
 
И Селиванов, чуть не плача, пошёл, озаряемый пламенем начавшегося пожара, – прочь, по направлению к Пестерям, за которыми, как уверяла его почтмейстерша, начиналась тайная тропка в непролазную Чёртову Вележку (где, говорят, до сих пор ещё прячутся партизаны-филателисты и где теперь предстояло найти приют и ему).

А тюрьме между тем оставались считанные мгновения: пожар потушили, но разрушения были слишком уж велики. На месте лучшей половины здания дымилась груда развалин. Обрушился и Туристический корпус. Часть деревьев в тюремном парке была повалена взрывом, а те, что уцелели, обуглились от огня. Павильон «Флора, радость моя» лишился почти всей своей лепнины и, что самое скверное, части фундамента и теперь очевидно заваливался на бок, метя прямо в стеклянную крышу директорской теплицы. Пожарные и незваные зрители затоптали цветник оперчасти. Безвозвратно погибла библиотека. И ещё неизвестно, что сталось с узниками.
 
Тяжелей всех пришлось Ашенбаху: рыженькая фельдшерица, вызванная для осмотра тела, не смогла даже определить сразу, что с ним такое. Она сомневалась в диагнозе почти всю ночь: брала кровь и слюну, ожесточённо листала учебники, то и дело звонила в «Королевскую медицинскую справку» – и, наконец, когда все уже потеряли терпение, смущённо констатировала летаргический сон.

Эту новость покамест держали в тайне, но всё равно – мало, что уцелело от остатков городского спокойствия. Ещё до рассвета Бел-Горюч опять превратился в подожжённый улей. Причитая и матерясь, торопливо укладывались даже те, кто вчера и мысли не допускал о бегстве. Двери не успевали затворяться; кое-где их и вовсе сорвали с петель и выбросили на мостовую; кое-где с мясом выдрали оконные рамы. Особенно пострадали дома на Камчатской улице: там почти не осталось целых окон, и в дыры, зиявшие на месте оконниц, виднелись комнаты, уже разорённые мародёрами. Вспыхнуло несколько новых пожаров. Тушить их было некому. Кажется, кто-то предлагал создать какую-то дружину, но жители были перепуганы, и уже ничего не соображали, и все бежали куда-то, крича и толкаясь, – только Быков Конец пребывал в обычном безмятежном запое, да на Большой Патетической ещё было какое-то подобие порядка. Там командовала супруга военного министра – десятком безвестных героев-добровольцев. Но сам министр уже воровато отступал вниз по улице. Его, спотыкаясь, догнал обезумевший король:

– Не оставляйте нас! – кричал он, хватаясь за министра и волочась за ним на коленях. – Нам нельзя в эмиграцию! Ваш долг защищать…

Министр оттолкнул его, и король, со всхлипом, упал, да так и остался лежать посреди стремительно пустевшего города.

И вот тогда-то к Его Величеству подошла оперативно собранная Пленирой Петровной Первая Женская Броневая Бригада – дамами в стране вводилось военное положение. И монархия была спасена.