Сочинение про зимнюю рыбалку

Пролог

Каждый из нас, как говорят, родом из детства. Но далеко не у каждого детство и юность – безоблачная пора.
О событиях далёкого 1986-го Павел Петрович Пестриков всю свою жизнь старается не вспоминать. И это ему в основном удаётся. Но есть особая дата в календаре: 27 декабря (годовщина тех страшных событий). И в этот день Павел Петрович Пестриков от воспоминаний не загораживается, наоборот. На протяжении многих лет он в этот день посещает храм Новомучеников, ближайший от дома, где проживает.
Вот и сегодня, 27 декабря 2024-го, сразу же после работы он идёт заснеженным тротуаром на вечернюю службу. Павел Петрович прикупает в церковной лавке три длинные, источающие аромат воска свечи. Одну из них возжигает пред иконой своих небесных покровителей Петра и Павла в благодарность за собственное спасение. Другую ставит на панихиду пред распятым Спасителем, эта свеча за упокой души деда, убитого тем поздним декабрьским вечером в 1986-м. Третью свечу он затепляет пред иконой всех святых – она в память об остальных погибших тогда. Святых на иконе много, и среди этого сонма, конечно, находится преподобный Стефан Печерский – древнерусский святой, не слишком известный у нас на Вятке...
Да, летит время, почти уж четыре десятка годочков минуло с той поры. Павел Петрович и сам теперь уже дед, внук подрастает, в лес гулять просится. А не успеешь и глазом моргнуть, как в школу внучок пойдёт, сочинения там ему задавать станут...
И что же? Ну как тут не вспомнить...
Павел Петрович, выйдя из храма, бредёт по заснеженной улице. Город во власти зимнего вечера. С чернильного неба летят снежинки, но это, конечно, совсем не тот невероятный снегопад, что случился... если быть точным... ровно тридцать восемь лет назад. Переливаются разноцветными огоньками гирлянды, развешанные поперёк улицы к Новому году. Дворник – узбек ли, таджик ли – огромной лопатой чистит дорожку. Он о чём-то кричит бредущему в задумчивости гражданину. Но Павел Петрович не слышит, не видит, он полностью погрузился в воспоминания...

Глава 1

Тревожные объявления появились в селе Старые Дубы как раз накануне октябрьских праздников. Белые листочки висели на бревенчатых стенах почты и Дома культуры, на щербатых заборах у сельпо и заготконторы, а ещё на единственной автобусной остановке.
Осенний ветер без жалости трепал украшавшие село красные стяги. В такт им трепыхались краешки белых листочков, и местным бабусям приходилось подолгу вчитываться в прыгающие мелкие буковки тусклого и неровного машинописного шрифта...
«Внимание! – читали, шевеля губами, пенсионерки друг дружке. – Решением Стародубовского сельсовета в целях безопасности временно запрещается посещать территорию Пыхтеевского лесничества детям и подросткам до 18 лет без сопровождения взрослых!»
Такие вот объявления. Разве не заволнуешься? Бабуси и волновались.
– Снова пропажа. Теперича из Елшанки, – шепеляво твердила одна из них. – Девочка в энтот раз.
– Да слышала, слышала, – отвечала другая первой. – То у Самыловой Катерины дочурка пропала, Любаша, десятиклассница.
Но объявления эти – полдела. А вскоре и на линейке по случаю 69-й годовщины Великого Октября (конечно же, по завершении торжественной е; части) школьникам огласили требование: без взрослых в лес ни ногой, иначе последствия могут быть самые что ни на есть ужасные.
К слову сказать, слухи о том, что в лесу за Пыхтеевским урочищем происходит что-то неладное медленно расползались по с;лам и деревням Оричевского района ещё с конца августа, ровно с тех самых пор, как на ремонт крыши коровника в колхоз «Заветы Ильича» прибыла бригада шабашников. Но пионеры бабкиным сплетням тогда не слишком-то доверяли. Вот и Павел Петрович (в то время, конечно же, просто Пестриков Пашка, ученик 9-го «А») с ухмылкой выслушивал причитания старушек. Однако, когда в самом начале сентября пропал первоклассник из соседнего села, даже самым отчаянным пацанам стало как-то не до ухмылок.
Шабашники, выписанные председателем для ремонта, вид по местным меркам имели весьма диковинный – стёганые халаты в цветную полоску, узорчатые тюбетейки, глаза словно потухшие угли, а кожа тёмно-серая. Цвет их лиц был чем-то средним между оттенками шифера и рубероида – материалов, что использовали они в работе. Общались шабашники меж собой не по-нашенски: гыр-гыр, быр-быр. В общем, на роль злодеев вполне они подходили. Люд местный к таким гостям относился с опаской: «И куда только милиция смотрит?! А участковый-то наш, Пётр Лексеич только то и умеет, что пузо чесать да усы разглаживать, ну разве что ещё с бронзовой лысины Котовского какашки голубиные оттирать. Лучше бы за порядком следил!».
Через неделю после пропажи второго ребёнка – Самыловой Любы, в лесу обнаружили поглоданные зверями её останки. Как утверждали всеведающие деревенские бабульки, имелись на трупе Любочки «следы насильственной смерти» (именно так, протокольными фразами бабульки и говорили). Про мальчика же, что исчез ещё раньше, так ничего известно и не было.
Шла к концу осень. Участковый перестал еженедельно с помощью стремянки взбираться на памятник Котовскому. Чистить плечи и голову от голубиного помёта тряпкой теперь не требовалось, с этой задачей вполне справлялись зачастившие дожди. Барабанили капли и по новенькой крыше коровника, с которой шабашники уже упорхнули куда-то к себе на юг вслед за стаями уток да журавлей. Остался только один – самый тихий из них и безобидный, который и приехал сюда позже всех. С именем мужичку этому не свезло. Насрулла. Для уха жителя русской глубинки – словечко не самое благозвучное. Однако же оказалось, что Насрулла этот по-русски вполне себе сносно балакает, в миру представлялся теперь он Серёжей. А задержался «Серёжа» вовсе не просто так, а ввиду начавших закручиваться отношений его с жительницей Елшанки, той самой Катериной Самыловой, у которой убили дочь. Конечно, маме, похоронившей ребёнка, было в ту пору не до любовных романов, о чём разговор! Но помощь по хозяйству одинокой женщине на селе требуется очень часто. Вот так и сменил Насрулла свой халат с тюбетейкой на штормовку с кепкой и стал после этого почти настоящим Серёжей. Почти – это потому что пить самогон с местными мужиками он так и не научился, ну а в общем и целом... В общем и целом с благосклонностью принимала Катерина Самылова помощь хозяйственную от Насруллы-Серёжи.
Настала зима. Запоздало убрали с улиц красные стяги. На склад их снесли, чтобы лежали они теперь там до майских. Ветер холодный не стал церемониться – содрал постепенно с бревенчатых стен и заборов остатки тревожащих объявлений. И жители подуспокоились. Морозный декабрь снегом припорошил их тревоги. Равнодушно взирал на сельчан с пьедестала отлитый из бронзы Котовский, лысую голову его покрывала теперь снежная тюбетейка. Местные жители ходили мимо памятника герою Революции глаз не поднимая, ещё бы: то гололёд, то тропинка заметена, того и гляди, скопытнёшься. Вскоре тихая сельская жизнь, немного разбавленная уже начинающейся предновогодней суетой, и вовсе вернулась на круги своя. Вот как раз в эту пору и задали Пашке Пестрикову написать то самое злополучное сочинение про рыбалку. Произошло это так.
Ещё с самого начала учебного года вслед за своей одноклассницей Эльвирочкой Араслановой – смазливой кареглазой отличницей – стал посещать Пашка занятия в школьном литературном кружке «Юность». Проходили занятия раз в неделю, по пятничным вечерам. Командовал «Юностью» молодой, только что испечённый, преподаватель. Егор Семёнович, так его звали. Прибыл он по распределению в Старые Дубы прямо из Кирова, из областного центра. Командовал – слово точное, именно такой манеры донесения знаний придерживался начинающий педагог.
Аншлага на литературных занятиях не наблюдалось. Всю осень ходили в кружок, кроме Пашки Пестрикова, только девчонки. И, похоже, вздыхали украдкой школьницы не столько по героям книжных романов, сколько по молодому преподавателю. Учитель литературы, наверное, этих вздохов стоил. Был он высок и широкоплеч, усат – почти Михаил Боярский, а выправка – о-го-го! Словно не после педа его на село засунули, а будто бы из КВАТУ[ КВАТУ – Кировское военное авиационно-техническое училище. ] он для прохождения армейской службы прибыл.
К усатому преподавателю Эльвирочку Пашка не ревновал, искренне полагая, что никаких других процессов кроме образовательных между советским педагогом и школьницей в природе не может быть. Другое дело – Жека Загвоздкин, соседский парняга, вихрастый и долговязый лоботряс, вечный источник проблем Пашки Пестрикова. Загвоздкин появился в кружке в самом начале зимы. И торчал на литературных занятиях Жека по той же причине, что и Пашка. Имя этой причины вы уже знаете – Эльвирочка Арасланова.
Карими глазами да чёрными косами, в круги заплетёнными, не на шутку вскружила Эльвирочка головы этим двум пацанам. И началась у ребят из-за девочки почти настоящая необъявленная война. Вот только преимущества явные были на стороне Пашкиного соперника. Преимуществ Загвоздкин имел всего парочку, но каких! Первое – Жека был старше Пашки на целых два года (соответственно и выше на полголовы). Второе – в отличие от безлошадного Пашки, Загвоздкин являлся обладателем красной «макаки» (такое народное прозвище закрепилось в то время за мотоциклами марки «Минск»). И если красной «макаке» до весны суждено было пылиться в сарае, и про неё можно пока забыть, то возраст, рост, сила Загвоздкина были всегда при нём.
Всё так, однако Пашка Пестриков – парень не промах. Отчётливо сознавая в чём у соперника есть преимущества, Пашка придумал одолеть Загвоздкина не силой, но умом. Благо учился Пашка прилично, Загвоздкин же на второй год остался (это в выпускном-то классе!) и то с двояка на тройбан еле-еле перебивался.
На очередное заседание «Юности» Пашка примчался первым. Пребывал он в наипрекраснейшем настроении. Ведь соперник его отсутствовал в этот день на уроках в школе. Скорее всего, заболел Загвоздкин, а значит, и вечером на литературном кружке он появиться не должен. Пашка лишь на секунду замер на пороге кабинета русского и литературы. Он бросил короткий взгляд на нарядно украшенную ёлочку и прошёл по широким скрипучим половицам мимо лесной красавицы к дальней стене, к книжным полкам. Оттуда манили паренька корешки книг, коих с каждой неделей тут становилось всё больше. Это Егор Семёнович, их учитель, приносил сюда из дома всё новые экземпляры. Для расширения кругозора, так он всегда говорил. Книги тут собрались самые разные, но все интересные, не то что в школьной библиотеке. Большей частью – к Пашкиной радости – располагались на полочках детективы. Творения наших советских писателей Виктора Пронина и братьев Вайнеров стояли тут вперемешку с зарубежными авторами: Конан Дойл, Жорж Сименон, Агата Кристи. А ещё пахнущие типографской краской остросюжетные романы какого-то новомодного Д. Х. Чейза! Пашка, листая страницы, увлёкся так, что вздрогнул от неожиданности, когда над самым ухом громыхнул командирский раскатистый голос:
– Ну что, мой юный любитель криминальных историй, не желаешь ли сам поучаствовать в раскрытии настоящего преступления?
От смущения Пашка словно язык проглотил, даже покраснел почему-то, будто подкравшийся на цыпочках Егор Семёнович застукал его не за чтением книги, а за разглядыванием киношных красавиц в журнале «Советский экран». Но как же ловко и  незаметно подкрался он, не зря всё же школьники прилепили учителю прозвище Шерлокхолмс! Егор Семёнович меж тем продолжал:
– Да, странные вещи творятся в Старых Дубах. Пожалуй, Шерлок Холмс был бы в вашем селе весьма кстати, ты не находишь?
– Странные?.. Вещи?.. – промычал под нос Пашка, но тут же пришёл в себя: – А-а-а, это вы про убийство той девочки...
– И девочки, и мальчика... Да и вообще, – учитель понизил голос. – Мне, как вновь прибывшему, всё село ваше кажется странным. Взять хотя бы название. Старые Дубы. Мало того, что название какое-то не местное, не вятское, так ведь ни одного дуба в округе я что-то не видел. Ни старого, ни нового.
– Э-э... Есть вообще-то один! Там, в лесу. Дуб. Большой такой, старый.
Пашка махнул рукой как бы в сторону леса, но учитель его словно не слышал.
– Улицы здесь у вас тоже как-то странно названы, – вещал он безапелляционным тоном. – Нет, я понимаю, конечно, что Дыбенко и Коллонтай – революционные деятели, но в каком селе Кировской области ты ещё встретишь такие названия двух главных улиц?
Пашка пожал плечами. Егор Семёнович победно сверкнул глазами.
– Или вот ещё. Памятник тут у вас. Не Ленин увековечен, не Киров, даже не какой-нибудь там Феликс Эдмундович. Памятник Котовскому! Откуда он здесь, к чему? Загадка! Нигде во всём Волго-Вятском крае не видал я памятников Котовскому, но ведь и не это самое странное... – учитель поднял указательный палец.
Однако, он не успели договорить. В класс, гогоча, завалились начинающие писательницы и поэтессы. Громче всех смеялась Эльвирочка Арасланова. Своим смуглым смазливым личиком смахивала она на персидскую принцессу, щёки её раскраснелись с мороза. И учитель, и ученик, примолкнув, в две пары глаз уставились на девчонку. И тут вслед за любительницами литературы в класс завалился Жека Загвоздкин. Пашка чуть ли не взвыл от досады. Загвоздкин, конечно, тоже Пашке не слишком обрадовался.
Этот вечер в литературном кружке «Юность» для двух пацанов вновь превратился в пытку. При каждом удобном и неудобном случае пытались они друг дружку поддеть, подколоть. Пашкины выпады были острее и тоньше. Поэтому стоило только Егору Семёновичу отлучиться, как Загвоздкин подпрыгнул к сопернику. И задержись учитель чуть дольше, несдобровать бы Пашке. Но вернулся преподаватель, и Жека, бубня что-то под нос, убрался на своё место, однако глаза его при этом зловеще сверкали.
– Ребята, что я придумал! – заговорщически подмигнув сразу всем, учитель вещал очень тихим и радостным голосом. – Скоро уже Новый год. Две четверти, можно считать, позади, и мы немалому научились в нашем кружке. А давайте организуем литературный эксперимент? Я дам вам задание к следующей пятнице написать рассказ!
Хор удивлённых вздохов нарушил установившуюся тишину.
– Так ведь следующая пятница – это второе января! – позагибав пальцы, воскликнул Загвоздкин.
– Ну и что? – голос преподавателя вновь стал громким и командирским. – Соберёмся по-новогоднему, – рука учителя вытянулась в сторону украшенной ёлочки. – Чаепитие тут устроим. Вы, главное, кроме рассказов, вкусняшки, оставшиеся от застолий, несите.
– Но когда же... – неуверенно бормотал Пашка. – Когда же писать-то нам? Ведь это же не хухры-мухры – настоящий рассказ придумать.
– Знаю, знаю, – Егор Семёнович поднял ладони в успокоительном жесте. – Слово «рассказ» звучит для вас, наверное, немного пугающе. Ну пусть не рассказ, пусть сочинение. Устроим-ка мы конкурс сочинений! Напишете, вместе потом обсудим, выявим победителя. А победителю от меня будет приз-сюрприз!
– Ну и про что же писать? – спросила Эльвирочка. Она широко улыбалась, хлопая длинными ресницами. И Пашка, и Жека, и даже Егор Семёнович невольно залюбовались смуглым девчоночьим личиком, на котором краснело несколько прыщиков-хотюнчиков. Прыщики эти совсем не портили девичьей красы, они лишь придавали образу Эльвирочки некоторую... очень-очень лёгкую вульгарность.
– Тему дадите одну на всех? – вновь поинтересовалась девчонка.
Секундное наваждение слетело с мужской части публики литкружка. Все в классе, включая преподавателя, призадумались.
– Давайте сделаем так, – наконец оборвал молчание учитель, – девочки пусть напишут про помощь маме в подготовке к Новому году. Ну там, как дом украшали, вкусности всяческие готовили, про наряды там, про...
– А мы что? – не слишком вежливо перебил Загвоздкин.
– Парни?.. – Егор Семёнович снова задумался, но лишь на секунду. – А парни наши пусть пишут о чём-то мужском. Да вот хоть сочинение про зимнюю рыбалку.
Жека Загвоздкин и Пашка Пестриков удивлённо переглянулись. Действительно: тема какая-то неожиданная, даже странная. И это, пожалуй, единственное, в чём за последние месяцы соперники были единодушны. В этот миг их вражда прекратилась, но...
Но перемирие длилось недолго. Не успели ребята вывалиться гурьбой из жарко натопленного здания школы в холодрыгу зимнего вечера, как Жека Загвоздкин взялся за старое. Наседать на Пашку принялся он тут же, прямо при девочках. Но помощь Пашке Пестрикову пришла неожиданно быстро. И помощь эта особо ценна была тем, что исходила она от Эльвирочки!
Попросив подружек им не мешать, Эльвирочка подхватила соперников под руки и так и повела их двоих от школьных ворот к перекрёстку. Шли они по улице Дыбенко – главной улице их села, шли прямо посередине дороги, благо звуков движущегося транспорта не слыхать. Зимнюю тишину нарушал лишь хруст снега под ногами. Эльвирочка заговорила только, когда отошли они далеко от её подружек.
– Слушайте, ребята, я давно наблюдаю за вами. Понятно, что добром это всё не кончится, – девчоночий голос звенел колокольчиком на тёмной улице промороженного села. Фонари ещё не включили, а на небе ни звёзд, ни луны видно не было. Чуть светлела заснеженная дорога, в избах горели редкие огоньки, а всё остальное – темень и мрак. Эльвирочка продолжала:
– Так вот, чтобы, как говорила моя бабушка, не доводить до греха, я пыталась что-то придумать, ведь вдвоём вы со мною дружить не станете.
– Конечно не станем! – пробурчал Жека Загвоздкин.
– Ещё чего не хватало! – подтвердил Пашка Пестриков.
– Ну вот сегодня я и придумала, как нам быть! – довольным голосом заявила девчонка. – Слушайте! У вас задание написать сочинение про рыбалку.
– Про зимнюю, – пробурчал Жека.
– Победителю от учителя приз-сюрприз, – подтвердил Пашка.
– Уж не знаю, какой там вам сюрприз приготовил наш Шерлокхолмс, но про приз я как раз и придумала. Давайте так сделаем: кто из вас лучше напишет сочинение, с тем я и буду дружить. Идёт?
Это было неожиданно! Они как раз подошли к пустующему перекрёстку с улицей Коллонтай и прямо в центре пересечения дорог остановились. Из темноты с пьедестала тяжёлым взглядом бронзовых глаз из под снежной шапки смотрел на ребят герой Гражданской войны Григорий Котовский. Эльвирочка озорно улыбалась парням: одному, другому. А парни испытующе разглядывали друг друга.
– Не честно! Нет, нет. Не честно! – вдруг хором загомонили они.
– Этот стручок хорошист, – объяснял Загвоздкин. – Ясное дело, ему сочинять проще будет.
– Да где же проще? Я только на летнюю хожу, на зимней рыбалке ни разу не был, – парировал Пестриков. – Это ведь ты с отцом каждое воскресенье подлёдным ловом промышляешь, преимущество у тебя!
– С кем я связалась? – вздохнула Эльвирочка. И этим вздохом начинающийся спор в момент прекратился. – Кому-то из вас слабо;?
– Я готов! – в тот же миг пробурчал Жека Загвоздкин.
– И я! – подтвердил Пашка Пестриков.
И они, как положено, заключили пари. Прямо тут, стоя на перекрёстке в самом центре села, парни пожали руки, а девчонка – их дама сердца – разрубила. А после они разошлись. Каждый ушёл в свою сторону: Загвоздкин налево, Эльвирочка прямо, Пестриков Пашка направо.
На этом бы и закончиться столь необычному вечеру, но не тут то было.

Глава 2

Пашка шёл к своему дому улочкой совсем уж пустой, совсем тёмной. Он и сам не заметил, как вполголоса задал себе вопрос: «Ну и как мне теперь писать дурацкое сочинение? Как писать про рыбалку, не имея опыта?».
– Элементарно, Ватсон! – раскатистый хриплый голос из-за спины раздался так неожиданно, что замёрзшего Пашку бросило в жар.
Потея и немея, паренёк обернулся. Фигура, вынырнувшая из темноты, обрела знакомые очертания. Егор Семёнович! Ну точно же – Шерлокхолмс! Но... откуда он?..
– Из школы иду. Вот прогуляться решил по вашему странному селу, – как ни в чём ни бывало, отвечал на немой вопрос учитель. – Я иногда перед сном, знаешь ли, гуляю. Это полезно.
Говорил он таким обыденным тоном, что Пашка сразу поверил: действительно, что такого? Обычное дело гулять перед сном, тем более, что Егор Семёнович человек городской, а у них, городских, свои причуды.
– Так чего же в селе нашем странного, ну окромя названий и памятника?
– Много чего, Паша! Возьми хоть архитектуру. Не обращал внимания? Дома-то ведь все в основном дореволюционной постройки. И у каждого дома светёлка на чердаке – комнатка с окошком. Мелочь, но в соседних деревнях нигде нет такого. Не вятские это дома! А вот в Ярославской области такой тип постройки очень распространён. Интересно?
– Да, интересно, – еле сдерживая зевоту, подтвердил паренёк.
– Или вот ещё. Село ведь у вас тут старинное, а церкви нет. И не было никогда! Как так? Ведь село тем от деревни и отличалось всегда, что в селе должна была находиться церковь.
– Ну да, забавно.
– Забавно... Конечно, это как бы мелочи всё. Мелочи, которые по отдельности ничего не значат, но в совокупности... – учитель задумался, подбирая слова. – Этого, Паша, запросто так не объяснишь... Понимаешь, с тех самых пор, как я тут оказался, не покидает меня ощущение какой-то нереальности здешней жизни. Мне порой кажется, что тут и законы физики действуют не совсем правильно. Ты же ведь сам не с рождения тут живёшь. Года три, как сюда переехал? Обращал ли внимание, как в окрестностях села скрипит снег?
– Снег? – паренёк чуть оживился. – А что со снегом-то тут не так?
– Он же скрипит под ногами всегда! И громко скрипит. Скрипит что в мороз, что в оттепель. А ведь так быть не должно! – учитель резко выдохнул и, чуть успокоившись, прибавил: – Впрочем, я не физик, а лирик. Возможно, с законами физики я что-нибудь путаю, но... С тех пор, как сюда перебрался, у меня ощущение будто всё вокруг происходит не взаправду, будто я в фильме каком-нибудь нахожусь. Или в книжке. Или в спектакле на театральной сцене.
– А в книжных историях и в спектаклях всегда бывает счастливый конец, – улыбнулся паренёк.
– Не всегда, Паша. Не всегда, – учитель вздохнул и посмотрел в глаза Пашки взглядом пронзительным, долгим. – Так вот. Вернёмся к твоей проблеме. Конечно же, Паша, ты прав. Чтобы написать хороший рассказ, ну то есть стоящее сочинение, лучше бы самому, как говорится, на своей шкуре испытать то, о чём пишешь, – сделав пару шагов, педагог подошёл вплотную. – Ну так, а в чём проблема? До следующей пятницы у вас есть неделя. И если ты, например, завтра посвятишь день рыбалке, то на сочинение у тебя ещё будет достаточно времени, – видя сомнения на лице школьника, учитель добавил: – Как поступать, решай сам. Приз-то теперь, как я понял, стоит на кону не шуточный.
Подмигнув заговорщически, Егор Семёнович шагнул в темноту. Через минуту стих хруст снега от его шагов (как только Пашка его до этого не услышал?) и стало казаться, что никакого учителя тут и не было. Было темно и было пусто. Было так: негромко завывал холодный ветер, вдали из-за околицы доносился ленивый собачий лай. А Пашкино настроение становилось всё боевитей. Да ведь это подарок судьбы! Как ещё можно одолеть Загвоздкина? Только умом, только так! Значит, нужно бороться. Сам в зимней рыбалке не смыслю, но есть дед. Он мастер подлёдной ловли. У деда и удочки наготове всегда, и ледобур. Так надо действовать, надо завтра идти на рыбалку!
И бодрой походкой Пашка направился к дому. В это самое время с неба начали падать пока ещё реденькие снежинки.
В избу Пашка вошёл, как в той песне: полный решимости, задора и огня. Ну и с улыбочкой до ушей. Пощёлкивали в печке дровишки. А приближением праздника здесь и не пахло: дед не признавал всей этой мишуры, лишней суеты, бесполезных в хозяйстве подарков. Тратить полдня, наряжая ёлку? Для чего? Для того, чтобы после полдня её разбирать! Да, Новым годом в доме не пахло, а пахло... пахло, как всегда, дедом. К этому прогорклому запаху Пашка за три последних года почти привык. Дед пах странной смесью: чёрствым хлебом, мышами и табаком-самосадом.
В самом дальнем от входа углу висела небольшая узкая икона Стефана Печерского – своеобразный такой дедов оберег. В проявлении какой бы то ни было религиозности дед Пашкой замечен не был, однако с этой иконы пылинки всегда сдувал. На другой же стене, на самом видном месте красовался огромный фотопортрет Сталина. Вождь народов улыбался в усы, в руке его дымилась трубка. Почти как у Шерлока Холмса, – неожиданно для себя подметил Пашка.
Прямо под Сталиным в своём любимом обшитом красной материей кресле и расположился дед. Покуривая самокрутку, он мирно вязал что-то бордовое, шерстяное: то ли носок, то ли шарф. Года два уже дед таким образом рукодельничал, с тех самых пор, как бабушка покинула этот мир. Конечно, не круглый год он возился с пряжей и спицами, а только лишь нудно тянущимися зимними вечерами. Получалось у деда не слишком уж ладно. Например, в каждую Пашкину рукавицу могло запросто поместиться по три ладони, при этом большие пальцы рукавиц были... совсем небольшие, крохотные даже и от того неудобные.
Этот занятый вязанием пожилой мужчина не был родным дедом Пашки. Мальчишке он приходился каким-то дальним не кровным родственником. Как говорится, седьмая вода на киселе. Но другой родни у Пашки не имелось. Вот и пришлось приютиться мальчишке тут, когда случилось несчастье с его родителями. Дед в свои шестьдесят шесть оставался мужиком крепким: ходил на рыбалку и по грибы, летом ездил на велике, зимой бегал на лыжах, дрова колуном тяжеленным на раз-два расщёлкивал, ещё и ко вдовым дояркам в гости похаживал регулярно. На пенсию его председатель не отпускал, а дед и сам не просился, другого такого электрика – соображающего да не пьющего – в колхозе не водилось.
– Задание нам в школе дали, – без обиняков, с места в карьер начал Пашка. – Сочинение про зимнюю рыбалку написать. Это конкурс такой, победителю – приз!
– Ого, и что за приз? – не отрываясь от пряжи и спиц, спросил дед.
– А это... Это пока секрет... Сказали, сюрприз!
– Ну... Пиши.
Пашкины сочинения деда не волновали, он вообще в жизнь «внучка» не вникал, даже о школьных оценках не спрашивал. И скажи ему, что его дальний родственник, его как бы внук Пашка Пестриков по успеваемости лучший из мальчиков в классе, дед только пожал бы плечами. Пашка всё это понимал, но продолжал напирать словно маленький трактор:
– Так вот. Чтобы хорошо написать сочинение, мне нужно на эту самую рыбалку сходить. Я же на зимней-то не бывал.
– А, вот оно что... Ну... Сходи, сходи.
– Так дорога на озеро через лес! Запрет-то ещё вроде не отменяли? Без взрослых нельзя.
– Вот ведь дожили до чего! А всё эта демократизация, чтоб её! Перестройка да гласность... Иосиф Виссарионович, наверное, в гробу переворачивается, – от благодушного настроения деда не осталось следа. Прищурившись, метнул он на Пашку гневный взгляд. – При Сталине такое и представить не могли! Маньяков в помине не было. А сейчас преступников развелось как... как...
– Я и подумал, – успел вклиниться в гневную тираду Пашка, – что может ты со мной завтра сходишь?
– А что у нас завтра? Суббота? Нет, не смогу. Фельдшерице нашей нужно помочь, проводка в избе у неё барахлит, а чинить некому. Да и погода для рыбалки теперь не совсем подходящая. Давление атмосферное, ветер западный. Осадки вот обещают с утра в виде снега... Не, не, клёва завтра не жди... Да и вообще... Не мешай. Занят я, – дед красноречиво кивнул на бордовую пряжу и стальные спицы.
– Нужно мне! Кровь из носу как нужно! Мне бы выловить парочку окушков да и ладно. Говорю же, не ради рыбы, за впечатлениями я пойду.
Дед вздохнул и вернулся к своему рукоделию. При этом он бормотал:
– На рыбалку не ради рыбы? Тьфу! Чушь какая-то. Ну что я тебе скажу? Если приспичило так, иди. Опасаешься через лес? Ну топай тогда на Подгорное в обход через Елшанку.
– А расстояние? Там же ведь раза в три дальше!
Пашкино настроение опустилось ниже пола. Зимний день короток и потратить почти весь его на обходную дорогу парню не улыбалось. Он загрустил. В такие минуты из дальних потайных уголков души вылезала наружу Пашкина жалость к себе. Эх, если бы не погибли родители, всё, всё было бы сейчас по-другому! Всё! А что всё? Жил бы тогда Пашка с мамкой и папкой по прежнему в Торфяном, и не думал бы он сейчас ни о зимней рыбалке, ни об Эльвирочке. Да и существовании Загвоздкина Пашка даже не знал бы.
Ох уж этот Загвоздкин! И откуда только у человека в душе столько ревности, столько злости? Пашке вспомнилось вдруг, как в конце лета Жека поссорился со Стёпкой Короленко, поссорился на ровном месте. Они резались в подкидного на чилимы, и Загвоздкин всё время проигрывал. Стёпка лупил от души, без пощады. Жекин лоб походил уже на красный железнодорожный семафор, а он всё требовал продолжать игру, всё надеялся поквитаться. Постепенно, слово за слово, подколы и шутки обычные в этом деле переросли в ругань да такую, что дело до кулаков не дошло лишь по одной причине: Стёпка Короленко был в два раза шире Загвоздкина, к тому же он в секцию самбо ходил, на областные соревнования выступать ездил. Перевес в физической силе за Стёпкой был явный. Но как же тогда психовал Загвоздкин, как орал, как ругался, как тряс своим чубом! При всех обещал отомстить Короленко! Стоп. Отомстить-то он обещал, ну и что в итоге?
Пашка похолодел от неожиданной мысли. То давнее обещание Загвоздкина отомстить Стёпке, конечно же, всеми пацанами сразу забылось. Мало ли что этот псих мог в пылу брякнуть, но... Но ведь это же младший брат Стёпки Короленко ушёл за грибами в Пыхтеевский лес да там и сгинул. Случилось это в начале сентября, спустя пару недель после той карточной ссоры.
Плохо скрывая волнение, кое-как подбирая слова, Пашка поведал об этом деду. Тот, отложив в сторону спицы и пряжу, затушил бычок. Разогнал едкий дым, помахав руками. Ненадолго прикрыл глаза, посидел так, помозговал. Затем он надел очки «для дали» и внимательно посмотрел на Пашку.
– Ты, что ли, думаешь, что Загвоздкин и есть тот маньяк, который в Пыхтеевском лесу орудует? – спросил наконец дед. Затем, скептически приподняв брови, продолжил: – Ну допустим, что он убил того первоклассника, младшего брата Стёпы Короленко. Но кто же тогда убил дочь Катерины Самыловой? Явно не он. Ведь Загвоздкин дружил с ней, даже ухлёстывал. О том, что он любовь крутит с Любкой, об этом же вся округа знала.
Да, про это Пашка как-то не докумекал.
– Хороша же у них любовь, – возражал Пашка деду. Не находя себе места, стал он ходить взад-вперёд. Пашкины контрдоводы звучали слишком сумбурно. – Месяц только прошёл, как его Любку убили, а Загвоздкин успел уже в Арасланову Эльвиру втюриться.
Дед краешком губ усмехнулся Пашкиной вспышке и, словно не заметив её, снял с носа очки «для дали» и продолжил вязать. Между делом он рассуждал:
– К тому же труп мальчика не нашли. И не известно вообще убит ли он. Может, он заблудился и умер от голода. Или болотина засосала. А, может, волки его загрызли. Короче, Загвоздкина ты сюда за уши притянул, но... Но я тебя понимаю, – дед вдруг прищурился как-то хитро. – Этот Загвоздкин, он тот ещё гад и подлец, в кружке вашем школьном без конкурента дышалось, наверно, вольготнее.
Пашка отвернулся, чтобы дед не приметил, как он краснеет, стал размышлять: «И откуда только дед про кружок догадался? Впрочем, понятно: дочь фельдшерицы тоже на литературные встречи ходит. А фельдшерица эта – та ещё переносчица слухов. Да и вообще в Старых Дубах все друг про друга всё знают...»
Однако, дед всё же прав: хоть Пашка до ужаса не любил Загвоздкина, но представить того в роли маньяка, бегающего по лесам, – на это фантазии ему не хватало. Дед же, посмеиваясь, снова взялся за спицы. Тогда, чтобы перевести разговор на другую тему, Пашка спросил первое, что пришло на ум.
– Вот ты говоришь, мне на Подгорное озеро в обход леса топать, через Елшанку. А там Насрулла живёт. Ну, тот шабашник, который остался. Тот, что Серёжей теперь себя величает. И живёт этот Насрулла, между прочим, у Катерины Самыловой.
– Думаешь, это он её дочь прикончил? – дед опять усмехнулся. Но, отложив снова пряжу, он стал серьёзен. – Знаешь, Павлик, то что чурбан живёт с русской бабой, мне это как-то не по душе, хоть и учит нас партия Ленина совсем другому. Интернационализм! Дружба народов! Вот только интернационализм этот почему-то всегда в одну сторону... Но Катерину можно понять. Мужиков-то у нас в колхозе чуть ли не вдвое меньше, чем баб. Да и мужики-то какие: пьянь на пьяни. А Катерина, она бабец в самом соку. Этот же чебурек... он вроде дядька хозяйственный. Забор Катерине поправил, сарай починил. Он не маньяк. Определённо не маньяк. Если даже кто-то и убил первоклассника, то не он. Забыл разве? Насрулла ведь позже всех остальных шабашников сюда прикатил, после того уже, как мальчишка в лесу сгинул.
Действительно, всё так. Пашке вновь пришлось согласится с дедом. А деду пришлось отложить спицы и, вытащив из кладовки снаряжение – ящик, бур, удочки, – проводить ликбез по основам подлёдного лова. И когда уже всё рыбацкое барахло было перебрано, перетрогано, все мормышки-крючки-грузила разложены по коробочкам, дед задал Пашке вопрос. Простой такой вопрос, незатейливый:
– И чего это ваш учитель тему такую странную выбрал?
Пашка, все помыслы которого были уже в завтрашнем дне, внимания поначалу не обратил, но дед продолжал:
– Что-то я не припомню, чтобы в школе, когда я учился, нам задавали писать про рыбалку. Ещё и про зимнюю.
– Ну-у-у... Надо же о чём-то писать. Вот Егор Семёнович и придумал.
– Странный какой-то у вас учитель, – дед продолжал неспешно, он словно сам с собой разговаривал. – Да-а-а, странный.
– Странный? Хе-х, – усмехнулся Пашка. – Ну да, есть немного. Только вот сам он, наоборот, всё наше село странным считает. А мы его Шерлокхолмсом прозвали, он у нас детективами увлечён. Ему бы не в учителя, а в сыщики пойти, всех бы преступников разоблачил.
– Всех бы, говоришь, разоблачил?
– Да! Но и учитель он очень хороший. Это же он подсказал мне сходить самому на рыбалку перед тем, как писать сочинение.
– Он, говоришь, подсказал?
– Ну да! Сам-то бы я не додумался. А теперь у меня шансы на победу о-го-го будут!
– Понятно, – каким-то странным и непонятным тоном промолвил дед. А затем, помолчав, подумав, произнёс ещё раз: – Понятно.
Но как раз после этого разговора Пашке и стало всё непонятно. За ужином он призадумался. Что это с дедом? Что там ему понятно? Дед объяснил сегодня, почему и Жека Загвоздкин, и Насрулла к убийствам школьников в Пыхтеевском лесу отношения не имеют. А что же Егор Семёнович? Что же их школьный преподаватель? От новой догадки ложка чуть не выпала из Пашкиной руки. Учитель приехал к ним в Старые Дубы в конце лета. Мальчик пропал в сентябре. Девочка в начале ноября. Оба ребёнка учились в местной школе, единственной в округе. Оба ребёнка, естественно, знали учителя, доверяли ему. И оба сгинули в Пыхтеевском лесу. Егор Семёнович – большой любитель гулять по окрестностям. Осенью ходил он пешком, зимой ходит на лыжах. И это ведь он дал такое странное задание: написать сочинение про зимнюю рыбалку. И подсказку он дал, что для начала нужно сходить самому порыбачить. А озеро тут одно и прямая дорога – через Пыхтеевский лес. Мамочка дорогая! Так что же выходит, не он ли убийца? И кто тогда его следующая жертва?..
И тем не менее... Сама мысль о том, что их школьный учитель, к которому ребята уже четыре месяца каждую пятницу ходят в кружок постигать основы литературного творчества, что их Егор Семёнович, их Шерлокхолмс может оказаться по совместительству кровожадным маньяком, убивающим в лесу школьников, сама эта мысль выглядела нелепо.
Пашка пытался прогнать эти глупые предположения, но чем сильнее он их прогонял, тем крепче они в его голову продирались. Мысль про маньяка-учителя в течение всего вечера буквально въедались в мозг.
Легли спать. Дед в зимнее время спал всегда на печи. Пашка, скрипя пружинами, долго ворочался на диване. Наконец дед не выдержал:
– Ну чего ты там вертишься, как пропеллер у самолёта? Спи давай.
Пашка долго решался. Ведь этим вечером он уже дважды успел выдвинуть свои версии и оба раза под аргументами деда версии улетучивались словно табачный дым. Наконец Пашка, прокашлявшись, сиплым голосом громко шепнул:
– А что, если это учитель?
Тишина... Тишина... Пашка в отчаянии уж решил, что уснул дед. Но когда пружины дивана вновь скрипнули под Пашкиным боком, с печки послышался глухой голос:
– Спи давай. Пожалуй, придётся мне завтра сходить с тобой. На рыбалку. На зимнюю. Но прежде Петруху предупрежу.
Петра Алексеевича Самохвалова, их участкового, дед звал Петрухой запросто, ведь знал он его ещё ребёнком. Знал его дед ещё с 1950-х, с тех самых пор, как в село это переехал. А в то время будущий капитан милиции был ещё просто Петрухой, обычным пионером.
Милиционер родился на пару десятков лет позже деда. Но, не взирая на столь крупную разницу в возрасте, эти двое дружили. Сближали электрика и участкового общие интересы: жаркая баня, полубраконьерская рыбалка и главное – трезвый образ жизни, который, не смотря на набирающую обороты антиалкогольную кампанию, был в те годы среди мужской части села Старые Дубы всё ещё редким явлением.
Дедовы слова так успокоили Пашку, что уснул он в ту же минуту. Уснул-то он хорошо, вот только сон ему совсем нехороший приснился. Но даже в самых страшных кошмарах Пашке бы не привиделось, что за денёк предстоит ему завтра.

Глава 3

Проснувшись, Пашка долго лежал. Не хотелось высовывать голову из-под тёплого одеяла. Опять ему снилась всякая ерунда: отрубленная петушиная голова, норовившая клюнуть в глаз, от которой Пашка во сне улепётывал, а когда обернулся, увидел, что вместо птичьей башки за ним гонится участковый. Пётр Алексеевич вдогонку кричал что-то про рыбалку, про окуней, в общем бред, который обычно в подобных снах и случается.
Пашка всё ждал, когда неприятный осадочек оставшийся после сна, рассосётся. Наконец, услыхав железное хлопанье печной дверцы и глухое потрескивание полыхающих дров, откинул одеяло. Печь ещё не успела прогреться, и в избе было зябко. Но ещё холоднее стало у Пашки на душе, когда он увидел настенные часы. Стрелки ходиков показывали девять утра. Пашка вскочил как ужаленный.
– Деда! Ты почему не будишь?!
Дед же, сидя, как ни в чём не бывало, в своём любимом красном кресле под портретом вождя народов, вязал. Спицы медленно перекручивались, багровая пряжа неспешно ворочалась на его коленях. А Пашка вскочил, заметался. Он готов был сей же миг мчаться на Подгорное вслед за упущенным временем.
– Угомонись, Павлик, – неспешно вымолвил дед. – В окошко глянь, сразу же всё поймёшь.
Пашка замер, медленно подошёл к окну, отодвинул шторку. А там, за стеклом, снежным вихрем кружилась вьюга. Сугробы заметно выросли за ночь, дорожки перемело, а снег всё вихрился, вихрился. В белёсой круговерти терялись очертания соседних домов.
Пашка приуныл. Умывшись, придирчиво осмотрел в зеркало невесёлую физиономию и выдавил на носу прыщик. Тут же вспомнились пареньку Эльвирочкины хотюнчики, такие желанные. «Ни разу не видел, чтобы прыщики кому-нибудь шли, – думал Пашка. – А вот ей идут». Сели завтракать.
– Ты не переживай, – успокаивал дед. – Ну что тебе нужно знать про рыбалку? Я и так тебе всё расскажу. И ходить никуда не надо, и задница будет в тепле.
– А может и нужно, чтобы хорошее сочинение написать, задницу как следует проморозить, пройти через трудности, что-то преодолеть, – Пашка никак не желал успокаиваться.
Дед кряхтел да вздыхал. Наконец, через силу выдавил:
– Ну давай, раз такое дело, ёлочку что ли нарядим? До Нового года всего лишь четыре дня.
Наряжание ёлочки было для паренька, конечно же, таким себе утешением, но что ещё оставалось? И Пашка согласно кивнул.
Доели кашу, испили духмяного чаю на травах, выбрались из-за стола и...
О, чудо! Погода за окном переменилась словно по волшебству. Солнце светило прямо в комнату так, что глаза с непривычки слезились. И, забыв про ёлочку, Пашка снова засуетился. Засуетился и дед, но, похоже, зря. Слишком резко нагнувшись к рыбацкому ящику, он вдруг истошно вскрикнул, выругался и, придерживая поясницу, кое-как разогнулся.
– Не смогу я, Павлик, с тобою пойти. Острый, мать его так, хондроз!
– А если... Если аккуратненько, как-нибудь потихонечку-полегонечку? – Пашка всё ещё канючил, но понимал уже: бесполезно. Дед крайне редко ругался по матушке, но если уж острые выражения слетали с его языка, значит всё – красная линия, бетонная стена, в общем, точка в разговоре.
Дед кряхтел, делая неуверенные шажочки:
– Помоги-ка мне лучше прилечь.
С Пашкиной помощью добрался он до дивана, улёгся. А пареньку стало вдруг дурно от нахлынувшего, казалось бы уже привычного, хлебно-мышино-табачного запаха. И пока Пашка, преодолевая тошноту, втирал согревающую мазь в дедову поясницу, тот, покряхтывая словно от удовольствия, всё продолжал отговаривать:
– Ты же бывал на рыбалке сто раз. Летняя, зимняя – какая разница? Почти никакой!
Но Пашка отступать от намеченного не желал. К походу с вечера всё готово. Победа над Загвоздкиным – вот она, близко! Всего через шесть дней Эльвирочка сделает окончательный выбор. А он, Пашка, должен сделать сегодня то, чего от него требовала юношеская влюблённость. Чувствуя Пашкину решимость, дед махнул на него рукой:
– Ладно, иди. Раз решил, то иди и не бойся. Чего там бояться-то? Я в твои годы во всю партизанил. Составы на Украине пускал под откос, – дед ненадолго задумался. Что-то прикинув, продолжил: – Нет, всё же вру. Пожалуй, во время войны-то я малость постарше был.
Может, конечно, оно и так, но Пашка всё же побаивался. Пока дед, лёжа на диване, давал хриплым голосом последние наставления, Пашка на всякий пожарный думал о том, как он сможет обороняться от лесного маньяка. Да-да, времечко тикало и идти обходным путём уже было поздно. Значит, через Пыхтеевский лес!
Увидав дедовы спицы, Пашка примерился. Повертел одну спицу в руках. Остренькая и длинная, но какая-то хлипкая. Зимнюю одежду такой не проткнёшь. Пашка положил спицу обратно на столик у кресла. Пройдя на кухню, он начал перебирать ножи. Выбрал самый внушительный, тот которым дед мясо разделывает. Повертел его так и сяк. Неплохо. Нож такой – это уже оружие. Почти... И тут Пашкин взгляд, блуждавший в поисках чего-то более существенного, остановился. На полу возле печки лежал топор. Это был не тот здоровенный колун, которым расхвостывают брёвна, нет, это был небольшой, но до жути острый топорик, который дед приспособил, чтоб откалывать от чурок тонкие деревяшки – лучинки для растопки. Глаза Пашкины загорелись. Вот оно, то что нужно!
Аккуратно завернув в тряпку острый как лезвие бритвы топорик, Пашка спрятал его до поры в рыбацкий ящик и, быстро одевшись, простился с дедом до вечера. Свежесть зимнего дня подбодрила парня. Широкие лыжи «Быстрица» навострил Пашка в сторону сельской околицы. Поначалу ему пришлось приноравливаться: на левое плечо давила лямка рыбацкого ящика, на правом висел ледобур в чехле. Двигаясь по центральной улице села (той самой имени Дыбенко), Пашка примечал тут и там соседей, машущих лопатами. Селяне, словно медведи, повылезавшие из берлог, отбрасывали от калиток снег, очищали дорожки. Вдруг увидал Пашка своего соперника. Жека Загвоздкин, негромко поругиваясь, по нерасчищенной ещё дорожке двигал ему навстречу. Загвоздкин шёл неуклюже, как пьяный. Жека смотрел себе под ноги, чтоб не увязнуть в снегу, и тем не менее валенки его проваливались чуть не до середины.
Соперники наконец повстречались.
– Пестриков? Ого, а котелок у тебя на плечах, похоже, варит! Нужно было и мне тоже на лыжи встать, а то не знаю теперь, как до сельпо докандыбекать.
– Да, навалило снежочку, – нехотя подтвердил Пашка. Он не собирался задерживаться. Но тут заприметил Загвоздкин рыбацкую амуницию.
– Фига се! Ты чё, на рыбалку?
– На зимнюю, – промычал Пашка, всем своим видом показывая нежелание продолжать разговор. Не рассусоливая, двинул он дальше, вслед же услышал противненький голос Жеки:
– Ну и дурак! Клёва сегодня не жди, – и уже более тихим голосом, как бы для себя, Загвоздкин прибавил: – А Эльвирка тебе всё одно не достанется.
Но у Пашки слух был хороший, и последнюю фразу он расслышал. Не оборачиваясь, Пашка зло прошептал:
– Это мы ещё поглядим.
Пашка шёл дальше. Село потихоньку очухивалось после снегопада, всё-таки день субботний, всем нужно дела свои делать. У здания почты, стены которого давно уже требовали покраски, точили лясы старушки. А у входа прямо в сугроб были воткнуты чьи-то старенькие лыжи. Тут дверь распахнулась и, держа в руке свёрнутые в трубку газеты, вышел оттуда какой-то нездешний мужик. Пашка сморгнул, на ходу присмотрелся и чуть не потерял равновесие. Насрулла! Или, как там его теперь, Серёжа!
Увидев Пашку, Насрулла почему-то замер, будто бы даже смутился, но тут же нашёлся, махнул парню рукой с газетами.
– Ассалам, дарагой! Кюда путь дерижишь?
Пашка чуть было не поперхнулся. Никогда ещё этот пришлый мужик чужеземных кровей с ним не заговаривал.
– Так это... знамо куда, – опасливо отвечал парень. – На рыбалку иду вот... На зимнюю.
– На зиминюю? – уточнил Насрулла. Изъяснялся он вполне сносно, однако всё-таки малость коверкал слова, не по-нашенски говорил, не по-вятски. – Это хорошо, да! Там, гиде я вырос зимы не бывает... Э-э, слюшай... Если миного рыбы поймаешь, пириноси к нам в Елшанку, купилю за хорошую цену. Нужно мине рыбного пирога испечь.
– А что, у вас там опять кто-то умер? – зачем-то ляпнул Пашка.
– Кито умер? П-пачиму умер? Все живы.
– Ну... рыбный пирог ведь на поминки обычно у нас пекут.
И не дожидаясь ответа, оставив в недоумении Насруллу, Пашка двинул своей дорогой. Поймать много рыбы, конечно же, паренёк не рассчитывал. Но даже если и наудил бы он пять килограммов, к этому, как называл его дед, чурбану ни за рубли, ни за какие вообще коврижки рыбу он не понёс бы.
Когда до околицы оставалось рукой подать, услыхал парень знакомый командный голос:
– Пестриков! Павел!
Доносился голос из-за забора, а принадлежал он Егору Семёновичу! Вначале у Пашки замерло сердце, после и сам он остановился. Со двора, отодвинув тугую калитку, к нему на улицу вышел преподаватель, которого они с дедом уже начали подозревать в ужасных вещах. Но не успел Пашка испугаться, как вслед за учителем вывалился участковый, дом которого и располагался тут во дворе за забором. Появление милиционера, к тому же являющегося хорошим приятелем деда, Пашку немножечко подбодрило. Между тем участковый, пузатенький и усатенький капитан Пётр Алексеевич Самохвалов, которого все сельские мальчишки звали запросто «дядя Петя», удивлённо рассматривал Пашку и всю его амуницию. А учитель строго спросил:
– Ты что, в самом деле решил пойти? – и, повернувшись к участковому, вежливо и даже как-то заискивающе пояснил: – Я им в кружке дал задание: сочинение написать про рыбалку.
– Про зимнюю, – буркнул Пашка. Пареньку не понравилось, как лебезит их учитель перед милиционером.
– Э-э... Ну да, ну да, – растерянно подтвердил Егор Семёнович. – Но для того, чтобы сочинять, ходить самому вовсе не обязательно. Тем более...
Но тут участковый учителя перебил:
– А чего бы и не сходить? Рыбалка – дело хорошее. Вот помню мы, когда пацанятами были, таких окуней с Подгорного приносили! Однажды... Однажды... – тут участкового будто бы переклинило, он почесал живот, выпиравший из незастёгнутого казённого полушубка.
На Пашку накатило вдруг дежавю, ему казалось, что всё это с ним уже когда-то происходило. Может в ночном кошмаре? Парень пытался вспомнить, что же там во сне было дальше. Но тут, резво разгладив усы, участковый спросил:
– Паша! А ты случаем не через Пыхтеевский лес навострил лыжи?
– Э-э... – не любил парень врать, но выхода не было. На вопрос дяди Пети Пашка ответил: – Нет, конечно. Не через лес.
– А, ну тогда... Что же... Так вот, я вам про окуней-то... – участковый, как ни в чём не бывало, продолжил погружаться в воспоминания: – Помню, однажды...
Пашка, сославшись на то, что времени и так у него в обрез, предоставил Егору Семёновичу возможность одному слушать историю про рыболовные подвиги участкового, сам же направился дальше.
Все эти встречи, случившиеся в одно утро, успели уже измотать Пашку морально. «Ну надо же, как нарочно, – размышлял он. – Вначале Загвоздкин – главный соперник, за ним Насрулла – мрачный чужак, далее Егор Семёнович – странный тип, возможный подозреваемый. Все как один, друг за другом! Ну разве такое бывает?» Пашка пошёл быстрее, хотелось наконец-то выбраться из села. «И даже наш участковый, – продолжал думать парень, но теперь размышлял он уже с иронией. – Безобидный и безопасный наш дядя Петя. Друг деда называется, а туда же! Гонялся зачем-то за мной этой ночью да ещё с окунями, хе-хе, не дал толком выспаться».
Вот и околица. В доме на краю Старых Дубов жила Пашкина одноклассница, самая некрасивая девочка в школе и мама её, та фельдшерица (довольно миловидная), проводку которой собирался чинить дед. И как же удивился Пашка, увидав, как от этой одноклассницы вышла Эльвирочка. От неожиданности паренёк потерял дар речи и на девчоночье «Привет!» промычал что-то малопонятное. Но надо признать, что Пашка лишился способности говорить по уважительной причине: в этот день Эльвирочка выглядела просто потрясающе. Пухлые губки магнитом притягивали Пашкин взгляд, карие глаза озорно поблёскивали, розовые щёчки на смуглом личике были нежнее персиков... А эти её хотюнчики (их было совсем немного), они словно звали парня, сводили Пашку с ума.
– Значит, отправляешься на рыбалку? – девчонка пыталась вывести кавалера из ступора.
– Ну... да... на зимнюю...
– И всё ради удачного сочинения?
– Вовсе нет, – Пашка наконец-то нашёлся. И, когда Эльвирочка чуть нахмурилась, тут же прибавил: – Что мне это сочинение? Мне главное – приз!
Тут уж Эльвирочка засияла! Ярче солнышка (так показалось Пашке). Чуть понизив голос, улыбаясь жеманно, она сообщила:
– Родители у меня сегодня уедут в Малмыж. В гости к родне. До утра. Ты, как с рыбалки вернёшься, заходи, послушаем музыку. Брательник из города плёнку прислал. Закачаешься! «Модерн токинг», новый концерт, ты такого ещё не слышал!
И быстро чмокнув ошалевшего парня в щёку, Эльвирочка заспешила домой. Пашка наблюдал, как девчонка неуклюже, торопясь (явно от смущения), пытаясь не провалиться (и всё же местами проваливаясь), уходит прочь по глубокому снегу, а в душе его вспыхивали праздничные фейерверки.
Проводив взглядом зазнобушку, сердце которой ещё не было окончательно завоёвано, Пашка продолжил путь к цели. Встреча с Эльвирочкой вернула парню моральные силы. Словно в бак глохнущего трактора долили солярки, и двигатель вновь зарычал. Пашка готов был теперь свернуть все сугробы.
Выбравшись наконец из заснеженного села, двинулся он по заснеженной обочине заснеженной просёлочной дороги в сторону заснеженного леса.
Спустя четверть часа услыхал паренёк рокот тракторного движка за спиной. Шум нарастал, и вскоре Пашке пришлось отойти в сторонку. Мимо него, скрежещя и гремя, прогрохотал грейдер. Пашка обрадовался: теперь по расчищенной дороге можно было пройти даже без лыж, но на лыжах катить было всё же быстрее.
Благополучно добравшись до развилке, Пашка притормозил. Заметённая снегом дорожка, уходящая с перекрёстка вправо, вела к колхозному коровнику. Крыша коровника, та самая, отремонтированная недавно шабашниками, виднелась над сугробами. Два других пути были уже очищены. Поворот с перекрёстка налево вёл в Елшанку и далее к озеру. Это и была длинная дорога в обход леса. Пашка задумался на минутку. Может всё же пойти в обход? Нет, зимний день слишком короток, жаль потерять драгоценное время. И парень решил двигать вперёд, через лес, а уж обратно, когда смеркаться начнёт, можно и в обход не спеша возвратиться. Приняв окончательное решение и боясь передумать, Пашка спешно извлёк из ящика припасённое оружие. Заткнув острый топорик за ремень, чтобы был он отныне всегда под рукой, паренёк двинул прямо.

Глава 4

Впереди его ждал перелесок, за которым лежало Пыхтеевское урочище – место, на котором в прошлом стояло большое село. Почему в некогда процветавшем селе жителей не осталось, Пашка точно не знал. Вернее, он, как и всякий среднестатистический житель Оричевского района, слышал несколько версий, а какая из них правдивая – пойди сейчас разбери. В целом же картина вырисовывалась такая: сто с лишним лет назад, где-то после отмены крепостного права, помещик – хозяин села – разорился. Крестьяне в поисках лучшей доли начали покидать насиженные места. А в самом конце девятнадцатого века ещё и эпидемия тифа выкосила половину из остававшихся пыхтеевских жителей. Далее – Первая мировая и Революция, после которых окромя стариков и старух остались в селе лишь вдовы да несколько малых детишек. И возможно, село бы ещё возродилось, окрепло, но вышедшее в 1950 году постановление ЦК ВКП(б) об укрупнении мелких колхозов поставило на селе Пыхтеево окончательно крест.
Такова была смесь официальных версий. Версии же некоторых суеверных бабулек о том, что Пыхтеево стояло на месте древнего капища то ли вотяков, то ли черемисов, что на помещика – хозяина села – навели злые люди порчу, что жителей села за какие-то неведомые заковыристые грехи, сотворённые ими в революционные времена в богоборческом порыве, проклял некий монах-отшельник – всю эту околорелигиозную чушь – Пашка Пестриков всерьёз, конечно, не принимал.
Но стоило пареньку подойти к урочищу, стоило увидать эти покосившиеся, заметённые снегом бревенчатые чёрные избы с провалившимися крышами, без дверей и без окон, стоило услыхать протяжное завывание ветра в холодных печных трубах, стоило узреть мрачную полуразрушенную церковь без креста, как именно эти самые суеверные версии неграмотных бабулек, словно настырные незваные гости, полезли в голову. И именно они, эти страшные бабкины сказки, вдруг стали казаться самой истинной истиной.
Проходя мимо церкви, со стен которой штукатурка давно уж осыпалась, обнажив щербатые красные кирпичи, Пашка невольно ускорил шаг. Рука сама обхватила ручку топорика: вдруг из дверного проёма маньяк выскочит. Но пронесло, никто не выскочил. И паренёк двигал дальше, с опаской оглядываясь на мёртвый храм. Вспомнился вдруг ему странный случай.
Произошло это две недели назад. Пашка впервые попал тогда в гости к Эльвирочке. Не один он там был, конечно, а с одноклассниками, ведь девчонка справляла шестнадцатый день рождения. Был там и Жека Загвоздкин. Вместо привычных пельменей гости вкушали тогда чудной суп-лапшу под названьем токмач. А к чаю с дефицитным тортом «Полёт», привезённым специально из Кирова Эльвириным папой, подавали ещё и вкуснейший чак-чак собственноручного приготовления. Когда ребята вышли из-за стола, собираясь устроить прямо тут маленькую дискотеку, и начали заряжать магнитофон катушками с плёнкой, родители Эльвирочки отправились навестить друзей. Очень тактичный поступок: чего подростков смущать? Мама только предупредила, что вернутся они с отцом часа через два. И вот. Родители – за порог, а Жека из-за пазухи, словно фокусник, бутылку «Агдама» – на стол. Ну выпили одну на восьмерых. Конечно, все «опьянели» изрядно (понятно, больше притворялись, под взрослых заделывались). Врубили погромче магнитофон. Но перед танцами Загвоздкин вдруг подошёл к серванту, на полке которого стояли иконы, оставшиеся тут от Эльвириной бабушки. Были иконы там разные: и маленького размера, и крупненькие, всего образов примерно с десяток, все в деревянных окладах. Посмотрел Жека на лики святых и давай их к стене отворачивать. «Ты зачем это делаешь? – громко смеясь, спросила Эльвирочка. – Это же наша семейная реликвия, память о бабушке!» Веселье всё нарастало. «Бабушка с кладбища не увидит!» – перекрикивая музыку, ответил тогда Загвоздкин. «Зато родаки увидят! – наигранно возмутилась девчонка. – Знаешь, как они за этим делом следят? Чуть ли не каждый день белой тряпочкой протирают». Жека лишь на секунду задумался, но тут же и выпалил: «Ну и перевернёшь их обратно, когда я уйду. Просто не выношу их взглядов».
Зачем это Пашке вспомнилось? Непонятно. И вопросом о том, почему в татарской семье почитают иконы, паренёк также не задавался (о так называемых кряшенах[ Кряшены (от рус. крещёные) – этноконфессиональная группа в составе татар, исповедуют православие.], ясное дело, он тогда и слыхом не слыхивал). Но вспомнились тут же и дедовы «образа»: на одной стене лик преподобного Стефана Печерского, на другой лик непреподобного Иосифа Виссарионовича. Пашке вдруг стало совсем жутковато, обернувшись ещё раз на храм, он быстро и неумело на всякий случай перекрестился.
Вдали уж виднелся лес. Дорога до озера по нему не слишком-то и длинна, но вначале нужно ещё было пройти через старое заброшенное кладбище. Пашка двигался мимо могил с опаской. Перекладины покосившихся деревянных крестов чуть высовывались из сугробов. То тут, то там слышались странные звуки. Вот дерево глухо щёлкнуло. Вот птичий крик спугнул белку, и она, помчавшись по еловым веткам, обрушивала с них снег. Тут опять на Пашку нахлынули нехорошие воспоминания. Припомнился ему... безголовый петух.
Тот случай произошёл в середине осени. Прикатил как-то Пашка в Елшанку на велике в гости к двоюродным братьям. Тогда и увидел впервые он издали Насруллу, как раз намедни присоединившегося к бригаде шабашников. Жили шабашники в деревянном бараке, что пустовал уже с год после расселения. Барак находился в самом центре деревни. Заборчик, что его ограждал, был вовсе махонький, поэтому почти вся жизнь иноземных работников проходила на виду жителей Елшанки. Вечерами, когда дождь не накрапывал, шабашники, лузгая семечки, допоздна сидели на корточках и, поглядывая на прохожих, о чём-то по-своему говорили. По выходным иноземцы, разведя прямо рядом с бараком огонь, готовили в большом чане свои необычные яства. Пашка прикатил к родне как раз в такой день, в субботу. И, проезжая на велике мимо барака, увидал он этого самого новенького шабашника Насруллу. Смуглый мужик в халате и тюбетейке неспешно шёл по двору. В левой руке его трепыхался петух, в правой мужик нёс топор. Пашка остановился, он догадался, конечно, к чему идёт дело. Нет, паренёк живодёром не был, но любопытство – слишком сильная вещь. Прижав птицу к бревну левой рукой, Насрулла резко взмахнул правой. Сверкнуло лезвие топора. Хрясь! И в следующую секунду по двору бежал безголовый петух. Насрулла наблюдал за ним, улыбаясь, а Пашке было не по себе. Но парнишка не мог уехать: любопытство, будь оно неладно! Побегав по двору, безголовый петух остановился прямо перед Насруллой и – вот удивительно – даже расправил хвост и крылья. Казалось, он сейчас прокукарекает с того света. Но кукарекать, увы, было нечем. Пашка видел, как из птичьего горла толчками выходит кровь. Время шло, а петух всё стоял, перескакивал только с ножки на ножку. Пашка смотрел, как заворожённый, ему показалось, что петух теперь так и будет жить без головы. И если бы Насрулла надумал его добивать, то Пашка готов был броситься защищать птицу. Так прошло минут пять или шесть. А потом петух вдруг обмяк. Насрулла унёс тушку в барак, а Пашка, подойдя вплотную к забору, долго ещё разглядывал отрубленную птичью голову, забытую на деревяшке и гадал: умерла уже голова или ещё что-то видит и чувствует...
Не раз и не два после этого случая виделась Пашке в ночных кошмарах отрубленная кукарекающая голова, норовящая клюнуть его прямо в глаз. Однако хоть и была голова мёртвой птицы штукой противной до жути, но ясно же было, что кроме неприятных эмоций вреда от неё быть не может. Другое дело – сам Насрулла: это же человек из плоти и крови, а не какой-то ночной кошмар. За те недолгие минуты, что довелось Пашке рядом с ним находиться, почувствовал парень какую-то неведомую внутреннюю силу в этом чужеземце. И именно это чувство пугало Пашку посильнее всяческих мёртвых голов. Насрулла, он ведь был где-то рядом.
Благополучно миновав кладбище, Пашка вышел к опушке и замер. Вот он Пыхтеевский лес! Сколько раз Пашка бывал здесь: с дедом, с ребятами, даже один. Гуляли, грибы-ягоды собирали... После двух жутких происшествий осталось всё это в прошлом. Даже если ничего подобного здесь уже никогда не случится, память о двух детских смертях останется, не даст безмятежно гулять меж высоких сосен и елей. И тут на Пашку напал страх. Это было так неожиданно. Нет, конечно же, паренёк побаивался ещё со вчерашнего вечера, но казалось ему, что страх смог он перебороть. Это ему лишь казалось! Что такое настоящий страх, Пашка узнал только теперь. Ужас, нахлынув, буквально сковал его. Двигать сейчас он мог лишь ресницами, когда моргал. Руки, ноги – всё стало как не его. В голове был туман. Из тумана вдруг выплыла пронзительная мысль: с дядей Петей что-то не так! И вот вопрос: зачем к участковому приходил учитель? Да, Шерлокхолмс с его дурацкой манерой подкрадываться незаметно, кстати, тоже хорош, убирать его с роли подозреваемого Пашка не спешил. А сегодня Егор Семёнович пал в глазах Пашкиных, пал ниже некуда, когда начал пред участковым вдруг лебезить да оправдываться на счёт сочинения... Но участковый-то, участковый! Вот вопрос: почему это запросто так закрыл милиционер глаза на Пашкин поход к озеру? Ведь дядя Петя, он, конечно, простак (или лишь притворяется таковым?), но тут и дурак догадался бы, что Пашка пойдёт к озеру напрямки, то есть через запретный лес. Но не остановил! Наоборот, быстренько перевёл разговор на другую тему: про окуней тех несчастных начал что-то вещать. Почему?
Как ни странно, именно эти тревожные мысли и вывели Пашку из оцепенения. А потом парень вспомнил про обещанный приз, про Эльвирочку, ждущую его этим вечером в гости. И про нежданный её поцелуй, до сих пор не сошедший с его щеки, вспомнил. Вновь отогнав все тревоги, Пашка вошёл в Пыхтеевский лес.
Ничего страшного не случилось. По крайней мере, в первый момент. Лес как лес, ну чего там? Сосны да ели, припорошённые снегом. Выглядел лес по-зимнему очень красиво. Красоты добавляли начавшие вновь сыпаться с неба снежинки. Они падали медленно и безмолвно, кружась, словно белые мотыльки. В другое время можно бы любоваться, но не сейчас. Пашка двигался по недавно расчищенной грейдером прямой дороге, уходящей вверх, на холм. Подъём был отлогий, но очень длинный, наверное с километр. На вершине холма дорога сворачивала правее. Далее ждал такой же отлогий и длинный (но не прямой, а извилистый) спуск, ведущий к Подгорному озеру. А после дорога шла дальше к трём глухим деревушкам соседнего Верхошижемского района. Дважды в неделю тут проезжал пахнущий свежими булками фургончик-зилок – магазин на колёсах, а кроме него никто тут особо не ездил.
Свежий снежок приятно скрипел под лыжами, и то был единственный звук, нарушавший мёртвую тишину. С самого утра, помятуя о том, как учитель обратил внимание на необычный, противоречащий законам физики скрип местного снега, Пашка невольно прислушивался к звуку каждого своего шага. И – странное дело – скрип снега под лыжами помогал пареньку победить страх.
Пашка размышлял на ходу о «подозреваемых». Перебирал в уме все имеющиеся кандидатуры на роль лесного маньяка. Однако ни старшеклассник Жека Загвоздкин, ни школьный учитель Егор Семёнович, ни тем более участковый милиционер дядя Петя – никто из них на роль монстра как-то не подходил. Вот разве что, Насрулла?
 Когда до верхушки холма было близко, Пашка, что-то почувствовав, обернулся и... «Ну вот и всё! – констатировал паренёк. Сердце оборвалось. С горечью он подумал: – Ведь не зря запретили лес посещать! Почему, ну почему я сюда попёрся?!» Пашку преследовал человек на лыжах. Идущий следом был ещё очень далёк, в самом начале подъёма, и распознать, кто это, возможности не было. Не подавая виду, что заметил преследователя, Пашка двигался дальше в том же размеренном темпе. А сердце стучало, стучало! Мысль пришла: перевалив за вершину холма, бросить ящик и ледобур да и дёру дать что есть мочи. Убежать, оторваться! Но дальше что? Бежать к озеру, а потом по кружной дороге к людям в Елшанку? Но это очень уж далеко, догонит...
И тогда он придумал: нужно спрятаться за ёлками, а когда преследователь будет проходить мимо, рассмотреть кто это и тогда уж решать, что делать дальше. Вдруг это кто-то из друзей идёт или дед, оклемавшись, решил помочь Пашке – тогда дело одно, можно будет смело продолжить затею с рыбалкой. Если же это какой-то чужак, незнакомец ну или Насрулла – тогда нужно пропустить его дальше, а самому улепётывать обратно в село. Мысль о том, что, скорее всего, это именно Насрулла по его душу идёт, зудела в Пашкиной голове. «Ведь видел же я Насруллу там, у почты с лыжами, – казнил себя паренёк. – И сам же ему сказал, что иду на рыбалку! Ну, что за дурак! Ай-яй-яй».
И только потом уже, с опозданием вспомнил парень про острый топорик, что был у него за поясом. Но что этот топорик даст против такого головореза, как Насрулла? Только лишь раззадорит его!
Пройдя по ровной вершине и немного спустившись, Пашка начал подыскивать, где бы спрятаться. Хорошо, что дорога вниз не было прямой, не просматривалась. Значит, преследователь не увидит, что преследовать уже некого. И повезло ещё, что прошёл грейдер: на расчищенной твёрдой дороге не оставалось лыжни, иначе идущий следом увидел бы, что следы от Пашкиных лыж кончились. Теперь ещё как-то нужно не оставить следов за собой к месту утайки.
Вскоре Пашке попалась небольшая ложбинка, уходящая от дороги вправо. Среди довольно редких стволов сосен, там в ложбинке, плотно прижавшись друг к дружке, стояли три мохнатые ёлочки. Хорошее место! Сбросив лыжи, наломал Пашка лапника. Подхватив лыжи левой рукой, стал он пятиться задом по ложбинке с дороги. Правой же рукой, в которой был веник из еловых веток, он заметал следы. Вроде бы получалось, но как же медленно дело шло! Помимо лыж тащил Пашка ящик рыбацкий и ледобур. И всё это хозяйство раскачивало паренька, пробирающегося задом наперёд по колено в снегу. Пашка вспотел. Казалось ему, что он не успеет спрятаться, что преследователь сейчас появится на холме, и тогда Пашка, загнавший сам себя в эту снежную западню, точно станет лёгкой добычей: убежать-то уже не получится.
Наконец он пробрался за ёлочки. Их мохнатые лапы густо переплелись: самое то для укрытия. Пашка пристроил надоевшие, громоздкие шмотки в снег, ну и сам приземлился туда же. Затаился. Поначалу ему было жарко. Капельки пота текли по лицу, да и спина вся сырая была и липкая. Очень хотелось снять шапку, чтоб голова остыла, но Пашка терпел. Он никак не мог отдышаться. Казалось, в тиши леса его вдохи слышно за полверсты. Всё же постепенно он справился, дыхание успокоилось, пульс стал ровнее.
Кружась медленным вальсом, падал снег. Медленно тянулись минуты. Очень медленно. Очень...
Как-то неожиданно быстро Пашка остыл, начал зябнуть. А шевелиться нельзя, ведь преследователь мог появиться в любой момент. От холода парня давай трясти. Зубы предательски застучали, и Пашка теперь всерьёз опасался, что звуки клацающих челюстей его выдадут. «Да что же такое, – прикидывал паренёк. – За это время дважды можно сюда добраться. Ведь не призрак вдогонку шёл! Но где он, лыжник тот? Может быть передумал и развернулся?».
Вскоре дубак стал таким нестерпимым, что Пашке пришлось шевелиться, чтобы хоть чуточку подсогреться. Хрустел неправильный снег, будь он неладен! Качались еловые веточки. Вся маскировка пошла насмарку, но от продирающего холода паренёк плохо соображал. «Да нету там никого, – убеждал сам себя Пашка. – Ну всё, вылезаю. Считаю до десяти и вылезаю». Он отряхнул с шапки снег и шёпотом произнёс: «Раз». Со стороны дороги вдали что-то тихо скрипнуло. «Два», – шепнул паренёк, и в этот же миг увидал силуэт человека.

Глава 5

Человек шёл на лыжах неспешно. Пашка весь притаился, забыл про холод. То что человек этот отнюдь не случайный прохожий, было парню теперь ясно как дважды два. Преследователь явно шёл по его душу. Но кто он? Из-за густых игольчатых, припорошённых снегом веток Пашка никак не мог его рассмотреть. Вот силуэт человека оказался в просвете и... Егор Семёнович! До последнего Пашка внутренне выгораживал их учителя литературы, их Шерлокхолмса. Нравилось пареньку и в кружок школьный ходить, и детективными книжками зачитываться, представляя себя на месте очередного сыщика. А вот преподаватель, читая остросюжетные романы, похоже, далеко не сыщиком себя представлял.
Учитель прошёл по дороге дальше, и Пашке пора было уже из сугроба выбираться, пока он ещё окончательно не замёрз. Но паренёк всё сидел, ошарашенно хлопал глазами. Ну да, что поделать, всё так и есть, всё сходится. Егор Семёнович – человек в селе новый. До его появления дети не пропадали, а как он появился здесь, уже двое пропали. Он преподаватель, оба ребёнка учились в школе и, естественно, хорошо его знали. Сельские дети весьма доверчивы! То, что Егор Семёнович любит гулять по селу и окрестностям, известно всем. А как он заманивал детей в лес? Вариантов полно. Пашку ведь заманил. Задал сочинение написать про рыбалку, сам же и подсказал на озеро сходить, чтобы выиграть приз-сюрприз... А теперь вот преследует, гад. Очевидно, не самый приятный сюрприз приготовил!
И тут Пашке неожиданно стало грустно от того, что пропал смысл писать сочинение про зимнюю рыбалку. Ведь преступления, надо думать, раскрыты. Осталось лишь участковому сообщить. Учителя арестуют, и никто победителя в литературном конкурсе выявлять не станет. Да и не будет больше ни конкурса, ни кружка «Юность». Ну, а ежели нет победителя, значит, нет и награды, того самого главного приза, обещанного Эльвирочкой. Но с другой стороны, если Пашка раскрыл преступление, то разве он не главный герой их села? Да что там село, он станет теперь первым парнем во всём Оричевском районе! Разве этим он не заслужит Эльвирочкину награду? Ведь раскрытие преступлений – это всё же занятие посолидней, чем каракулями чернильными бумагу марать. После таких размышлений настроение вновь поднялось, и Пашка уж было принялся выбираться, чтобы идти прямиком к участковому дяде Пете, как вдруг...
Громкий, резко нарастающий скрип снега! Что это? Ещё один лыжник! Пашка уже выбрался из-за густых ёлочек и стоял сейчас с лыжами, ящиком, ледобуром всего-то лишь в дюжине шагов от дороги. Спрятаться среди редких в этом месте стволов сосен не получится. Вернуться обратно за ёлочки он не успеет. И паренька вновь сковал страх. То ли от охватившего ужаса, то ли повинуясь инстинктам, Пашка замер и не дышал.
И тут на вершину холма по дороге выскочил... дед! Он мчал на лыжах вслед за учителем. Видно было, что затяжной подъём дался деду непросто, всё-таки не прогулочным шагом он подымался в горку, бежал. И так увлечён был дед погоней, так сосредоточен на бугристой дороге под лыжами, что, не глядя по сторонам, не приметив Пашку, он просвистал дальше. А Пашка от неожиданности как язык проглотил.
Только дед скрылся за поворотом, Пашка очухался, но вдогонку орать было поздно. Страх испарился, вернулась способность соображать. Что делать теперь? Бежать к участковому за подмогой? Ведь дед-то явно его спасать помчался. Да, он с утра сказался больным, но видно поясницу отпустило. Возможно, пошёл дед по делам да и увидел учителя, уходящего на лыжах в сторону леса. Ну и, понятное дело, учитывая все свои вчерашние подозрения, бросился вслед за учителем Пашке на помощь. Сейчас дед настигнет учителя. И что же тогда случится? Дед, конечно же, мужик ещё крепкий. Но учитель, он и выше, и мощнее, моложе, физическая сила на его стороне.
«Не, дед не дурак, – прикидывал Пашка, выбираясь с обочины на дорогу. – Увидит, что нет меня там и не станет с учителем драться. Скажет... Скажет, мол, просто решил прокатиться на лыжах». Пашка запихнул кое-как валенки в ободки креплений и собирался уже отправляться за участковым, но... «Бли-и-ин! Учитель ведь тоже не дурак. Наоборот! Соображалка-то у него ого-го, книг умных досытя начитался. А значит, скумекает он, с какой целью дед за ним гнался. Догадается! Точно! А поняв, что дед его вычислил, что же он сделает?»
Нужно было как-то помочь деду. И Пашка, оставив рыбацкий ящик и ледобур, рванул вдогонку. В правой руке он держал наготове острый топорик.
Дорога теперь шла под горку. Двигаться без лишнего снаряжения стало легче. Пашке казалось, что сил у него стало вдвое больше, ещё и адреналин. Ещё и топорик! Пашка уверен был на все сто процентов: вдвоём с дедом они смогут учителя одолеть. И ещё. Просто раскрыть преступление – это одно. А вот суметь изловить преступника – да ни какого-нибудь там воришку, а убийцу, маньяка, монстра! – и обезвреженным доставить в милицию – это, братцы, совсем другое! «Тут уже грамотой пахнет почётной, – воодушевлял себя паренёк. – Или медалью? Нет, орденом даже! За мужество! Тогда точно уж никакой Жека Загвоздкин со своей красной «макакой» на пути у меня не встанет. И Эльвирочка сделает правильный выбор!».
Подгоняемый этими мыслями, Пашка нёсся по лесу. В первый поворот он еле вписался. На втором паренёк свирюхнулся, и топорик улетел в сугроб. От злости Пашка выругался как заправский сапожник. Долго, стоя на карачках, разгребал этот дурацкий антинаучный снег. Однако топорик запропастился словно не только сквозь снег, но и сквозь землю. Наконец, когда Пашка решил уж бежать на подмогу деду безоружным, нащупал он деревянную ручку. Ругнувшись ещё раз (теперь от лихой радости) паренёк выдернул из сугроба топорик и помчал дальше.
Дальше дорога шла прямо, до следующего поворота было далеко, и Пашке удалось как следует разогнаться. Быстрее, ещё быстрее! Вначале по бокам замелькали стволы сосен. Потом им на смену пришли ели. Их зеленеющие из-под прикрывавшего снега лапы слились в одну бело-зелёную стену. Холодом обжигали лицо снежинки, но холод этот бодрил!
Ещё не доехав до поворота, уловил Пашка звуки: удары, вскрики, копошение. Дерутся! Парень мчал теперь со всех ног. На повороте он вновь «потерял управление» и, вылетев с дороги, со всей дури врезался в мощный многовековой ствол старого дуба – единственного лиственного дерева во всём Пыхтеевском лесу. Но поскольку стоял конец декабря, от удара о ствол вместо листьев с дубовых веток посыпался снег. А ещё посыпались искры из Пашкиных глаз. В голове что-то вспыхнуло и взорвалось. Хорошо, что зимняя шапка немного смягчила удар. Чувствовалось, что ушанка становится маловата: под ней на лобешнике разбухала шишка. При этом топорик – самое главное – Пашка на сей раз не потерял. В рукоятку парнишка вцепился крепко, так что при всём желании пальцы бы не разжались.
Пашка, пошатываясь, словно нокаутированный боксёр, осматривался. Зелёные игольчатые ветви, сливаясь, плыли куда-то по кругу перед глазами. В ушах стоял звон. Так продолжалось с минуту. Наконец, звон в ушах стих, а сосны и ели остановились, замерли на своих местах. Тишина. Мёртвая тишина. Пашка обернулся и увидал деда. Тот стоял чуть подальше, метрах в пятидесяти. Не шевелясь, дед смотрел на Пашку, а под его ногами лежал на дороге их поверженный враг – учитель.
До Пашки начало доходить: дед скрутил преступника в одиночку. Парень не мог понять: радует это его или огорчает. Помочь не успел, ну да ладно, главное – живы все! Или... не все?
Чуть пошатываясь, Пашка медленно семенил к деду. Лыжи (одна из них треснула) остались под старым дубом. Какое-то страшное предчувствие всё сильнее овладевало парнишкой. Учитель не издавал ни звука, он даже не шевелился. Дед тоже вёл себя весьма странно. Не обращая внимания ни на преступника, ни на Пашку, он отошёл к обочине и, присев на корточки, спокойненько там копошился. Приблизившись, увидал паренёк на белом снегу багровые пятна крови. Особенно много их было ближе к учителю, а под ним самим эти пятна сливались в одну большую кровавую лужу. Учитель лежал на боку.
Холодея от ужаса, заглянул Пашка в его лицо. В распахнутых стеклянных глазах Егора Семёновича, казалось, застыл какой-то вопрос. Из приоткрытого рта вывалился язык. А снежинки на лице учителя почему-то не таяли. «Похоже, и вправду, законы физики тут несколько барахлят», – думал Пашка. А ещё паренёк решил, что прав оказался преподаватель: в том спектакле, где учитель играл свою роль, конец для него оказался совсем несчастливым.
Дед, разогнувшись, встал. На взлохмаченном снегу сугробика, там где он копошился, остались кровавые пятна. Дед подошёл к Пашке. Тряпкой, что служила ему вместо носового платка, дед тщательно протирал нож. Тот самый нож, которым он обычно разделывал мясо.
Поняв, наконец, что учитель мёртв, что он убит дедом, Пашка оторопел. Точнее, он просто не понимал, что теперь нужно делать. Кто его знает, как должен вести себя пионер, когда его дед на смерть режет учителя? Вот Пашка и застыл чахловицким истуканом. Но способность соображать постепенно вернулась. «Деду пришлось уничтожить преступника, – думал парнишка. – Он же привык во время войны, там, у себя в партизанском отряде фашистов уничтожать. Ну и вот... в пылу драки...».
Однако же дед действовал совсем непонятно. Вначале он оттащил труп с дороги, в лес оттащил, недалеко, метров на двадцать. Там закидал тело Егора Семёновича снежком. Вернувшись, стал забрасывать снегом и кровавые следы на месте чрезвычайного происшествия.
– Чего пнём стоишь? Помогай! – крикнул он.
Пашка принялся «приводить в порядок» дорогу. В такой ситуации паренёк оказался, ясное дело, впервые. И хоть в читанных им детективных книжках, герои действовали по-другому, старались сохранить всё нетронутым до прибытия следователя, но одно дело – книжки, другое – жизнь. Пашка решил, что деду виднее. Всё же дед – тёртый калач, дед-то уж лучше знает, что нужно делать. Вскоре дорога вновь стала «чистой». А падающие с неба снежинки довершали процесс «уборки».
Потом они вдвоём долго искали дедовы очки «для дали», но те основательно запропастились.
– Что теперь? – спросил Пашка, когда они поняли, что очки не найти. – Пойдём сообщать участковому?
– Погодь, погодь. Лошадей не гони, – осадил дед, подслеповато щурясь. – Не так-то всё просто в этом дельце. Сообщим куда надо чуть позже. Ты вот что... Пошли-ка сейчас со мной.
И они пошли. Дед на своих лыжах, а Пашке пришлось воспользоваться лыжами учителя. Но пошли они не к деревне, а почему-то далее в сторону озера. «Дед знает, что делать, – повторял про себя паренёк, всё ещё не отошедший от шока. – Деду виднее». И когда свернул дед с дороги, и полезли они по сугробам куда-то в чащу, всё продолжал твердить: «Деду виднее, дед знает».
Вскоре выбрались на полянку, с краю которой приютилась маленькая избушка. Пашка, конечно же, знал это место. Не раз с пацанами забирались они сюда, в этот домик охотников. Появилась здесь эта махонькая избушка ещё до Пашкиного рождения. Добрые люди построили, а пользовались все желающие – охотники, грибники, рыболовы – в основном те, кто далече от здешнего леса живёт. Приезжали сюда охотники из посёлка Стрижи, из села Быстрица, из райцентра, из Оричей приезжали, иногда даже и из самого Кирова добирались. Вся обстановка внутри – нары во всю ширину стены да дощатый столик. Постояльцы избушки заботливо оставляли тут разную полезную мелочёвку: нитки с иголками, свечи да мыло. Всегда было тут кое-что из продуктов: соль, сахар, сухарики, чай. Домик снаружи не запирался, лишь изнутри на двери имелся хлипенький шпингалет. Повтыкав лыжи в снег, дед с Пашкой вошли в избушку.
Тут было пусто и стыло. Буржуйка стояла давно не топленная, но рядом с ней кучкой лежали дрова.
– Разводи-ка огонь, погреемся, – распорядился дед.
И Пашка тем самым острым топориком, что принёс с собой, отщипнул от чурки несколько тонких лучинок. Имелись в избушке и спички, и запас старых газет для растопки. Вскоре огонь запылал. Буржуйка медленно нагревалась. Пока Пашка был занят растопкой, дед молча сидел, поглядывая на него исподлобья. Пальцы его тихонечко барабанили по столу.
– Ты ж на рыбалку пошёл? – наконец спросил дед.
– Ну да. На зимнюю, – непонятно зачем уточнил Пашка.
– Вот именно, что на зимнюю, – задумчиво подтвердил дед. – И где же твоё снаряжение?
– Так бросить пришлось на дороге. Ну-у... то есть... оставить.
И Пашка поведал, как прятался на вершине холма за тремя ёлочками от преследователя. Как пропустил он учителя, рассказал. И как дед проскочил, не заметив его, уже вышедшего из укрытия. Ну и о том, как сам он, оставив всю рыбацкую амуницию, помчался потом налегке на подмогу, поведал.
– Помощничек, бляха муха, на мою голову, – промычал дед. И тут же почувствовал Пашка хлебно-мышино-табачную вонь. Как бы опомнившись, дед быстро прибавил: – Молодец. Да, молодец, что решил помочь... Только... Только теперь...
От всех потрясений этого дня вся Пашкина энергия испарилась. Еле ворочая языком, он поинтересовался у деда:
– А как же твоя спина?
– Укол диклофенака творит чудеса, – ухмыльнулся дед. – После того, как ты ушёл на рыбалку, я всё же решил потихоньку дойти до фельдшерицы. Обещал же ведь ей, она ждёт. Ну и приковылял. А она только услышала про поясницу, сразу р-раз мне укол. Двадцать минут не прошло, я как новенький. Ну, думаю, возьмусь за проводку. И смотрю, значит, в окно. А там, мать честная, учитель ваш на лыжах прямиком в сторону озера чешет. Вот и погнал я за ним вдогонку...
Всё становилось на свои места. Успокоившись, малость согревшись, парень зевал. Клонило в сон. Пашка дотронулся до лба, осторожно пощупал набухшую шишку.
– Болит? – усмехнулся дед. – Ещё бы! Крепкое дерево на пути попалось. Единственный дуб в округе, зато какой! Ты, кстати, лыжи ведь там оставил?
– Да, пришлось. Лыжина правая треснула, – Пашка снова потрогал лоб и скривился от боли.
– Ничего, ничего, – дед попытался как-то утешить его. – Не переживай, всё скоро кончится, скоро не будет боли.
– Да? А я за себя-то особо и не переживаю. Но ты-то как? Ты же... убил человека. То есть преступника...
– Но я ведь не от нечего делать его прикончил, – немного подумав, ответил дед. – И вообще, Пашенька, дорогой, запомни: убить человека – это не самый страшный грех, такой поступок ещё можно после как-нибудь искупить. Тем более если ты по необходимости просто вынужден был это сделать. Это примерно как на войне солдаты. Ну или партизаны.
– А что же тогда может быть страшнее?
– Страшнее, Пашенька, дорогой, когда человек сам себя убивает, – ответил дед улыбаясь, будто говорил он о чём-то хорошем. – Самоубийство тем и страшно, что после него ты уже ничего не исправишь. Не сможешь ничем ты его искупить.
Пашка сидел переваривая услышанное. А дед между тем перестал улыбаться и как-то очень серьёзно сказал:
– Короче, слушай меня внимательно. Сиди, Павлик, здесь, никуда не ходи. Жди меня, я только быстро улажу дела... участковому сообщу... и вернусь.
Что ж, Пашка, пожалуй, был даже рад остаться тут в одиночестве на какое-то время. Здесь тихо, спокойно и почти что уже тепло. Он лишь кивнул, зевая всё шире. Ему хотелось сейчас одного: забраться прямо в одежде и обуви на нары да вздремнуть хоть с полчасика. Не дожидаясь, пока дед уйдёт, Пашка полез на дощатое ложе.
– Ты отдыхай, отдыхай, – тихий голос деда донёсся уже с порога. – Не вставай, я сам подопру дверь снаружи.
Когда Пашка очнулся от сна, в избушке было опять прохладно, а за окном смеркалось. «Сколько же я продрых? – думал парнишка. – И почему до сих пор нету деда?» Ему захотелось отлить после сна, но дверь не открылась. Пашка тряс её так и сяк, надеясь, что подпорка, поставленная дедом, упадёт. Но оказалось, что дед весьма качественно запечатал выход. Как же быть? Единственное окошко, вмонтированное в стену намертво, не открывалось. «Ладно, можно и потерпеть, скоро ведь дед вернётся!» Пашка зажёг свечу. Острого топорика нигде не было. Значит, дед забрал, а без топорика лучинок не наколоть. Но дровишки неплохо схватились и от газет. Буржуйка снова давала тепло. Можно было сварганить чайку, чайник имелся тут, но воды не было. Да и не до питья, когда хочется сильно по малой нужде. Нашёлся пакет с сухарями, чтобы как-то отвлечься Пашка принялся грызть.
После отдыха к парнишке вернулась способность соображать. И полезли в Пашкину голову нехорошие мысли. Ему вспомнилось, как в прошлом году, роясь в серванте в поисках потерявшегося кубика-рубика, обнаружил он пожелтевшую справку из психдиспансера. В справке значилось, что дед состоит на учёте у психиатра, был там какой-то мудрёный диагноз. Паренёк, не желая получить нахлобучку, о находке той умолчал и выведывать у деда ничего не стал. Но любопытство глодало, и при случае разговорил Пашка соседскую бабку, а та и рада лясы точить. Поведала она пареньку на голубом глазу, что да, было дело, лечился дед в психбольнице, лежал там раза четыре даже, но дело давнее, врачи от болезни его избавили.
И действительно, за всё то время, пока обитал Пашка в Старых Дубах, с дедом ничего такого особо странного не случалось. Ну разве что дед иногда мог во сне закричать, заболтать как-то чудно, не по-нашенски, а вроде как... по-украински. Но это как раз и понятно, он же во время войны там в лесах партизанил, вот и терзали видать деда военные сны. В любом случае, если деду разрешили оформить опеку над Пашкой, значит, с учёта у психиатра он снят. Хотя... всякое в жизни может случится, бывают же разные там накладки. Чиновники тоже люди, а людям свойственно ошибаться. Так не ошибся ли чиновник, разрешивший деду оформить опеку? Интересный поворот!
И что мы имеем? А имеем вопрос. Не могло ли то давнее психическое заболевание вернуться? Ну или как-нибудь обостриться? Исключать такое нельзя. До Пашки стало наконец доходить по-настоящему: дед убил человека. Преступника или нет, речь пока не об этом. Но убил. А после? Ведь он же спрятал труп и скрыл все следы происшествия... Или... Или преступления?!
Тут Пашка решил: нужно всё-таки выбираться. Нужно брать ноги в руки и тикать! Трижды парень с наскока пробовал выпнуть дверь, та ни на миллиметр не сдвинулась. Словно гвоздями заколотили! Пашка перевёл дух. То, что дед крепко так запечатал выход, добавило пареньку тревог. Теперь уж он точно совсем не хотел дожидаться деда, встреча с ним не сулила ничего хорошего. Оставался один путь на волю – через окно. Значит, придётся его разбить. И плевать на порчу общественного имущества, с самой высокой колокольни плевать! К Пашке снова вернулась решительность. Он схватил самое увесистое полено, шагнул к окошку, примерился...
Вдруг почудилось пареньку, что помимо собственного расплывчатого отражения увидал он какое-то мельтешение. Пашка всмотрелся в сумерки сквозь стекло. Сердце забилось чаще. Пашка стоял так с минуту. Глаза зачесались от напряжения, но нет, ничего, показалось. Парень снова замахнулся бревном. И вдруг – хруст! Там, на улице хрустнул снег. Или кажется? Или это лесной зверёк – заяц, белка, да мало ли их тут всяких. Но решительности поубавилось. А вдруг дед? Но дед, замышляй даже он что-то недоброе, просто вошёл бы сюда через дверь, что ему там топтаться? И тут же новая мысль: «А что если ни дед, ни учитель к истории про лесного маньяка отношения не имеют? Что если этот самый маньяк, убийца детей – кто-то другой? И этот «кто-то другой» прямо сейчас подбирается там снаружи?!» Не успел ещё Пашка как следует развить новое предположение, как послышался деревянный скрип прямо за дверью. Подпорку отодвигали, но очень тихо, так, чтобы Пашка этого не услышал! Ну, значит, всё!
Больше Пашка уже ни о чём не думал. В голове сработал какой-то природный предохранитель. Мозг парня временно отключился. А если бы не отключился, то Пашка так бы и остался стоять на месте, скованный страхом. Но вместо этого, повинуясь проснувшимся животным инстинктам, парнишка быстро задул свечу и в кромешной тьме на цыпочках подошёл к двери. В высоко поднятых руках держал он то самое увесистое полено.
Дверь, чуть поскрипывая, медленно приоткрылась...

Глава 6

Несколько секунд длилась полная тишина. Ни звука. Было тихо так, как бывает лишь в чаще спящего зимнего леса. И ничего не происходило. Затем низкая дверь отворилась, и в избушку, пригнувшись, протиснулся человек. В темноте Пашке виделись лишь очертания. Не помня себя, не думая ни о чём, боясь лишь одного – упустить свой единственный шанс на спасение, Пашка со всей дури врезал концом увесистого бревна вошедшему точно в макушку.
– А-а-а! Сиз бошимни синдирдингиз![ Ты же мне голову разбил (пер. с узбек.).] – вскричал человек. Он зашатался, но не упал. После такого удара устоять на своих двоих – невероятно!
Не думая ни о чём, Пашка бросился вперёд. Жаль, топорика нет – дед зачем-то унёс! Паренёк хотел вырваться, отпихнув незваного гостя, но крепкие руки схватили его. Эх, ладно топорика нет, пускай, но почему же он так и не взял с собой дедову спицу?! Ведь думал об этом, а сейчас спицей бы в шею маньяку – самое то! Пашка снова рванулся, но получил вдруг такой резкий удар в лоб, что теперь уже не искры из глаз посыпались, а жахнул целый салют! В голове Пашкиной снова всё пошло кругом, точнее кувырком. А боль была – просто спасу нет, ведь удар пришёлся точно в многострадальное место – в шишку, набитую днём о дерево.
Но и противник Пашкин после удара бревном по башке тоже не мог ещё до конца оклематься. В темноте он, медленно переступая, водил руками, пытался нащупать Пашку. Тот пару раз как-то выскользнул, увернулся, но... долго так продолжаться не могло. И паренёк вскоре вновь оказался во власти цепких ручищ. Он пытался бороться. Противник его шептал быстро что-то своё, заковыристое. Пашка не разбирал чужеродных слов. Наконец, силы парня иссякли. Нападавший, больно заломив Пашкины руки, загнул паренька. И только тут, находясь в такой неудобной позе, Пашка с ужасом понял, кто же прямо сейчас с ним расправится. Да, предчувствия не обманули Пашку, он узнал своего обидчика. И хуже этого быть уже ничего не могло. Насрулла!
Чужеземец толкнул паренька. И тот побеждённый и морально раздавленный забился в угол. Наблюдал он оттуда, как Насрулла, достав зажигалку, запалил свечу и быстро задёрнул на окне занавеску. После набросал полную буржуйку дров, но рассиживаться в избушке не стал. Он вытащил Пашку на улицу. Дверь Насрулла снова подпёр снаружи. Законопачивал пустую избу он почему-то так же тщательно, как делал до этого дед. Пока он возился с дверью, Пашка смог наконец-то справить нужду.
Паренёк огляделся. К вечеру с неба снова посыпал снег. Следы ведущие от домика к дороге из-за снегопада были почти что неразличимы. Убежать по сугробам не получилось бы, а лыж – странное дело – не было. Понятно, что дед ушёл на своих, а куда делись лыжи учителя, на которых сюда добирался Пашка? Но тут парню стало не до вопросов. Насрулла, вывернув правую Пашкину руку, повёл, подгоняя, его от избушки. Шли они по колено в снегу. Пашка прощался с жизнью. «Деда, ну где же ты?» – вопил в душе паренёк. А вдруг этот гад Насрулла уже грохнул его? Иначе как объяснить то, что дед так долго отсутствует? Парню стало вдруг очень тоскливо. Выходило, что зря возводил он на близкого человека напраслину.
Вскоре через сугробы выволок Насрулла на дорогу Пашку. И тут неожиданно отпустил паренька. Первым делом хотел Пашка сделать ноги, но услышал вдруг очень странные слова:
– Павел, пожалуйста, успокойся, – совсем без акцента произнёс этот гад. Более того, азиат даже акал теперь, словно коренной москвич! Что бы это значило? Происходящее так поразило Пашку, что он с трудом верил собственным глазам и ушам. Может, ему мерещится? Нет! Ну точно же Насрулла!
– Я не Насрулла, – словно подслушав Пашкины мысли, произнёс Насрулла.
– А к-кто ты т-тогда? – еле вымолвил парень.
– Сергей.
Ну всё понятно! После отъезда шабашников Насрулла ведь себя в Серёжу переименовал, а теперь у него точно кукушка улетела. Но бывший Насрулла голосом столичного жителя продолжал:
– Сергей Рустамович Гаджимурадовов моё полное имя, – и понизив громкость до самого низкого уровня, чуть ли не шёпотом добавил: – Я лейтенант Комитета Госбезопасности.
От удивления у Пашки зрачки стали по пять копеек. Псих! Точно псих! Хотя...
Человек, назвавшийся кагэбешником, продолжал:
– Красные корочки я тебе сейчас не покажу, при себе у меня их нет. Но... Но ты просто подумай: для чего бы мне врать тебе? Смысл какой?
Они двинулись небыстрым шагом по дороге в направлении от озера к селу. Снег всё сыпал и сыпал, прямо на глазах заметая следы. Насрулла, то есть Сергей этот... как там его?.. Рустамович, малость прихрамывал. И теперь-то Пашка точно смог бы сбежать. Но не сбежал. А Насрулла, назвавшийся кагэбешником, вещал:
– Павел, я здесь, чтобы спасти тебя.
Пашка и рад был бы поверить. Всё же, учитывая все вышеизложенные обстоятельства, очутиться в тёмном лесу гораздо лучше с офицером из органов, чем неизвестно с кем. Тем не менее, когда они проходили то место, где дед зарезал учителя, Пашка не подал виду, ну так, на всякий случай. Однако же Насрулла, ну, то есть Сергей Рустамович, по каким-то известным ему приметам просёк, о чём думает парень.
– Ты, Павел, не переживай. В том, что случилось сегодня здесь, ты не виновен.
– Откуда вы знаете? – выпалил удивлённо Пашка и тут же прикусил язык.
Но Сергей Рустамович вместо ответа спросил:
– Где твои лыжи?
Они как раз подошли к повороту, на котором Пашка врезался в старый дуб. Тут он и бросил лыжи, но их нигде не было.
– Дед, что ли, лыжи забрал? – вслух размышлял паренёк.
– Вот именно. Дед. И снаряжение он твоё уволок: бур и рыбацкий ящик. А для чего?
– Для чего? – переспросил Пашка, не понимая в какую сторону клонит гэбэшник.
– Следы устраняет, – будничным тоном ответил тот.
Пашке сразу припомнилось, что и у охотничьего домика лыж не было – ни дедовых, ни лыж учителя, на которых Пашка добирался к избушке.
– Но для чего? – недоумевал паренёк.
– А для того, Павел... – лейтенант Гаджимурадов вдруг смолк и, придержав парня за локоть, остановился. Он всмотрелся вперёд пристально, словно охотничий пёс, учуявший приближение зверя. Пареньку показалось даже, что кончик носа Сергея Рустамовича сам по себе задвигался, завибрировал. Пашка тоже всмотрелся, он пробовал разглядеть что там такое, но кроме очертаний лесных деревьев во тьме ничего не видел. Ещё и падающие с неба снежинки мешали. Как вдруг что-то мигнуло – красненький огонёк – ещё и ещё. Стало понятно: навстречу им движется человек с папироской.
Приложив палец к губам, гэбэшник повёл Пашку в сторонку с дороги. Шли они чуть не на цыпочках. Сергей Рустамович старался как мог не хромать, но это у него не получалось. За стоявшими рядом ветвистыми елями спрятаться труда не составило. Пашка боялся смотреть на дорогу. Но любопытство вновь взяло верх над страхом. Когда звук скрипящего снега, миновав прячущихся, стал удаляться, Пашка выглянул аккуратно.
Даже сквозь снегопад в фигуре лыжника, уходящего в сторону озера (и избушки), нельзя было не опознать деда. За спиной дед тащил объёмный рюкзак. Тяжёлый рюкзак: видно было, как лямки его натянулись. Слабенький ветерок вдруг переменился, дунул Пашке в лицо. И до паренька долетел резкий запах бензина. Почувствовал его и Сергей Рустамович, но – странное дело – этому запаху гэбэшник будто обрадовался.
– Вот так, – горячо зашептал он. – Что и требовалось доказать. Посмотрим сейчас, купится ли твой дед на мою постановочку.
– На что, на что? – толком не поняв, переспросил паренёк.
– Зря, что ли, я в домике свечку зажжённой оставил, дров в буржуйку добавил. Там же сейчас из трубы дымок валит, за шторкой в окне огонёк горит. Дверь заперта снаружи в точности так, как до моего появления. А следов там, спасибо чудесной погодке, почти уже не осталось. К тому же без очков дед-то твой, думаю, в темноте мало что сможет увидеть...
– Даже и про очки вам известно! – удивлённо захлопал глазами Пашка и спросил: – А зачем он туда идёт? С бензином...
– А ты ещё не догадываешься? – вопросом на вопрос ответил Сергей Рустамович. – Давай-ка я тебя, Павел, пока позволяет время, немного введу в курс дела. Парень ты наш, советский, так что... Ну слушай. Как уже объяснил тебе, я сотрудник органов государственной безопасности. Наш отдел занимается поиском особо опасных преступников – предателей Родины, которые во время войны служили фашистам. Но не всякую мелкую сошку мы вычисляем. Если, к примеру, кто-то был поваром в столовой у фрицев, либо там технику им в мастерской чинил – это, конечно, плохо, но это не наш контингент. Мы занимаемся только настоящими карателями, теми, у кого руки по локоть в крови наших советских граждан.
Пашка от такого вступления онемел. Казалось, всё сказанное лейтенантом Гаджимурадовым – какая-то абстрактная белиберда, не имеющая ни к нему, ни к деду ни малейшего отношения. Но Сергей Рустамович продолжал монолог:
– В общем, Павел, на предисловия времени у нас нет. Дед твой – а он ведь и не родной тебе дедушка, а так, дальний родственник, даже не кровный – он как раз такой преступник и есть. Наш контингент.
– Да как же? Он партизанил, все знают об этом! В лесах Украины. И награды имеются...
– Всё верно, Павел. В лесах Украины он партизанил, если так можно выразиться. После войны. Против нашей советской власти. Ну а во время войны был карателем. В эсэсовской дивизии служил. «Галичина» та дивизия называлась, хотя название это тебе, возможно, ничего и не скажет. Просто знай, что всё подразделение то состояло из таких же, как он, нацистских прихвостней.
– Это что же получается? Он с Украины сюда перебрался, чтобы...
– Да, Павел, он перебрался сюда в середине пятидесятых. И затаился тут, в вашей вятской глубинке. Все эти годы он старался внимания не привлекать, думал, наверное, что его уже не найдут. Но недавно попал в поле нашего зрения. Вот только доказательств у нас считай не было, одни лишь догадки да домыслы. Поэтому я и прибыл сюда под видом шабашника, у вас тут как раз подходящая бригада коровник чинила. Стал тут я потихонечку собирать сведения, но у деда... Кстати, он в нашем ведомстве неофициально так и обозначался – «Дед». Так вот, похоже, нюх у него просто звериный! Он как-то учуял опасность, понял, что находится под колпаком. Вот только так и не сообразил дед, что слежу за ним я. Ну никак не вязался, наверное, вид чурбана в тюбетейке с образом хладнокровного чекиста. А вот учитель литературы – по внешнему виду, по выправке, по командному голосу, по манере держаться – на роль чекиста вполне себе подходил. Да ещё и, сам знаешь, ходил ваш учитель – человек не местный – по всем окрестностям, гулял, всё чего-то разнюхивал... Он же любителем детективов был. И вот, будучи сам поклонником детективного жанра, мечтал ваш учитель раскрыть нашумевшие преступления, а именно пропажу детей в этом лесу. И что же? Этот доморощенный Шерлок Холмс не придумал ничего более умного, как изловить преступника на живца. Просекаешь?
– Это что ж получается? Это я – живец?
– Ну, в общем, да. Ваш учитель литературы подстроил твой поход на рыбалку. Сам же он, будучи уверенным в своих силах, всё таки первый разряд по боксу... – тут Сергей Рустамович горько рассмеялся, затем, помотав головой продолжил: – Так вот. Учитель полагал, что сможет поймать и голыми руками обезвредить преступника. А дед полагал, что ваш учитель на самом деле не учитель вовсе, а сотрудник органов, который уже вот-вот да и арестует его. И тогда дед решил действовать на опережение. Рано сейчас говорить, на что он конкретно рассчитывал. Пока можно лишь догадываться. Скорее всего, дед решил убрать сотрудника, идущего по его следу. Если труп хорошенько запрятать (а это, я думаю, для такого опытного «партизана» не проблема), то и концы в воду. Может быть и в прямом смысле в воду, в озеро то есть. Вот и произошло бы в таком случае очередное нераскрытое убийство в Пыхтеевском лесу, третье по счёту. Но тут-то и случилась накладка. У преступления – убийства учителя – вдруг появился свидетель.
– Э-э-э... Я? – неуверенно произнёс паренёк.
– Ты, – подтвердил гэбэшник и смолк.
В это время увидели они вдали отсвет пламени. Вначале это было совсем небольшое мерцание. Затем сквозь многочисленные ветви деревьев прорвались всполохи, очень быстро зарево разрослось.
– Это ведь лесная избушка горит? – неуверенно произнёс Пашка. – Зря вы свечку зажжённой оставили.
Сергей Рустамович, вздохнув, лишь посмотрел на паренька каким-то усталым взглядом.
– Постойте, постойте, – до Пашки наконец-то дошло. – Вы, что ли, думаете...
– Вот именно, Павел. Деду в таком деле свидетели не нужны, – гэбэшник снова всмотрелся в ночные деревья, навострил уши, повёл кончиком носа и сказал уже еле слышным, но быстрым шёпотом: – А теперь опять сидим тихо.
Когда дед прошёл мимо них обратно от пылающей избушки на выход из леса, Пашка снова выглянул. Рюкзак деда стал теперь раза в два меньше, да и видно было, что лямки ему на плечи почти не давят. Немного подождав, Сергей Рустамович скомандовал выбираться. В сторону села с горки дорога спускалась прямая. И с вершины холма хорошо было видно одинокую фигуру, уходящую прочь от леса на лыжах.
Держась на приличном расстоянии, Пашка с гэбэшником шли за дедом. Снегопад всё усиливался. Дорогу вновь заметало прямо на глазах. Без лыж идти становилось трудно. Хорошо хоть, путь теперь был под горку... Долго шли молча. Мимо заметённого кладбища, мимо Пыхтеевского урочища с пустыми глазницами покинутых изб и тёмным храмом без креста.
– Куда ж он теперь? – наконец спросил Пашка. – Неужто дед, как ни в чём не бывало, вернётся в село? Неужто рассчитывает запросто дальше жить, словно и не было ничего?..
– Это, Павел, был бы самый лучший вариант, самый простой для его поимки, но что-то подсказывает мне...
И точно. Добравшись до перекрёстка, дед даже не притормозил, повернул на Елшанку.
– Ну вот, – грустно вздохнул Сергей Рустамович. – Дело осложняется. Значит, решил он податься в бега. В Старые Дубы не вернётся. Думаю, что и в Елшанке не остановится.
– И где ж ему прятаться?
– О-о... У такого матёрого волчары наверняка где-то логово запасное имеется.
– И что же? Вы так просто дадите ему уйти? – встрепенулся Пашка.
– А что предлагаешь? – устало ответил лейтенант Гаджимурадов. – Чтобы я сейчас с хромой ногой попытался догнать лыжника? К тому же Елшанку он наверняка обойдёт и попилит потом на лыжах не по дороге, а напрямик через поле, где снегу теперь по самые... по эти... Много, в общем, там снега. Э-хе-хе, да, не вовремя я с этой беготнёй подвернул ногу.
– А он часом не вооружён?
– Вообще-то, предположения такие имеются. Вполне возможно, что у преступника с военных ещё времён припрятано оружие: пистолет или револьвер. Это как минимум. И я удивлюсь, если это не так. Жаль, я в данный момент гол как сокол. Прислали меня следить да разнюхивать. Оружие в целях избежания всяческих недоразумений не выдали. Брать-то его должны были другие спецы.
– И что же?! – воскликнул парень. – Вся ваша работа – коту под хвост?
– Павел, не паникуй. Возьмут его наши люди, возьмут, – попытался утихомирить парнишку Сергей Рустамович. – Вот только жаль, времени на это больше понадобится.
Пашка был весь на нервах. Требовалось что-то делать, а Сергей Рустамович со своей ногой еле плёлся (так парню казалось). И паренёк предложил:
– Ну так вы тогда идите себе потихоньку, а я побегу пока в село, сообщу быстро всё участковому. Пусть дядя Петя вызывает подмогу.
– Да погоди ты! – притормозил парненька гэбэшник. – Надо же какой инициативный! Твой этот самый... дядя Петя, он же приятель деда. Короче, участковый ваш Самохвалов Пётр Алексеевич, он тоже под подозрением.

Глава 7

Пашка удивлённо присвистнул.
– Да, конечно, фашистам он не служил, – продолжал Сергей Рустамович. – Это исключено по причине возраста. Ведь родился участковый ваш только-только перед войной. Но тут дело другое. Я ведь присматривался к нему и... Как-то странно относится этот «сотрудник милиции» к преступлениям, к пропажам детей в лесу. Уж слишком халатно, прямо до невозможности. Факты опять же отсутствуют, снова одни лишь предположения. Но к помощи участкового, в целях безопасности и до выяснения всех обстоятельств, мы пока прибегать не будем.
– Это что ж получается, дядя Петя... участковый наш... он тоже может оказаться не тем, за кого себя выдаёт? Он может быть замешан в исчезновении двух детей?
– Может, Павел, может. Только не двух, одного. По нашим сведениям мальчишка, ну тот, что первым пропал в сентябре, он утонул в болоте. Сам утонул, по неосторожности. Смерть его, стало быть, не криминальная.
Пашке сразу же вспомнилось, как пытался он поначалу к пропаже мальчика приплести Жеку Загвоздкина. Ну да, Жека ссорился незадолго до этого со старшим братом того паренька, грозился в горячке устроить страшную месть. Получалось, что теперь-то уж точно Загвоздкин тут не причём. И ведь пришло же Пашке такое в голову: приплести сюда Жеку! Уж каким бы вспыльчивым не был Загвоздкин, но убивать первоклашку из-за ссоры с его братом – это уж как-то слишком. Понятное дело – Жека соперник в амурных делах, пожалуй, в какой-то степени даже и Пашкин враг на любовном фронте. Ну а на кого же ещё, как ни на врага, всех собак вешать?
– То, что смерть мальчика была просто несчастным случаем, мы пока держим в тайне, – лейтенант Гаджимурадов испытующе посмотрел на Пашку, и Пашке намёк про «держим в тайне» стал сразу понятен. Гэбэшник продолжал: – Мы не хотим, чтоб преступник знал о том, что органы потихоньку продвигаются в расследовании. Но вот смерть девочки, той самой Любы Самыловой – криминал самый настоящий и совершил преступление однозначно кто-то из местных.
Парню вспомнилась дочь Катерины Самыловой. Она была на год старше Пашки, училась в десятом классе. Такая всегда чистенькая и опрятная, вся какая-то светлая девчонка в отутюженном школьном фартуке и почти всегда с двумя большими белыми бантами.
– Да, жаль Любу, – вздохнул паренёк. – И маму её тоже жаль.
– О! Вот, кстати, придумал! – неожиданно воскликнул Сергей Рустамович и поднял вверх указательный палец. – Сейчас я тебя к Любиной маме, к Катерине Самыловой, и отведу. Пересидишь до утра там.
– В Елшанку?
– Зачем в Елшанку? Отставить. Катерина сейчас у своей мамы в Старых Дубах. На выходные приехала с ночёвкой, у неё же половина родни в вашем селе, вот и решила она повидаться. К ним тебя и определим пока. Не торчать же тебе одному этой ночью в опустевшем доме.
Но и перспектива торчать до утра в чужом месте, в обществе двух посторонних женщин, одна из которых (та, что старше), к тому же вечно на Пашку по-соседски ругалась, паренька совсем не радовала. Всё же делать нечего, раз гэбэшник сказал, значит, так надо.
Сквозь сыплющийся с тёмного неба снег они добрались до села. Долго шли. И теперь Старые Дубы было не узнать. Во-первых, фонари на столбах не горели, да и в окнах отсутствовал свет. Старые Дубы словно вымерли, повторив участь села Пыхтеево. А во-вторых, снегу за этот вечер насыпало до ужаса много. Обезлюдевшее село просто утопало в сугробах. Все утренние труды местных жителей по расчистке дорожек пошли прахом. Казалось, что если этот аномальный снегопад не прекратится, то к утру деревянные избы заметёт по самые крыши, только трубы печные и будут торчать из сугробов.
Первым делом гэбэшник сунулся к почтовому отделению, на стене которого прилажен был единственный на всё село телефон-автомат. Но в трубке гудок отсутствовал. Приглядевшись к верхушкам столбов, Сергей Рустамович тихо выругался.
– Что за дела? – опасливо поинтересовался Пашка.
– Дела – дрянь, – промычал гэбэшник. – Ни связи, ни электричества в селе до утра теперь точно не жди. Дед-то непрост, оказывается, ох непрост.
Проводив паренька в дом матери Катерины Самыловой, Сергей Рустамович осмотрел там при свете свечи разболевшуюся ногу. Затем они с Катериной недолго тихонько поворковали на кухне. Пашка не слышал о чём, но долетал до паренька иноземный акцент Насруллы, от которого парнишка успел отвыкнуть. Конспирация, однако! Вскоре фальшивый «Насрулла-Серёжа» ушёл.
Пашка знал, что гэбэшник решил раздобыть лыжи и двинуть в Елшанку, а если нужно, может и дальше. Ведь требовалось срочно связаться с органами, оповестить о пытающемся скрыться особо опасном преступнике. Пашке Сергей Рустамович строго настрого запретил говорить на эту тему с Катериной и её мамой, вообще все сегодняшние происшествия приказал держать в полной тайне. Во-первых, чтобы не сеять в селе панику на ночь глядя. А во-вторых, Сергей Рустамович сам хотел лично рассказать Катерине о том, кто он есть на самом деле. Признаваться впопыхах на бегу он не стал, нужно было немного ещё подождать до обстоятельного разговора. Всё-таки чувства к приютившей его женщине Сергей Рустамович, судя по всему, испытывал не фальшивые, а самые что ни на есть настоящие.
Мать Катерины поставила перед парнем на стол большую дымящуюся плошку с рисовым супом. Сама же ушла спать: ложилась бабуля рано, да и без телевизора коротать долгий вечер она не желала. А в газету при свечке глаза пялить – только зрение портить. Вот и остался вечерять Пашка один на один с Катериной Самыловой. Мама убитой девочки поначалу долго копошилась у печки, после принялась мыть посуду. Свеча, стоящая на обеденном столе, тускло мерцала, и когда женщина отходила в дальний угол, очертания её фигуры терялись во мраке.
Ел Пашка механически, не чувствуя вкуса. Не до еды ему было в тот раз, столько всего за один день на голову свалилось! Самый страшный человек в округе Насрулла, к которому примерял Пашка роль лесного монстра, оказался офицером Комитета Государственной Безопасности! Учитель, которого Пашка считал таким солидным, серьёзным дядькой, оказался каким-то шизоидом, повёрнутым на детективах до такой степени, что сам захотел раскрыть кровавые преступления. И всё это было бы ничего, не придумай учитель использовать Пашку в качестве наживки для поимки убийцы! Далее – дед. И это, пожалуй, самое страшное! Дед зарезал учителя, считая того ментоном, идущим по его следу. Дед, которого Пашка всю жизнь считал героем войны, оказался убийцей, предателем Родины, пособником фашистов.
Размышлял паренёк и о том, как же он влип. А что делать дальше – даже и представить себе он не мог. Кроме этого деда – самого дальнего-предальнего родственника, у которого парень жил после смерти родителей, – другой родни у него попросту не имелось. Запахло отчётливо вдруг детским домом. Ведь не дадут доучиться, отправят в приют. И что тогда? Прощай, Эльвирочка? Целых два года до Пашкиного восемнадцатилетия девочка ждать его вряд ли станет. «Ну и денёк, – вздыхал про себя парень, ковыряя суп ложкой. – Ещё и участковый дядя Петя – этот, казалось бы, беззаботный простак – тоже под подозрением!».
Закончив с посудой, женщина села напротив Пашки за стол. От глаз её сразу повеяло холодом. Намечавшийся разговор обещал быть не самым приятным.
– Значит, боишься дома один ночевать? – с ехидцей спросила парня Катерина.
– А? Ну-у... В общем да, – нехотя ответил Пашка. Ему приходилось подыгрывать версии, озвученной «Серёжей-Насруллой» хозяйкам дома. По версии этой (или точнее – легенде – именно так пишут в детективных книжках) Пашкиному деду срочно пришлось по делам из села уехать, а парень боится: в доме скрипы какие-то слышатся, ещё и мнится ему будто бы по чердаку кто-то бродит, а тут, как на зло, и свет в селе отключили. Вот и привёл зябнущего на улице мальчишку «Серёжа» в дом к женщинам. Вместе, мол, веселее.
– Ну и парни нынче пошли, – не унималась Катерина. – Как за девками ухлёстывать – так те ещё кобеляки, а электричество отключили – и всё, сразу поджилки трясутся.
Говорила женщина голосом злым. Пашке это не нравилось, Пашку это задело.
– Какие ещё кобеляки? – огрызнулся парнишка. – И при чём тут вообще электричество?
– А при том! Вот и дружок твой Женя Загвоздкин – тот ещё кобелина!
– Жека? Да с чего вы... И вообще! Никакой он не друг мне.
– А вот с того! К Любке моей этот Загвоздкин твой всё подкатывал да подкатывал.
– Никакой он не мой, – только и смог вставить Пашка.
– Подкатывал! – не обращая внимания на Пашкины протесты, продолжала Екатерина. – Голову закружил Любочке, а та и втюрилась в этого остолопа сдуру. И что в итоге?
Женщина сверлила Пашку недобрым взглядом. Пашка, поёжившись, осторожно спросил:
– Что?
– А то! – Екатерина отвернулась к окну, в котором кроме уличной тьмы можно было разглядеть лишь намёки на собственное отражение. Плечи женщины пробрала дрожь, и когда она продолжила, голос её тоже дрожал. – Они же в тот день поссорились. Не в первый раз ссорились, я уж привыкла к их выкрутасам. Любочка разобиделась. На ухажёра своего, на меня, да на весь белый свет. Ну и потопала, куда глаза глядят. Ну а я что? Походит, думаю, подостынет, вернётся. Говорю же, не впервой у них размолвка случилась.
Мать убитой девочки смолкла. Сидела всё так же уставясь в окно, будто пытаясь в ночи разглядеть следы своей дочери. За окном завывал снежный ветер. Очень осторожно Пашка спросил:
– Вы сказали, в тот день?
Екатерина, наконец, оторвалась от окна, посмотрела на Пашку. Глаза её были мокрые, по щекам стекали два ручейка. Суровость исчезла с её лица, и голосом тихим она ответила:
– Да, Паша, в тот самый день. После той злополучной ссоры с Загвоздкиным ушла моя дурочка на природу, чтобы побыть одной. Нервы, видите ли, успокоить. Ну скажи, какие такие нервы в семнадцать лет?! – воскликнула женщина, но затем, видно вспомнив себя в выпускном классе, как-то обречённо махнула рукой. – Ну да, ну да. Переходный возраст, будь он не ладен!
– Ушла на природу. А дальше?
– В общем, как Любочка оказалась в том проклятом лесу, я не знаю. Забрела, догулялась. А там этот изверг, маньяк, гори он в аду, – минутная слабость прошла, и голос Катерины вдруг вновь обрёл железную злобу. – И всё из-за твоего Загвоздкина!
– Да говорю же, не мой он, – ошалело оправдывался Пашка.
– Если бы твой дружок мою Любочку не обидел, никуда бы она не ушла, ни в какой лес. И жила бы, слышишь, жила бы!
– Знаете, что? – Пашкино терпение иссякло. – Загвоздкин не друг мне, скорее, наоборот! Но что вы его обвиняете? Сами же говорите: ссорились регулярно. Не Загвоздкин же её к маньяку отправил, Люба сама в лес ушла. А так можно, знаете, кого угодно обвинить. Вот сами вы, куда смотрели? Почему дочь отпустили?
– Да, я виновата тоже! Но...
– Нет! Нет. Вы не виноваты! И Жека Загвоздкин не виноват! Виноват только один человек, если можно его так назвать. Виноват тот, кто убил. Всё!
Выпалив это, Пашка смолк. Действительно Жека Загвоздкин был его заклятым... если не врагом, то соперником. Но зачем на человека зря напраслину возводить? Пашка и сам недавно совсем, лишь этим утром Загвоздкина чуть ли не в главные злодеи записывал, оказалось же, что Жека вовсе не при делах.
Екатерина долго молчала, глядя на колышущийся огонёк свечи. Наконец нарушила тишину:
– Наверное, прав ты, Паша. Готова винить я теперь кого угодно. Трясёт меня до сих пор. Никак не могу успокоиться, – женщина поднялась, отошла в темноту и вернулась к свече с фотографией дочери в рамке. – Посмотри, какая красавица.
Пашка глянул на милое девичье личико, согласно кивнул.
– Убийца выколол ей глаза. Ещё при жизни. А потом уже... сделал всё остальное, – как ни странно, женщина говорила теперь спокойно, видно на злобу сил у неё уже не осталось. – Я когда дочку на опознании в морге увидела, думала, что сама тут и сдохну. В обморок грохнулась, хоть меня и предупреждали заранее следователи о чём-то таком. Понимаешь теперь, как девочке было больно, какой ужас она испытала? И как больно сейчас мне! Вот я и бросаюсь волчицей на всех подряд.
Пашка разглядывал фотографию. И вспомнив Любу Самылову ещё ту, живую, невольно представил, как Пыхтеевский монстр выкалывает ей ножом глаза, а после делает с ней... всё остальное.
– Я не знал, что Любу... Что её так пытали, – еле слышно проговорил он. – Это просто гестапо какое-то.
– А я никому подробности не рассказывала. Не хотела, чтобы люди, вспоминая о ней, глядя на её фотографии, представляли выколотые глаза. Думала, пусть запомнят Любашу красавицей, такой, какая она и была. Я и милицию попросила, ну чтобы там лишнего людям не говорили. Люба ведь следила всегда за внешностью, за своей красотой, для неё это было очень важно.
Сказав это, женщина посмотрела в Пашкины глаза пронзительно. От прожигающего взгляда у Пашки даже ладони вспотели и затряслись мелкой дрожью кончики пальцев. Пареньку казалось, что Катерина видит его насквозь. От этого взгляда, от ощущения, что всё, о чём Пашка подумает, Катерина тут же узнает, пареньку стало муторно. Ощущение чтения сидящей напротив женщиной Пашкиных мыслей было столь явным, что паренёк стал старательно избегать думать про деда. Он всерьёз опасался, что на Катерину вновь найдёт приступ злобы, и решит она отыграться вместо деда на нём, ибо вот он, сидит пред ней, протяни только руку.
Но Катерина, задумчиво помолчав, отвела взгляд от Пашки. Поглаживая рамку фотопортрета, она вновь резко сменила тему:
– Да, зря я на всех бросаюсь, но... Но Загвоздкин твой всё-таки тот ещё фрукт. Девочка, с которой он встречался, дочка моя, погибла. И что? Ну хоть бы траур какой-никакой для приличия. Не-е-ет! Не успели Любашу похоронить, а этот ухарь уж за другой волочится. За татарочкой вашей, за Эльвиркой.
И тут Пашке стало вдруг страшно по-настоящему.
Но не за себя он боялся. Он только теперь и вспомнил про Эльвирочкино приглашение в гости. До Пашки только теперь и дошло, что девчонка сидит одна сейчас в тёмном доме. Родители-то ещё днём укатили в Малмыж. Уехали с ночёвкой. И ведь – только подумать, как такое могло вылететь из головы! – Эльвирочка ждёт его. Да, конечно, она пока даже не догадывается о событиях, что творятся сегодня вокруг. Возможно, не переживает и из-за отсутствия электричества. Разгадывает себе кроссворд при свете фонарика да занимательные радиопередачи на батареечном «Альбатросе» ловит. Но Пашка переживал: а вдруг обидится? Нужно было Эльвирочку навестить!
Помнил, конечно, парнишка и указание Сергея Рустамовича. Гэбэшник определил место Пашкиной дислокации до утра тут, в этом доме. Но всё же проведать-то одноклассницу нужно. По-быстрому. Туда и обратно. Сказать Катерине о том, что решил отлучиться в столь поздний час к Эльвирочке, парень не мог. Не хотел Пашка новой ругани на тему «все парни – кобеляки». Поэтому сказал, что сбегает к однокласснику уточнить про уроки.
Выйдя на улицу, Пашка приободрился. И пусть надоевший снегопад не желал прекращаться, пусть снежинки холодили противной влагой лицо и норовили глаза залепить, но парень двигал вперёд уверенно. Тропинки, дорожки уже замело, но разве это препятствие для влюблённого юного кавалера? Даже заметно выросшие сугробы стали Пашке теперь нипочём.
Вот дом Эльвирочки. Свет в окнах, как и во всём селе, конечно же, не горит. И тут паренёк обругал себя: до Нового года четыре дня, а про подарок он даже ещё и не думал. Кавалер называется! И как теперь быть? Пашка аккуратненько почесал распухший лоб. «Ладно, утро вечера мудренее, – деловито решил паренёк. – Вот покончим с разгулом преступности на селе, тогда и подумаю о подарке».
Собака залаяла. Дом сторожит! Узнала Пашку, но залаяла, как и положено. Пашка уверенно прошёл мимо овчарки. Та пару раз дёрнулась на цепи (больше для виду) и, успокоившись, спряталась в конуре. Похоже, собаке снегопад надоел не меньше, чем людям. Пашка постучался в окно. Ничего. Постучал в дверь. Постоял, прислушиваясь. Неужели ушла Эльвирочка? Ну точно. Торчать одной в тёмном доме скучно, вот и ушла вечерять к кому-нибудь из подруг. Пашка вздохнул, повернулся уже к калитке, но... Дверь избы неожиданно скрипнула.
– Эльвирочка! – Пашка радостный повернулся.
Ему никто не ответил. Паренёк медленно тронул дверь и она поддалась, отворилась. В сенях было темно и пусто. Чуть помявшись, Пашка шагнул внутрь.

Глава 8

С трудом угадывались очертания предметов. Тут дверь снова скрипнула и, негромко хлопнув, закрылась. Вмиг темнота сделалась абсолютной. Сердце Пашкино застучало сильнее: а вдруг это не сквозняк дверь закрыл? На цыпочках, ведя по бревенчатой стене рукой Пашка двигался к двери в прихожую. Да где же она? Ведь была тут, точно была! Или?.. Паренёк испугался за свой рассудок, но в следующую секунду нащупал железную ручку двери. Он подсобрался, напустил на себя безмятежный вид. Возможно Эльвирочка задремала, сейчас проснётся. Нужно предстать перед дамой сердца не напуганным мальчиком с глазами по пять копеек от страха, а правильным лихим пацаном. Толкнув дверь, Пашка уверенно переступил порог.
– Есть дома кто живой? – как можно более непринуждённо выкрикнул он. – Ау!
Из комнаты слышалась тихая симфоническая музыка. Звук из-за радиопомех был трескуч, резал уши, но всё же звук этот Пашку радовал. Он снова позвал, однако так ему никто и не ответил. Пашка чувствовал: дом пустой. И следовало бы ему уходить, но он призадумался. Вертаться к Самыловым сразу вот так не хотелось. А вдруг Эльвирочка вернётся сейчас? Выскочила ненадолго к подруге, даже приёмник не выключила. Решил паренёк подождать с четверть часа, а уж если Эльвирочка не придёт...
Разувшись и расстегнув куртку, Пашка прошёл в гостиную. Он сразу отметил: в доме не слишком жарко, пол так и вовсе уже остыл, значит, с самого утра (а может даже и со вчерашнего вечера) печка не топлена. Глаза к темноте вроде уже подпривыкли, но ориентировался Пашка с трудом.
Во мраке гостиной двумя тёмно-серыми квадратами выделялись окна, между которыми приютился стол. Парень, опасаясь на что-то наткнуться, осторожно на цыпочках подобрался к столу. На столе лежал батареечный «Альбатрос», который из-за противного шипения Пашка сразу же выключил. Симфония оборвалась и в полной тишине стало совсем неуютно. К счастью, рядом с приёмником обнаружился фонарик. Парень надавил кнопочку и выдохнул разочарованно. Батарейки настолько выдохлись, что света от фонарика было не больше, чем от зажжённой спички. Но это всё же лучше, чем ничего. Глянув на столешницу, Пашка невольно заулыбался: как он и предполагал, на скатерти лежала газета с наполовину разгаданный кроссвордом.
«Значит, есть у меня кой-какие дедуктивные способности, – решил паренёк. – Значит и то, что Эльвирочка вернётся сейчас от подруги, тоже вполне возможно».
В тусклом свете фонарика кое-как проявились очертания предметов. Вот новогодняя ёлочка. Ух ты, какая она нарядная! Игрушки поблёскивают в темноте. Рядом с ёлочкой стоит, приваленный к стене, непонятно откуда тут взявшийся, посох Деда Мороза. Вот белёная печь, которую пора бы уже подтопить. Вот сервант с хрусталём и другой сервант с книгами. Вот и диван, на который можно присесть.
Тут из-за двери, закрывавшей вход в спальню, раздался противный и довольно протяжный скрип половицы. Пашка остолбенел. Сердце упало куда-то в живот и бухалось там с такой силой, что внутри паренька всё тряслось. Тикать отсюда! Ну же! Тикать, тикать! Но ватные ноги, словно чужие, не слушались. С минуту парень стоял как статуя. В абсолютнейшей тишине слышалось лишь тиканье настенных часов.
«Значит так, – в Пашкиной голове побежали мысли. – Показаться мне не могло. В той комнате кто-то есть. А кто? Эльвирочка – вряд ли. Значит... Значит, кот! Их рыжий кот Мурзик, кто же ещё!»
Глубоко вздохнув, парень шагнул к дивану и только тут различил, что на диване лежит... Толстое одеяло? И без того тусклый фонарик вдруг заморгал. Что там? Не разобрать. Пашка напряг глаза. Шагнул ещё и ещё. Казалось, под одеялом лежит человек. Но как такое возможно? Чтоб успокоить нервишки, выход был только один – проверить. Пашка дотронулся до одеяла и ощутил под ним что-то твёрдое. А, была не была! Схватившись как следует правой рукой, парень сдёрнул одеяло, а там...
Он не верил тому, что видит, будто этот мигающий тусклый свет виноват в том, что Пашке чудится нечто ужасное. Но ведь не чудится! Перед ним на диване лежал труп обнажённой девушки. Эта мёртвая девушка... Уж очень похожа она на Эльвирочку. Но не она! Ведь у Эльвирочки были такие красивые глаза, а у трупа их нет, они выколоты! Пашка дотронулся до холодной руки покойницы, и тут до него дошло: это всё же Эльвирочка, а глаза ей убийца выколол перед смертью. Парнишка отдёрнул руку, но двинуться с места не мог. Страх парализовал его волю. И неизвестно, сколько бы он простоял так ещё, но тут с печки (а вовсе не из-за двери, закрывающей вход в спальню) жалобно промяукал Мурзик. Других животных в доме Эльвирочки не водилось. И осознав это, паренёк заорал что есть мочи:
– А-а-а-а-а!!!
Двинуться с места он не успел, тут же почувствовав толчок в спину и сильнейшую боль в руке, в той самой руке, которую сегодня ему уже выворачивал Насрулла, ну, то есть, кагэбэшник Сергей Рустамович. И вот рука эта снова вывернута, а Пашка, согнувшись буквой зю, прямо лбом, прямо шишкой набитой о старый дуб, ткнулся в холодное и твёрдое туловище трупа.
– А-а-а-а-а!!! – заорал Пашка пуще прежнего. Только на сей раз глотку он драл не только от страха, ещё и от боли.
И вдруг паренёк почувствовал, что его отпустили. Он опасливо разогнулся, обернулся и от неожиданности чуть не грохнулся в обморок. Перед ним стоял Дед Мороз! Только был он совсем не добрый: шапка съехала набекрень, седые космы и бородища растрёпаны, глаза хмурые-хмурые, ещё и носяра кровавого цвета. Дед Мороз крепко взял паренька за грудки (Пашке пришлось приподняться на цыпочки) и спросил:
– Что ты тут делаешь?
Голос, которым был задан вопрос, принадлежал... дяде Пете. Пашка стоял обомлев, лишь ресницами хлопал. Тогда Дед Мороз стянул с лица бороду, снял парик. И вправду, он, участковый!
Тут же в Пашкиной голове понеслись оголтелым галопом мысли: «Участковый! Друг деда! Сообщник! Вырядился Дедом Морозом, чтобы случайные свидетели его не узнали! Когда я вошёл, он спрятался в спальне, а это значит...»
– Повторяю вопрос, – участковый снова крепко схватил паренька и оттащил в сторону от убитой. – Что ты тут делаешь?
– Я? Пустите! Я... я просто в гости зашёл, а тут... – тут Пашка, собрав все остатки немощных своих сил, крутанулся и – о чудо! – ему удалось вырваться! Он ломанулся к двери. Решил, врезавшись сходу в дверь, вырваться на свободу, при этом он кричал во всю ивановскую: – Убивают!
Паренёк врезался со всей дури в дверь, которая открывалась – ну надо же! – вовнутрь. Сориентировавшись в ту же секунду, Пашка дёрнул ручку на себя, и дверь в сени даже открылась. Но выскочить он уже не успел. Этой самой секунды ему не хватило. Фальшивый Дед Мороз снова сграбастал его.
– Убивают! – вновь крикнул Пашка, но в этот раз уже как-то вяло.
– Кто? – спросил его участковый. – Кто тебя убивает?
– Ну-у... Вы... – промычал паренёк и, дёрнувшись раз, другой, прибавил: – Вроде бы.
– Да? – удивился дядя Петя. – С чего бы?
Действительно, с чего? Участковый милиционер даже в этой ситуации как-то не слишком походил на хладнокровного убийцу детей. Пашка перестал дёргаться, и дядя Петя снова его отпустил.
– А теперь, парень, я тебе в третий раз задаю один и тот же очень простой и очень мне интересный вопрос, – участковый повысил голос. – Что ты тут делаешь?
– Так я же взаправду, дядь Петь, в гости к Эльвире зашёл.
И Пашка сбивчиво рассказал участковому про то, что Эльвирочка пригласила его в гости послушать импортную модную группу. А про сегодняшнюю историю: про убийство дедом учителя, ну и про всё остальное Пашка не рассказал. Может и следовало, но ведь гэбэшникик велел: никому!
Участковый же дядя Петя выглядел довольно растерянным. Нелепости виду его добавлял и наряд – тёмно-красная с белым пушистым воротом шуба Деда Мороза,  здоровенные невероятно растоптанные валенки. Но главное – его нос. Густо намазанный чем-то красным (похоже, помадой), нос придавал его облику ещё большую растерянность и даже какую-то клоунскую несуразность.
Почесав затылок, дядя Петя поведал Пашке о том, что в костюме Деда Мороза он ходил поздравлять племянницу (что делает каждый год). Свет в селе неожиданно отключился. Ну и решил участковый, возвращаясь домой от племянницы, заглянуть мимоходом сюда, удостовериться, что у девушки всё в порядке. Ведь про то, что родители Эльвиры уехали к родственникам в Малмыж, половина села была в курсе. Вот и удостоверился... И только он обнаружил труп, как услыхал стук в окошко и в дверь. Тут милиционер решил затаиться, посмотреть, кто сюда явится. Так он и сцапал Пашку.
«За-та-ить-ся! – мысленно передразнил участкового Пашка. – Тоже небось струхнул, вот и спрятался». Вслух же парнишка спросил:
– И что теперь?
– Как что? Сообщу сейчас куда следует.
– Так ведь и телефонной связи в селе нет, не только света!
– Да? – участковый вновь почесал затылок. – Ну тогда... Тогда я...
Пытаясь придумать, что делать дальше, дядя Петя подошёл к покойнице. Подошёл с ним и Пашка. Они долго смотрели на мёртвую девушку: на волосы и на шею, на живот и на плечи. Смотрели на маленькие, словно от холода съёжившиеся сосочки и на поросший тёмными кудряшками бугорок лобка. Ноги чуть ниже промежности были выпачканы запёкшейся кровью. Тут участковый опомнился и прикрыл мёртвую наготу одеялом, поднятым с полу. Вот только согреть Элвирочку одеяло уже не могло.
И опять смотрели они на бледное лицо убитой. Пашка силился понять, в чём же лицо Эльвирочки так изменилось после смерти? Ну, глаза выколоты – это понятно. Ну, бледное теперь лицо, а не смугленькое, как при жизни, – это понятно тоже. Но что же ещё? Не хватало чего-то неуловимого. И тут Пашка понял. На мёртвом Эльвирочкином лице не хватает хотюнчиков. Да-да, тех самых подростковых прыщиков, что ни капли не портили красоты, а лишь придавали облику её некоторую лёгкую вульгарность. Наверное, потому исчезли хотюнчики, что Эльвирочка больше никогда уже ничего не захочет.
А ещё пришло вдруг Пашке на ум, что если при жизни смуглянка Эльвирочка смахивала на озорную восточную принцессу, то теперь она стала похожа на спящую Снегурочку. Вот только никаким поцелуем её теперь не разбудишь. Да и целовать не захочешь страшную Снегурочку с выколотыми глазами. Впрочем, и «Дед Мороз», склонившийся в данный момент над «внучкой», видок имел весьма далёкий от общепринятых канонов.
– Дядь Петь, – позвал наконец участкового Пашка. – А вы в курсе, что у Любы Самыловой тоже были выколоты глаза?
– Ну да, – кивнул участковый и от удивления почесал затылок. – Я смотрю, парень, ты много знаешь.
– Мама её мне сегодня сказала. Дядь Петь, получается, почерк убийцы такой же.
– Не сомневаюсь, что обеих девчонок прикончил один и тот же человек.
– Если можно его так назвать, – задумчиво произнёс Пашка.
В голове паренька завертелись мысли, и думал он вот о чём. Дед, заперев Пашку в лесном домике, ходил за бензином в посёлок. Но отсутствовал он очень долго. Времени заглянуть сюда было у него предостаточно. Так что же? Выходит, что это...
Он осмотрелся. И тут... Пока дядя Петя чесал то затылок, то пузо, а то разглаживал усы рядом с телом убитой, Пашка отошёл в дальний угол к серванту. Постояв там, что-то рассматривая, парень присвистнул.
Участковый, склонившись над убитой, бормотал себе тихо под нос:
– Колото-резаные, значится, раны, так-так... Судя по внешним признакам, было и изнасилование... Не шее следы... Скорее всего, душили...
Он не расслышал, о чём Пашка в этот момент, стоя у серванта, ему сказал. Участковый продолжал размышлять вслух:
– Если я двину сейчас в Елшанку, то надо ведь тут кого-то оставить. А если останусь охранять место преступления сам, то кого посылать? Дилемма...
– Вы меня слышите, дядь Петь?
– А? Что? Не, Паша, ты ещё молод, чтобы в расследованиях участвовать. Не могу я тебя ни в Елшанку отправить, ни здесь одного оста...
– Я знаю, кто убил и Эльвиру, и Любу Самылову! – перебил участкового парень.
Дядя Петя, разогнувшись, застыл. Посмотрел в потолок, что-то взвесил и, почесав на этот раз не затылок и не живот, а шею, подошёл к Пашке. Пашка открыл уже рот, но участковый, ткнув парня в грудь рукой, в которой сжимал свою шапку Деда Мороза, опередил:
– Я тоже знаю.
Пашка быстро захлопал ресницами. Милиционер, шмыгнув накрашенным красным носом, продолжал:
– Да-да, Паша. А ты думал, что участковый-то ваш, Пётр Лексеич только то и умеет, что пузо чесать, усы разглаживать, да цельными днями свой мотоцикл разбирать? – милиционер улыбнулся одновременно и победно, и лукаво. – Не-е-ет, милый мой, умеет дядя Петя и за порядком в селе следить. И вообще!
Пашка захлопал ресницами ещё быстрее. Милиционер сменил тон и в голосе его появились нотки сочувствия:
– Да, Паша, в жизни бывает всякое. Но ты парень стойкий, ты парень что надо. Многое в жизни твоей уже случилось. Родителей потерять – дело скажу я, конечно, такое... Но ты теперь должен и через это пройти. Да, так вот. По долгу службы мне пришлось очень упорно втираться в доверие к твоему деду. Подозрения в том, что он человек с двойным дном давно уже у меня появились. В общем... Да ты и сам говоришь, догадался...
– Девчонок убил не дед, – перебил Пашка.
– Понимаю, это удар для тебя. Этот человек всегда был тебе примером, и в содеянное им очень сложно поверить, но сведения, которыми я располагаю...
Сразу вспомнилось пареньку, как повстречал он сегодня перед выходом из села на рыбалку учителя с участковым. Понятно стало: учитель, значит, деда подозревал в убийствах, вот и поделился доморощенный детектив – э-эх... земля ему пухом! – с единственным местным милиционером своей гипотезой.
– ...Горькую правду, – продолжал между тем дядя Петя, – взять и принять так вот запросто ты не можешь...
– Да могу я теперь принять уже всё что угодно! – заорал Пашка. – Но только не дед это сделал. Дед тоже наворотил делов, это да. Но девчонок убил не он.
Участковый смотрел выжидающе. Взгляд его был внимательным, а выражение лица непонимающим.
– Не на меня смотрите, а вот сюда, – Пашка указал на полку серванта, где неровным рядком стояли иконы в рамках.
– Вообще-то, я от религии весьма и весьма далёк, – деликатно кашлянув, сообщил дядя Петя. – Нам, коммунистам, понимаешь ли...
– А я и не предлагаю вам о покойнице помолиться! – бесцеремонно оборвал участкового Пашка. – Смотрите сюда. Я знаю, что эти иконы – семейная реликвия, память о бабушке. Про это рассказывала сама Эльвирочка. За иконами в их семье следят, относятся к ним очень бережно. Как думаете, почему сейчас иконы расставлены так небрежно, можно сказать, как попало?
– Ну... Сложно сказать. Просто случайная небрежность. А что?
– Теперь смотрите сюда.
Пашка направил свет фонарика на одну из икон, краешек рамы которой был чем-то испачкан.
– Ну что там? Свет слишком тусклый, ещё и моргает. Дурацкий фонарь! Разве тут что-нибудь разглядишь?
– Да вот же! Видите? Кровь!
Участковый, нахмурившись, протянул руку к иконе.
– Да стойте же! Тут отпечатки пальцев преступника!
– Ну какие тут тебе отпечатки? – огрызнувшись, дядя Петя руку всё же убрал. – Ладно, согласен, пусть даже и кровь, что с того? Её тут по всей комнате, ежели поискать, думаю, немало набрызгано.
– Досюда брызги не долетели бы, – парировал Пашка. – Это убийца трогал иконы.
– Ну и зачем же их ему трогать?
– Затем! Смотрите теперь сюда.
Крайняя из стоящих неровной шеренгой икон, самая маленькая из них, была повёрнута ликом к стене. И Пашка принялся объяснять:
– И Эльвирочку, и Самылову Любку убил один и тот же человек.
– Если можно его так назвать, – вставил дядя Петя.
– Евгений Загвоздкин, вот его имя, – не обратив внимания, продолжал Пашка. – У той и другой девушки выколоты глаза, обе они изнасилованы и задушены, так?
– Вроде так, – почесав живот, согласился участковый. – А что с первым мальчиком, который пропал в сентябре?
– Э-э... Давайте пока про девочек. Мальчик тот вообще не относится к делу, но об этом вы узнаете позже, не от меня.
Участковый удивлённо разгладил усы и, наморщив лоб, спросил:
– А почему ты решил, что это Загвоздкин? Да, парень он, конечно, ершистый, если не сказать более. С этим согласен, но доказательства...
– Доказательств на данный момент, к сожалению, нет. Но есть догадка.
И рассказал Пашка участковому про тот эпизод с иконами, что случился на дне рождения Эльвиры. Про то, как Загвоздкин повернул тогда иконы ликами к стене, объяснив это тем, что «не выносит их взглядов».
– Вот и сегодня, придя к Эльвирочке, он повернул иконы, чтоб не мешали ему «взглядами» творить то ужасное, что задумал. После же совершённого злодейства в спешке он кое-как повернул иконы обратно, да, видно, слишком поторопился, на окладе одной из них кровавый след пальца оставил, а крайнюю икону так впопыхах и не повернул лицом от стены. Понятно, что всё это лишь догадка, Загвоздкин может пойти в отказ...
– Чего-о?! – взревел участковый белугой. Даже в полумраке заметно стало, как лицо его наливается пунцом и становится почти таким же красным, как нос. – Я ему покажу отказ! Он у меня, миленький, до утра ещё запоёт! Даже закукарекает! Петухом! Ну а доказательства – не вопрос. Приедут криминалисты – найдут. Думаю, тут их на десять Загвоздкиных хватит.
– Значит, будете брать преступника прямо сейчас?
– А когда ещё?! – воскликнул милиционер. Он весь подобрался, преобразился. Ведь предстояла ему первая за долгие-долгие годы спокойной жизни большая и настоящая работа.
Дядя Петя снова надел бороду и парик, нахлобучил шапку Деда Мороза, объяснив Пашке, что тем самым создаст для Загвоздкина элемент неожиданности. Табельного оружия у сельского участкового не водилось. Подхватив волшебный посох, который в случае чего можно было использовать в качестве хорошей дубины, хмурый Дед Мороз прохрипел:
– Всё, хватит чесать яй... э-э.. эти самые... языки. Пора браться за дело!

Глава 9

Они вышли на улицу – Дед Мороз и мальчишка – и замерли на секунду, заворожённые снегопадом. Снегопад – о, этот невероятный декабрьский снегопад 1986-го! – он продолжался. Казалось, что за истёкшие сутки выпала уже не одна годовая норма, но с небес всё сыпало и сыпало. Снегопад прекращаться даже не думал. Наоборот, он лишь усиливался. Никогда – за все прожитые им годы – участковый не видал такого всепоглощающего снегопада. Да и в будущем – за все предстоящие ему годы – Павел Пестриков подобного снегопада не увидит...
Забегая вперёд, нужно сказать, что с арестом особо опасного преступника Дед Мороз, он же участковый дядя Петя, он же главный и единственный стародубовский милиционер Пётр Алексеевич Самохвалов, справился без сучка, без задоринки. Взял он Загвоздкина тёпленьким, прямо в постели, тот даже рыпнуться не подумал, и увесистый волшебный посох, сделанный из черенка лопаты, в качестве дубины применять не пришлось. Да, арестовал участковый преступника без каких бы то ни было доказательств, имея в активе лишь Пашкину догадку. Но не зря. Не долго Загвоздкин вилял на допросах. Опытные следаки, прибывшие ради такого случая прямо из областного центра, раскололи подозреваемого быстро и элегантно. Вскоре Загвоздкин под запись в протоколе рассказывал им со всеми подробностями, как из ревности убил Любу Самылову. Поссорились-то они, потому что, как Жеке казалось (а может, и не казалось), Любочка начала строить глазки сыну председателя колхоза, который как раз возвратился со службы в армии. Эльвирочка поплатилась жизнью по той же причине: Жека её ревновал. Нет, в Пашке соперника Загвоздкин не видел. Другое дело – учитель литературы, вот к кому Жека приревновал Эльвирочку. И ревновал, как потом выяснилось, не на пустом месте. Впрочем, подробности той истории преподаватель литературы Егор Семёнович и ученица десятого класса Эльвирочка Арасланова унесли в могилы – каждый в свою. Ревность, конечно, сильное чувство, но убивать, да ещё таким дичайшим способом! Следователи поначалу были уверены, что Загвоздкин страдает психическим отклонением. Однако две судебно-медицинские экспертизы подтвердили: здоров, сознавал, что творит. И так как на момент совершения преступлений Загвоздкину уже исполнилось восемнадцать, суд приговорил его к высшей мере – расстрелу.
Но мы далеко забежали вперёд. Вернёмся в тот снежный вечер, который плавно перетекал уже в ночь. Дяде Пете ещё только лишь предстояло совершить главное дело во всей своей милицейской карьере. Он ушёл брать Загвоздкина. А Пашке предстояло вернуться обратно к Самыловым. Ему требовалось извиниться. Ведь оказалось, что на счёт Жеки Загвоздкина Катерина была права. И тут, видно от всех пережитых волнений и потрясений, закрутило у парня живот. До дома Самыловых было не так далеко, и он, без сомнения, дотерпел бы. Но так вот сходу ворваться и прямиком в нужник – этого паренёк постеснялся. Что делать? Дом, где он жил три последних года, откуда лишь этим утром пошёл на рыбалку, не зная, конечно, чем всё закончится, был совсем рядом. Опустевший дом, который суждено было Пашке вскоре навсегда покинуть. Там он и решил быстренько облегчиться.
Холодный нужник располагался в пристрое к сеням. И в этих сенях тоже было ни зги не видать. Конечно, в этом-то доме Пашка мог ориентироваться хоть с завязанными глазами, но и мерцающий тусклым светом фонарик, прихваченный из дома Эльвирочки, пригодился тоже. Благодаря фонарику за точность ночного «бомбометания» парень мог не переживать. Устроившись над чёрной дырой в деревянном полу, Пашка припоминал некоторые особенности в поведении Загвоздкина. Вспоминал и жестокость его, которую пацаны принимали за крутизну, и жестокость Жекиного отчима припомнил. И то, как хвастался Жека, что не страшно ему гулять в одиночку по лесу (ещё бы ему было страшно)! И что с Любкой у Загвоздкина ссора случилась. Всё ведь один к одному! Эх, как же раньше он все эти небольшие детали не сопоставил. Натягивая штаны, Пашка думал о том, какой разговор предстоит ему с Катериной и стоит ли раньше времени поделиться с мамой убитой девочки страшной догадкой.
Погружённый в невесёлые мысли, завернул паренёк из сеней в дом, чтоб умыться. В доме было тихо и пусто. Дрова давно прогорели, но печь ещё отдавала тепло. Скинув ботинки и курточку, Пашка прошёл в полумраке на кухню. Мерцающий фонарик положил на табурет. Он долго плескался у рукомойника. Отмыв, наконец, руки, лицо, паренёк не ушёл, продолжал булькаться. Казалось, ещё немного и он сможет смыть с себя все события этого дня, как наваждение... Но так лишь казалось.
Вдоволь наумывавшись, Пашка уткнулся лицом в висящее тут же вафельное полотенце, но не успев толком протереть лицо, отпрянул. Полотенце пахло дедом: его табаком, а ещё той самой специфической смесью хлебного аромата и запаха мышей. Тьфу! В голове тут же возник образ деда, и Пашке захотелось как можно скорее покинуть дом этот, возможно, уже навсегда. Он повернулся к выходу и... Лёд ужаса мигом сковал его внутренности. Прямо перед ним, загородив путь к двери, стоял дед. Секунды растягивались в бесконечность. Дед щурился в полумраке, словно не веря своим глазам, оставшимся без очков «для дали». Приходя в себя, паренёк почувствовал, что для деда обнаружить его здесь, в доме живым и здоровым – сюрприз не меньший, а то и больший. Ведь сжёг же он охотничью избушку в лесу, с запертым внутри неё Пашкой, а тут...
– Э-э... Не слышал, как ты вошёл, – сказал, наконец, Пашка первое, что пришло в голову. Надо же было хоть что-то сказать.
– Ну-у... я в общем так... по-тихому, – ответил дед.
Они помолчали. И Пашке вдруг показалось, что вся сегодняшняя кровавая история, всё это – от начала и до конца – какое-то наваждение, кошмар, который теперь наконец-то закончился. Дед снова прежний и Пашка прежний. И всё сейчас будет по-прежнему: вот-вот дадут свет, они сядут ужинать, выпьют духмяного чаю на травах. А после Пашка примется за уроки, дед же, усевшись в кресле, займётся своим рукоделием и станет попутно рассказывать интересное про молодость, про войну...
– А погодка сегодня... что-то не очень, – опять ляпнул Пашка.
– Да-а... метёт, – подтвердил дед.
Показалось! Никакое это не наваждение. Дед в самом деле зарезал в лесу учителя. И всё прочее, что случилось сегодня, весь этот кошмар – не наваждение. А если бы не пойти на рыбалку сегодняшним утром? Могло бы это что-либо изменить?
Пашка физически ощущал, как внутри у него что-то клокочет. Сердце сжималось, дышать стало трудно. Еле ворочая языком, паренёк произнёс:
– Я думал, что ты на лыжах ушёл из села.
– А я и хотел поначалу, – дед, в отличие от парнишки, был теперь абсолютно спокоен, по крайней мере, внешне. – Хотел. А потом думаю: ну докуда смогу я в такую погоду дойти? Изловят.
– А здесь? Здесь не изловят?
– А здесь у меня будет шанс. Ведь сложнее всего обнаружить то, что спрятано почти на самом виду.
Пашка поднял удивлённо глаза:
– Но ведь придёт же сюда милиция, дом обыщут.
– Ну и пускай обыщут. Ты, Пашенька, далеко не всё про дом этот знаешь. Есть тут такой схрон под подвалом, что хрен ты его запросто так обнаружишь. Уж что-что, а схроны я делать обучен. Давным давно его обустроил. И всё думал, что зря старался, а оказалось, что нет, не зря.
– И сколько ты сможешь там высидеть?
– Сколько? Полгода запросто, это настолько припасов там заготовлено. Но мне, Пашенька, дорогой, так долго торчать под землёй, думаю, не придётся. Месяца три посижу и хватит.
– Целых три месяца!?
– Не привыкать, – дед, видя, что Пашка полностью скован страхом, разоткровенничался: – Первой послевоенной зимой мы пять месяцев так сидели, до тех пор, пока снег не сошёл. И было тогда нас одиннадцать человек в маленькой затхлой подземной норе. Пять месяцев без солнца и свежего воздуха, почти без движения, в вони и сырости. Но если захочешь жить, выдержишь и не такое. Я потом три недели в себя приходил. Примерно как теперь космонавты приходят в себя после длительного пребывания в невесомости. Но оклемался ведь. Да, были времена тяжёлые! А сейчас – дело другое. В этом схроне у меня даже электричество есть, не даром работал я три десятка годков электриком в нашем колхозе. Буду там книжки тихонько читать, зарядку делать да консервы с сухариками грызть. Тепло там и сухо. Курорт! До весны посижу, а потом...
Пашка молчал. Он пытался сообразить, о чём бы ещё поговорить с дедом, понимая, что с окончанием разговора, кончится, скорее всего, и его жизнь. Но в голове было пусто. Страх вытеснял все мысли. И чем отчаяннее Пашка пытался хоть что-то придумать, тем сложнее становилась эта задача. Он уже был готов сдаться, но всё же брякнул, лишь бы о чём-то ещё спросить:
– Значит, портрет Сталина у тебя тут висит для отвода глаз?
– Догадливый! Не вешать же мне тут портрет Степана Бандеры.
– А это тогда для чего? – Пашка кивнул в дальний угол, где пряталась в темноте икона.
– Знаешь, кто там изображён? Это, Пашенька, преподобный Стефан Печерский. Жил он много-много веков назад в Галицко-Волынском княжестве, там где теперь самая что ни на есть Западная Украина. Так вот. Той самой первой послевоенной зимой Стефана Печерского мы себе в покровители определили. Спросишь, почему? Тут просто. Во-первых, имя Стефан – то же самое что и Степан. Получается, что он тёзка Бандеры. Но это так, интересное совпадение. А во-вторых (и это главное), печера, якщо на вашу москальску мову переробыть, значит, пещера. Вот и взяли мы, собираясь поздней осенью 1945-го в схрон, икону Стефана Печерского, чтобы помог он благополучно нам отсидеться в нашей «печере».
У Пашки от всего услышанного кругом шла голова. Никакие вопросы на ум ему больше не приходили. Но тут настала очередь деда. И вопрос задал он совсем неожиданный:
– Хочешь со мной?
– К-куда? – паренёк не понял.
– На курорт, – дед ухмыльнулся и уточнил: – В подземный санаторий, в «печеру» мою.
Пашка испуганно замотал головой, но тут же поняв, что нужно хоть как-то тянуть время, отчаянно закивал.
– Так да или нет?
– Д-да... в общем, да.
– Что-то не слишком уверен ты, паря, – дед подошёл и, аккуратно положив ладони на Пашкины плечи, очень тихо проговорил: – А мне, Пашенька, дорогой, нужна уверенность. Очень она, понимаешь ли, мне нужна.
Пальцы деда «обняли» мальчишечью шею. Дед держал парня цепко, так что не рыпнешься, но на шею не давил. Пока ещё не давил. Пашку трясло и колотило, каким-то чудом он всё ещё не лишился чувств. Дед заглянул пареньку в глаза и увидел в них страх.
– На счёт приглашения – это шутка. Ты меня, Пашенька, дорогой, пойми. Санаторий мой одноместный, да и вижу, что не понравится тебе там так долго торчать. Но и отпустить я тебя не могу, уж прости. Свидетели мне не нужны. Так что остаётся лишь только одно.
Пашка почувствовал, как дедовы пальцы больно сжимают шею. Кадык вдавился вовнутрь, боль от этого сделалась нестерпимой. Одна мысль промелькнула: всё, конец. Но через секунду хватка ослабла. Пашка откашливался, а дед спросил:
– Слушай, а как ты вообще из лесного домика выбрался?
Если б не дедово любопытство, жизнь Пашки Пестрикова уже бы оборвалась. А так он откашливался и пока херькал, смог подсобраться. Страх отступил, ведь терять уже было нечего: либо пан, либо пропал. Ощутив, что пальцы сжимавшие шею, чуть ослабили хватку, паренёк крутанулся так резво, как только мог. И, о чудо, ему удалось вырваться! Пашка бросился в комнату, к окошку за которым летели снежинки, и улетал вместе с ними его самый последний шанс на спасение. Но дед, неожиданно ловко прыгнув, ухватился за низ Пашкиной кофты. Парень запнулся, скопытился, больно вдарившись плечом в ручку кресла. Дед полетел за ним следом, и оба они кубарем повалились на пол. Пашка барахтался отчаянно, понимая, чем дело пахнет. Дед явно не ожидал такого сопротивления, ведь всего-то минуту назад парнишка был как безвольное чучело в его руках и даже пикнуть не смел. А тут ему удалось вывернуться из кофты и даже подняться. Борьба теперь продолжалась у столика в каком-то лишь метре от спасительного, но уже почти недоступного окна. От спокойствия на лице деда не осталось следа, читалась на нём теперь только ярость, особенно после того, как удалось Пашке вдарить кулаком деду пару раз прямо в лоб. Дед в ответ врезал парню по носу и там что-то хрустнуло. В глазах Пашкиных помутилось, он весь как-то обмяк, повалился в кресло. Руками Пашка пытался укрыться от деда. Ноги паренька сжались, он подтянул их в надежде как-нибудь защититься. А дед, свирепея, придвинулся вплотную и, дыша тяжело, зашептал Пашке прямо в лицо:
– Ах ты выдристыш! Рыпаться вздумал?! Ну я...
Пашкино лицо окутал едкий хлебно-мышино-табачный дух. Обычно в случаях, когда дед только лишь начинал заводиться, Пашка всегда ему уступал, понимая, что сопротивление бесполезно. Сейчас же дед не просто завёлся, он уже клокотал от ярости как извергающийся вулкан. И руки Пашкины опустились. Буквально опустились. И тут паренёк ощутил под рукой, опустившейся на столик, вязальную спицу. Ноги Пашкины, резко разогнувшись, толкнули деда. Тот и отстранился-то вроде совсем чуть-чуть, но этого было достаточно. Пашка отчаянным движением, в которое вложил весь остаток сил, ткнул деда спицей. Ни о чём не думая, толком не соображая, особо ни на что не надеясь, Пашка просто бил спицей в зловонючее дедово лицо. А попал в шею. Острая спица зашла глубоко в горло, словно в заплесневелую буханку ржаного хлеба. Дед, резко разогнувшись, остолбенел. Глаза его стали шире от удивления, а по шее вниз от спицы стекал тоненький багровый ручеёк.
И дед, и парнишка замерли. Пашкин пыл боевой испарялся в один момент, страх вновь заползал в его сердце. Парень толком не понимал, что он сделал, не понимал он, что будет дальше. Остановка в нападении деда, его удивление, даже какая-то растерянность – всё это было так неожиданно.
Первым делом дед отступил на два шага и схватился за спицу. Одно резкое движение – и спица выйдет из шеи, а другим движением эту же спицу дед обернёт против Пашки. Но дед что-то медлил, о чём-то соображал. Нетвёрдой походкой он двинулся к зеркалу. Пашке вскочить бы уже да бежать, но паренёк, наоборот, вжавшись в кресло, сидел словно парализованный и наблюдал за дедом.
Дед, глядя в зеркало, захрипел, и Пашка увидал в отражении, как из дедова рта вздуваются крупные розоватые пузыри: один, другой. Пузыри лопнули, и очень сиплым голосом, так тихо, что Пашка едва разобрал слова, дед вымолвил:
– Ах, ты сволочь, ты же меня убил...
А затем дед повернулся и, пошатываясь, направился к ошалевшему Пашке. Спица, торчащая из горла тускло мерцала в полумраке. Нижняя часть дедовой шеи была теперь перепачкана кровью, две красные струйки проложили путь из уголков рта по подбородку. Пашка пролепетал:
– Д-давай спицу в-вытащим. Шею зелёнкой помажем, п-перебинтуем...
– Дурень! Если вытащить, только хуже будет, – просипел дед. – Я сдохну сейчас, но и тебя заберу на тот свет, – сказав это, дед вытащил из кармана револьвер, взвёл большим пальцем курок и направил ствол прямо Пашке в лоб. – Мне теперь терять нечего.
Пашка зажмурился изо всех сил. Вся короткая жизнь пролетела мгновенно пред сомкнутыми глазами парнишки. И он с ужасом понял: прямо сейчас всё закончится. Всё. Полностью. Вообще всё!
Громыхнул оглушительный выстрел. В нос шибанул резкий запах пороховых газов. В ушах стоял звон. Паренёк сжал ресницы сильнее, ещё сильнее. Но поняв через какое-то время, что тут что-то не так, приоткрыл левый глаз, затем правый. С улицы доносился глухой лай растревоженной соседской собаки. Дед стоял весь задумчивый с полуоткрытым окровавленным ртом, в руке его дымился револьвер, взор деда устремлён был повыше Пашки. Эта сцена так поразила парнишку, что он невольно обернулся вслед дедова взгляда и увидал над собой портрет Сталина с простреленным лбом.
А дед захрипел:
– Смысла нет тебя убивать. Всё одно мне конец. Если не сдамся ментам – через час или два сдохну в муках. Сдамся – может, и не дадут помереть сейчас, но после всё одно расстреляют. А убью тебя – только лишний грех на душу. Ни к чему это мне теперь, перед смертью-то, грехов-то и так у меня... – тут деда повело, он пошатнулся, но сумел устоять на ногах. Скорчив кривую гримасу боли, дед продолжал: – Я никогда не дарил подарков тебе: ни на день рождения, ни на Новый год. А сейчас подарю. И это будет самый ценный подарок: я дарю все предстоящие тебе годы. Я дарю тебе жизнь.
Лицо деда скривилось. Рука его инстинктивно потянулась к спице. Но чуть задев её, дед отдёрнул руку. И снова он захрипел, теперь совсем еле слышно:
– Мне сейчас нужно... уйти. Но убить себя самому? Нет... Страшнее самоубийства ведь нет греха. В общем, договоримся. Я не стану тебя убивать. Взамен ты сейчас убьёшь меня. Это будет твой новогодний подарок мне: облегчишь мой конец.
Пашка ошалело смотрел снизу вверх на деда. Полностью в смысл сказанного паренёк в таком состоянии вникнуть не мог. Но всё-таки кое-что до него доходило: ничего себе новогодний подарок! И Пашка отчаянно замотал головой. А дед приблизился к креслу. Склонившись над Пашкой, вложил ему револьвер в руку. Увидев, как ходуном ходит безвольная Пашкина рука, дед крепко сжал её. Опустившись перед сидящим пареньком на колени, он направил ствол себе прямо в сердце и захрипел:
– Не бойся, стреляй. Всё одно ты уже убил меня, так избавь хоть от лишних мучений.
– Не могу, – пытался отмазаться Пашка.
– Давай, – хрипел дед.
– Ч-чего? – голос парнишки дрожал.
– Жми на спуск!
– К-куда, к-куда?
– Стреляй, говорю. Ну же, стреляй!
– Нет, не могу. Не мо-гу я-а-а-а!..

Эпилог

Да, летит время, летит. Почти уж четыре десятка годочков минуло с той поры. Павел Петрович и сам теперь уже дед, внук подрастает, в лес гулять просится. А не успеешь и глазом моргнуть, как в школу внучок пойдёт, сочинения там ему задавать станут...
И что же? Ну как тут не вспомнишь...
Вот и бредёт Павел Петрович Пестриков заснеженным тротуаром из храма Новомучеников, где догорают пред ликами святых поставленные им свечи. Бредёт домой, не замечая ни переливающихся разноцветными огоньками гирлянд, развешанных поперёк улицы к Новому году, ни дворника – то ли узбека, то ли таджика, – гребущего огромной лопатой снег. Дворник о чём-то ему кричит, но Павел Петрович не слышит, не видит, он полностью погружен в воспоминания...
Перед глазами конец того страшного вечера: его ватную руку с тяжёлым револьвером крепко сжимают ладони деда. Дед направляет ствол в свою грудь, орёт ему что-то, а потом, рухнув туловищем на колени Пашки, сидящего в кресле, хрипит, хрипит.
После того, как упал, дед смог ещё прохрипеть еле-еле лишь одно слово, но так неразборчиво, что паренёк тогда ничего не понял. Да и не до того ему было: кое-как смог Пашка спихнуть мёртвого деда, ставшего вдруг невероятно тяжёлым. Выбравшись из кресла, паренёк долго стоял над лежащим лицом к полу трупом, глядя как по бокам от него медленно расползается кровавая лужица. А в Пашкин затылок с узкой вытянутой иконы из дальнего угла «смотрел» древний русский святой – преподобный Стефан Печерский (и с чего только бандеровцы возомнили, что он станет их покровителем?!). Пашка же пытался сообразить: что ему делать дальше.
А дальше события развивались так.
В детдом паренька, оставшегося после смерти последнего самого дальнего родственника круглым сиротой, так и не отправили, к счастью. Всё благодаря их участковому дяде Пете, который, впечатлившись всем произошедшим, оформил опекунство над Пашкой. Кстати, следующей осенью в День милиции Петра Алексеевича Самохвалова наградили похвальной грамотой МВД за поимку особо опасного преступника. Были и заметка в «Кировском крае», и фотография на районной Доске почёта.
Насрулла, ну то есть, конечно же, Сергей Рустамович Гаджимурадов, лейтенант-комитетчик, навещал после завершения этого дела Катерину Самылову. Раза три навещал, а та всё отказывалась уезжать с ним из родных мест, но в конце концов сдалась женщина напористому кагэбэшнику и уехала с ним к новой жизни в Москву.
Пашка же, Павел Пестриков благополучно окончил школу, в армии отслужил срочную, а по возвращению на гражданку, махнул из села в Киров. Долгие годы он даже представить себе не мог, что когда-нибудь сможет простить деда. Но время шло, он взрослел, набирался житейской мудрости, как бы высокопарно это не звучало. И однажды (в одну из таких годовщин), глубоко поразмыслив, он пришёл к следующим выводам.
В тот вечер, 27 декабря 1986 года в селе Старые Дубы были выявлены сразу два особо опасных преступника: Жека Загвоздкин и дед. И тот, и другой – оба мерзавцы, каких поискать, два сапога – пара. Но это если не вдумываться. А если пораскинуть мозгами, то выходило вот что. В Жеке Загвоздкине в самом деле не было ничего святого. Невероятно жестоким способом он убил двух девчонок (и хорошо, что лишь двух, вовремя его остановили). Загвоздкин выкалывал жертвам глаза, насиловал и душил. А ещё, казалось бы – мелочь, он терпеть не мог лики святых, их взглядов с икон не выносил, по его собственному выражению. В общем, полный мрак в душе!
А что с дедом? На первый взгляд, он не лучше. Приспешник фашистов, многие годы скрывавшийся от возмездия. Он зарезал учителя и дважды пытался убить Пашку. Но! Павел Петрович помнил, как дед рассуждал о том, что убийство можно потом как-нибудь искупить, и как рассуждал он о том, что самоубийство есть наиболее тяжкий грех, поскольку после его совершения ничего уже искупить нельзя. Такие суждения деда свидетельствовали, что мораль (пусть и своеобразная мораль, довольно таки извращённая) всё-таки в нём жила. И он оказался верен своей морали, своим убеждениям до самого конца. Пусть весь свой земной путь оставался он убийцей, преступником, негодяем, но самая последняя минута его жизни ясно давала понять: всё же был лучик света в его душе. Маленький, чахленький лучик, примерно как от того тускло мерцающего фонарика, но был. Ведь если бы не было в нём этого лучика, дед просто убил бы тогда Пашку, а после убил и себя. Но не убил. И как ни крути, выходило, что благодаря этому лучику, озарившему мрачную жизнь деда в самый последний его миг, Пашка и прожил все эти годы. И вот это самое изменение, случившееся с дедом в последнюю минуту жизни, наводило потом повзрослевшего Пашку на самые серьёзные, самые неожиданные размышления. Впоследствии размышления эти привели Павла Петровича на порог храма. Прошло много лет и теперь, пытаясь припомнить, что же за слово прохрипел ему умирающий дед, он приходил к выводу, что слово это было: прости. Конечно, в том, что дед успел попросить перед смертью прощения, Павел Петрович полностью уверен не был, однако всё же очень на то надеялся.
Но всему этому ещё предстояло произойти через многие годы, а тогда, в юности... Долго ещё после этого случая Пашка Пестриков опасался, что однажды в школе или в техникуме потребуют от него написать сочинение на тему зимней рыбалки. Наверное, это была какая-то фобия. Но к счастью Пашки, столь экзотическая тема для сочинения не значилась ни в одном учебном плане.
И долго ещё вспоминалась ему Эльвирочка. Нет, не та покойница с выколотыми глазами на бледном лице и запёкшейся кровью на ляжках чуть ниже промежности. А смугленькая красавица с обворожительной улыбкой. Вспоминался румянец на девчоночьих щёчках и, конечно её хотюнчики, те самые подростковые прыщики, что не портили красоты, но добавляли её образу малюсенькую каплю некоторой вульгарности. Со временем, когда прошли годы, десятилетия, образ девчонки, его первой любви, практически стёрся из сознания Павла Пестрикова, только они и остались в памяти навсегда – эти её хотюнчики, такие манящие...
А ещё осталась у него на всю жизнь стойкая неприязнь к Дедам Морозам, так напугал его в ту далёкую ночь нечаянно дядя Петя. Ну и Снегурочек Павел Пестриков по понятной причине тоже не мог терпеть. Словосочетание же «новогодний подарок» всегда отдавалось в душе содроганием.
Впридачу развилось отвращение к прогулкам по зимнему лесу. Летом – другое дело. И побродить средь ветвистых берёз да елей, и с удочкой на озере посидеть вполне можно. Но только не зимой. Каждый раз, когда Павлу Пестрикову доводилось оказываться в тихом зимнем лесу одному, у него начиналась трясучка. Ему чудился едкий хлебно-мышино-табачный запах. Перед глазами вставало перекошенное лицо деда. Виделась мерцающая спица, торчащая из окровавленного горла. И виделся Сталин с простреленным лбом. Как на яву, чувствовал он холод спускового крючка, упруго сжимающегося под указательным пальцем, а в ушах гремело бесконечное эхо того револьверного выстрела.


ПОВЕСТЬ ОПУБЛИКОВАНА В АЛЬМАНАХЕ "ВЯТКА ЛИТЕРАТУРНАЯ" В 2026 ГОДУ.