В беспокойных снах

Северные врата

1

Я старался не смотреть в костёр. Огонь навевал плохие воспоминания. Крики. Горящая плоть.

Я расположился в руинах чего-то, что, возможно, когда-то было храмом. Единственная сохранившаяся стена, защищавшая меня от холодного южного ветра, была украшена изображением нагой женщины с большими перепончатыми крыльями за спиной и маленькими рожками на голове. Цвета, если они когда-то были, исчезли. Женщина была скорее выцарапана, чем нарисована. Волосы были длинными траншеями, исчезавшими позади крыльев и выглядывавшими с другой стороны. Груди выглядели как множество кругов, один внутри другого, с жирной точкой в центре.

Демон. Или, может быть, чей-то бог.

Остальные стены разрушены. Их остатки доставали мне до пояса, если встать.

Я привалился у одной из таких стен и старался не смотреть в костёр. Дым поднимался к небу, полному звёзд, и отлетал к северу, туда, где росла маленькая рощица голых облезлых деревьев. Их листья не лежали на земле, как в других регионах, с приходом сезона дождей. Почва была мёртвой, каменистой, и деревья давно умерли.

Какое-то движение в роще привлекло моё внимание. Я потянулся к винтовке. Стянул с неё шляпу и вернул обратно на голову. Винтовку положил на обломок стены, воспользовавшись им как опорой. Приклад упёрся в плечо. Один глаз закрыт. Сквозь мушку прицела вглядываюсь в рощицу мёртвых деревьев. Чёрное на чёрном. Небольшое создание, размером с ребёнка, медленно движется в мою сторону. Я вижу блеск глазок. Рожки торчат изо лба. Маленькие крылья за спиной. Слегка напоминает мою знакомую на стене.

Спускать курок не спешу. Вылетевшую пулю не вернёшь назад. Грохот выстрела не запихнёшь обратно в ствол. А он может привлечь ненужное внимание.

Я наблюдаю. Вроде бы создание одно. Я уже встречал таких чуть южнее. Они не всегда были агрессивны, а если нападали, то обычно стаей.

Существо двигалось вприпрыжку, словно и правда маленький ребёнок. Оно вышло из рощи и приблизилось достаточно, чтобы сполохи костра отражались красным на чёрном блестящем тельце.

Я не отрывал дула от его груди и палец лежал на курке, но я уже решил для себя, что стрелять, скорее всего, не придётся.

Оно остановилось в паре десятков метров. Смотрело прямо на меня. Строило рожицы. Открывало рот, показывая множество острых зубов с большими клыками по бокам. Издало какой-то тонкий визгливый звук с вопросительной интонацией и замерло, словно ожидая ответа.

– Проваливай, – крикнул я.

Повернуло голову набок. Потом в другую сторону. Потанцевало туда-сюда на полянке и двинулось обратно в тени мёртвых деревьев.

Я провожал его взглядом, не отрывая дула винтовки. Выстрелить и привлечь остальных громким звуком или отпустить и позволить ему привести своих друзей. В любом случае оставаться здесь на ночлег было больше небезопасно.

Я снял винтовку с разрушенной стены и закинул за спину. Взвалил на себя походный рюкзак с запасами провизии и отправился в путь.

Свернуть в сторону и обогнуть рощицу по широкой дуге или отправиться напрямик. Я пошёл прямо. Спокойно и не спеша. Держа правую руку поближе к кобуре на поясе, а левой придерживая идущий наискосок ремешок винтовки.

2

За небольшой рощицей мёртвых деревьев было маленькое заброшенное поселение. Около десятка домов с провалами окон и болтающимися на ветру распахнутыми настежь дверьми.

Посреди двух пересекающихся улиц стояла виселица. Из трёх повешенных один ожил и вяло шевелил всеми конечностями, стараясь, хоть и не слишком усердно, вырваться из своей ловушки.

В дальнем конце улицы, за виселицей, стояло высокое здание с треугольной крышей, напоминавшее церковь, но без крестов.

Я направился к нему. Шёл медленно, внимательно вглядываясь в чёрные дыры окон, прислушиваясь к звукам. Ветер дул в спину и доносил лёгкое потрескивание ветвей из мёртвой рощи. Но было что-то ещё. Едва уловимое. Словно шёпот былых времён в голове. И чувство, что за мной наблюдают. Я боролся с соблазном достать револьвер из кобуры. Нет. Я не буду поддаваться панике. Сэр Вермонт учил меня контролировать эмоции, и я почту его память, поступив именно так.

Я остановился перед зданием, похожим на церковь, и осмотрелся. Улица по-прежнему пуста. Просто ещё один заброшенный городок на равнодушной Холодной Равнине.

Я толкнул массивную дверь и заглянул внутрь. Похоже, и правда церковь. Несколько рядов длинных скамеек легко могли разместить всю деревню. Напротив входа высилась огромная икона – голая женщина с перепончатыми крыльями и рогами на голове. Краска была яркой, как будто икону нарисовали совсем недавно. Почти белая кожа, чёрные волосы, тёмно-красные крылья. Глаза как будто бы смотрят прямо на меня.

Я прошёл между рядами скамей поближе к трибуне. Спереди на ней остался след, откуда отодрали крест. Взобрался на сцену, и встал на место священника. Вдоль стен красовались остатки выбитых витражей, переливаясь цветными осколками. Поверхность высокого столика, за которым я стоял, была пуста. Не было ни традиционной библии, ни каких либо других священных текстов.

По бокам от сцены было две двери. Одна, похоже, заперта, а вторая распахнута настежь. За ней крутая лестница ведёт в темноту подвала. Я достал из бокового кармана на рюкзаке небольшой ручной фонарь. Сжал рукоятку несколько раз и лампочка загорелась тускло, освещая ступени, но не дотягиваясь до дна.

Я двинулся вниз. Фонарь в левой руке, правая на рукояти револьвера всё ещё в кобуре.

Лёгкий запах гнили и разложения доносился снизу. Ступени неприятно скрипели. К чёрту. Я достал револьвер и сжал его покрепче. Я не боялся, но если что-то притаилось в такой густой темноте, я мог и не успеть выхватить его, если понадобится.

Я спустился вниз, и запах стал сильнее. Влажно и душно. Кресты свалены в кучу вдоль стен, перемешанные с иконами. Всё это медленно гнило, но, похоже, не слишком давно.

Звон цепей впереди, в темноте. Я направил дуло револьвера перед собой. Сжал рукоятку фонарика несколько раз, но свет не стал ярче. Пошёл вперёд.

Ещё один оживший мертвец прикован к дальней стене подвала. Кажется, на нём ряса священника, истлевшая от времени, вместе с плотью мертвеца. Я намеревался пойти обратно, но мертвец заговорил.

– Убей меня.

Хриплый, слабый голос. Плоть не скрывала его зубов, высохший язык с трудом ворочался во рту. Его глаза сгнили, и я не знал, видит ли он меня.

– Что здесь произошло? – спросил я.

Голова дёрнулась, уставилась в мою сторону.

– Пожалуйста. Избавь от мучений.

– Расскажи, что здесь произошло, и я сделаю, как ты просишь.

– Всё болит. Мне плохо. Я умираю.

– Ты мёртв, дружище. Кто сделал это с тобой?

– Демон. Демон из шахт.

Его лицо не способно было выражать эмоции. Он просто смотрел на меня глазами, которые, скорей всего, не способны были видеть.

– Что случилось с посёлком?

– Я не знаю. Меня бросили здесь. Я не стал поклоняться. Прокляла.

– Женщина с иконы? С крыльями? Ты видел её?

– Нет.

Я жду, что он скажет ещё. Но он только тянет голову в мою сторону.

– Пожалуйста. Мне так больно. Эта пытка длится вечность.

Я прячу револьвер и достаю нож. С силой вонзаю его мертвецу в череп и рывком достаю обратно. Он обмякает. Я думаю, что всё кончено. Потом он говорит вновь.

– Пожалуйста. Убей меня. Избавь от мучений.

– Я не знаю, как это сделать.

– Пожалуйста.

Его голос становится слабее, словно он слишком устал.

– Пожалуйста.

Слабый шёпот в темноте.

Я ухожу. Поднимаюсь по лестнице обратно в главную залу.

Всё ещё слышу его шёпот позади.

И чувствую запах.

3

Комната напротив не заперта. Дверь открывается от лёгкого толчка, со слабым скрипом. Внутри — маленькая комнатка с одноместной кроватью и небольшим столом под окном, у дальней стены. Слева — огромный шкаф, заваленный вперемешку книгами и рукописными записями. Многие — на религиозные темы. Томик библии лежит на краю стола, поближе к кровати. Над самой кроватью висит небольшой крест.

Стол завален книжками, тетрадями, отдельными страницами и шариковыми ручками. Банка с чернилами стоит на левом краешке, чуть не падая. Ветер, задувая в разбитое окно, слегка шевелит этот ворох бумаги.

Я отодвигаю стул, снимаю рюкзак и присаживаюсь. Место в центре стола слегка расчищено, и посередине лежит тоненькая тетрадь с зелёной обложкой. Страницы внутри исписаны мелким, неровным подчерком, который очень сложно разобрать. Женщина с крыльями нарисована в углу одной из страниц. «Лилит?» написано рядом.

«25 августа.

Шахтёры рассказывают о каком-то существе в нижних туннелях. Оно не агрессивно, не нападает. Некоторые оставались с ней наедине. Говорят о великом блаженстве. Она сулит им несбыточные обещания — вернуть мёртвых, счастье и гармонию. Требует почитания. Мне тревожно.

28 августа.

Меня трясёт и сотрясает. Рядом с Питом Бульгери сидела его покойная жена, Марджери. Её оживший, истлевший труп. Она сидела в первом ряду. Сильный запах духов не мог замаскировать запах гнили, исходящий от неё. Я чувствую, что это только начало.

1 сентября.

Мёртвые возвращаются. Половина моей паствы — теперь покойники. Чета Габелсов, умершая год назад, оставившая двух детишек сиротами, вернулась. Они сидели все вместе сегодня, и дети были напуганы. Я хотел поговорить с ними после прихода, но не смог. Многие шахтёры, погибшие в шахтах, вернулись.

3 сентября.

Сегодня случился бунт. Они требуют других проповедей. Хотят поклоняться другим богам. Они не произносят её имени. Говорят: “Она”, и все понимают, о ком речь. Она требует поклонения, и они хотят поклоняться Ей. Имя Иисуса было проклято. Бог отвергнут. Я не знаю, что мне делать. Я буду сражаться за свою веру до конца. В худшем случае они убьют меня, и я воссоединюсь с господом на небесах»

На этом записи обрываются.

4

Послышался грохот из главного зала. Кто-то открыл массивную парадную дверь. Я встал, вернул рюкзак на плечи, потянулся к револьверу и оставил руку в нескольких сантиметрах над рукояткой.

Вышел не спеша. Ещё один труп стоял в проходе, сжимая в руках двуствольный дробовик. Глаза его выглядели вполне живыми — разумными и враждебными.

– Тебе здесь не рады, – прохрипел он. – Убирайся к чёрту.

Дуло дробовика смотрит вниз.

– Хорошо, – говорю я. – Что здесь произошло? Где все люди?

– Не твоё собачье дело, ублюдок.

– Я рыцарь короля, и моё дело — заботиться о его подданных.

– До нас доходили слухи, что король мёртв, и королевства больше нет. Ты хрен с горы, и тебе следует катиться дальше.

Дуло дробовика дёргается слегка, как будто он не уверен, пускать ли оружие в ход.

Я мог пристрелить его на месте, в любой момент. Я знал точно, что легко попаду с такого расстояния, и он даже не успеет сообразить, что произошло. Но я помнил священника в подвале, что пули может быть недостаточно.

– Хорошо, – сказал я. – Я уйду.

Я спустился со сцены и медленно двинулся по центральному проходу между скамей. Правая рука по-прежнему рядом с кобурой, и я пытался, чтобы она выглядела расслабленной.

Подошёл к мертвецу достаточно близко, чтобы почувствовать его гниющий запах и рассмотреть складки на серой коже и спутанные грязные волосы, обрамлявшие залысину на голове.

Он ухмылялся и, наконец-то, поднял дуло, нацелив его на меня. Этот жест был понятен — без глупостей.

– Что, если я хочу встретиться с вашей богиней? – спросил я. – Передать ей своё почтение.

– Ей не интересно. Двигай.

Снаружи, прислонившись к веранде ближайшего дома, ждало ещё трое, вооружённых шахтёрскими кирками. Дробовик смотрел мне в спину, но и моя рука была в сантиметре от рукоятки револьвера. Я справился бы, будь они людьми. Но с этими всё было не так просто. Да и чего, и вправду, я вообще здесь добиваюсь? Королевство пало, и я лишь бездомный скиталец.

Я оборачиваюсь к парню с дробовиком, открываю рот, как будто собираюсь что-то спросить, но вместо этого делаю резкий рывок вправо, одновременно отводя дуло ребром ладони влево. Звучит выстрел, левую руку обдаёт жаром от ствола, но дробь летит мимо. В следующее мгновение револьвер у меня в руке, и я стреляю мертвецу в голову. Он выпускает свой дробовик, и я подхватываю его левой рукой и отхожу назад, создавая расстояние между противником.

Парни с кирками уже идут в мою сторону, но останавливаются, когда я направляю в их сторону оба оружия.

Застреленный отводит руку ото лба, показывая лишнюю дырку и поднимающийся от неё еле заметный дымок.

– Ты за это ответишь, – хрипит он.

Он двигается в мою сторону. Я направляю в него дробовик и стреляю практически в упор. Левое плечо пронизывает боль, и оружие вылетает из руки.

Мертвецу сносит голову начисто, оставляя только обрубок шеи с торчащими оттуда костями. Он комично поднимает руки, пытаясь найти то, чего больше нет.

Я переключаю внимание на трёх его друзей, одновременно отступая подальше от безголового.

Они не спешат нападать. Смотрят на меня злобно, сжимая в руках огромные шахтёрские кирки.

– Валите отсюда, – говорю я.

Они переглядываются, а потом идут в мою сторону.

Дробовик валяется на земле, в полуметре от меня, но оба его ствола разряжены. В револьвере ещё пять патронов, но что они могут сделать против них? Нужно как-то их обездвижить.

Я целюсь в коленную чашечку тому, что идёт в центре, и промахиваюсь слегка. Пуля входит чуть выше, образуя маленькую дырочку в ноге мертвеца.

Второй выстрел бьёт в цель. Мертвец спотыкается и падает. Два его приятеля помогают ему подняться, и он продолжает ковылять в мою сторону.

Третий выстрел пробивает ему вторую коленную чашечку. Он падает вновь. Его ставят на ноги, но он падает опять.

Они продолжают наступать вдвоём, третий волочится по земле, подтягивая себя руками.

Осталось две пули в барабане и ещё один патрон в винтовке за плечом. Я бы, наверное, мог убежать — они шли довольно медленно, хотя и очень целенаправленно.

Их безголовый приятель двигался прочь, выставив руки перед собой, как при игре в жмурки.

Я прицелился в колено ещё одному, но передумал. Убрал револьвер и пошёл прочь, обратно туда, где остался гореть костёр моего лагеря.

Зомби остановились, проводили меня взглядом.

Миновав улицу с виселицей, оставив позади дома и вернувшись в мёртвый подлесок, я тоже остановился.

Двое оставшихся на ногах мертвецов прибирались после битвы. Один из них взвалил на плечи безногого приятеля, второй подобрал дробовик и взял за руку безголового. Они пошли влево, в сторону нависавшей над посёлком огромной скалы.

Я отправился обратно в лагерь.

5

Перезарядил револьвер, отдохнул немного, поспал пару часов и отправился обратно. Крался по левому краю мёртвой рощи. Город по-прежнему казался вымершим, но кто-то мог затаиться и ждать меня. Я, в любом случае, не собирался туда идти. Моей целью было отыскать спуск в шахты.

Я нашёл маленькую тропку, уходившую от города в сторону огромной, закрывающей половину неба, скалы, торчащей вертикально, словно гигантский нож, воткнувшийся в земную твердь.

Я побрёл вдоль тропы на некотором отдалении. Пытался передвигаться скрытно, но иллюзий особых не питал. Посреди голой равнины торчал, как соринка в глазу. Ночь была моим единственным укрытием, и я надеялся проникнуть в шахты до рассвета. И ещё надеялся не наткнуться на мертвецов. Мой револьвер был против них почти бесполезен, винтовка, скорее всего, тоже.

Я увидел двоих, охранявших вход, и прижался к земле. Пополз в сторону скалы и держался подальше от дороги. Кажется, меня не заметили. Прижался спиной к холодному камню. Вынул нож из сапога и боком двинулся к охранникам. Когда добрался до входа, то был у них за спинами, и они меня не видели. Я смог проникнуть внутрь, не вступая в бой. Бесшумно, словно тень, я двинулся в чрево скалы.

6

Тёмные участки перемежались с освещёнными дрожащим светом факелов. От большой, спускающейся вниз шахты, отходили отростки поменьше. Тут и там валялось шахтёрское оборудование — кирки, тачки, ящики с динамитом. Я вскрыл один такой ящик и положил несколько связок в свой ранец, на всякий случай. Может, пригодится против этих бессмертных тварей.

Я шёл не спеша, прислушиваясь к нависающей тишине. Слышал голос в одном из ответвлений, но быстро проскочил мимо, оставив его позади.

Насколько вообще глубоко могут вести эти туннели, и сколько может занять путь вниз? Часы? Дни? Я не имел ни малейшего понятия. И что потом? Убить эту крылатую королеву мёртвых и двинуться в обратный путь? Слишком просто. И слишком сложно. Пока на пути не попадалось никого, но, ближе к цели, я наверняка наткнусь на пропавших поселенцев — тех, кто вернулся из мёртвых, и тех, кто был ещё жив.

Я шёл и шёл, устав не столько от самого движения, сколько от однообразной монотонности. Участок темноты. Участок света. Неровные, бугристые стены. Затхлый, душный воздух. Чем дальше, тем становилось жарче, словно я спускался в самое чрево ада. Я практически задремал на ходу. И вдруг...

Порыв ветра. Я встрепенулся, осмотрелся и понял, что всё переменилось. Я был всё ещё в тёмном туннеле, но совершенно другом. Вместо неровных стен пещеры — аккуратно уложенный камень. Участки темноты по-прежнему перемежались с участками света, но... где я? Это не похоже на шахту. Как будто шахтёры построили настоящую крепость внутри скалы.

Новый порыв ветра откуда-то спереди. Свет факелов задрожал. Неужели я вижу свет далеко впереди? Не красное горение факела, но белый свет солнца. Совсем далеко. Лишь точка. Мне, наверное, мерещится. Я двинулся дальше.

Никаких ответвлений больше не было, и воздух стал гораздо свежее и прохладнее. Как такое могло произойти? Что за чертовщина здесь происходила? Магия дьяволицы? Лилит, кажется. Так называл её священник.

Я шёл быстрее и бодрее, чем раньше. Там действительно что-то было впереди. Белая точка расширялась, и новые порывы ветра доносили прохладу — приятную поначалу. Но температура быстро падала. Я обхватил себя руками. Никакой тёплой одежды в моём рюкзаке не было. До холодных северных краёв я планировал добраться ещё совсем не скоро.

Я шёл, трясясь от холода. Огонь факелов дрожал под порывами ледяного ветра. Белая точка превратилась в огромный, залитый светом выход. Свет был такой яркий, что я всё ещё не мог рассмотреть, что там снаружи, хотя до него и оставалось совсем ничего.

Очередной порыв ветра принёс что-то влажное и холодное, ударившее в лицо. Маленькие белые точки упали на пол и медленно таяли. Снег?

Я шагнул в светлый проход и не поверил своим глазам.

Это был балкон в сердце огромной крепости. Вокруг растянулся величественный горный кряж, поверх которого стояли бесчисленные башенки, соединённые переплетением переходов. Где-то далеко внизу виднелся проход среди гор, перегороженный стеной. Огромный каменный монолит под балконом уходил на многие километры вниз, и такой же за моей спиной тянулся вверх, растворяясь в снежной дымке облаков. Там раскинулось множество окошек. В некоторых  горел свет. Я заметил лицо в одном, но, поймав мой взгляд, оно тут же исчезло.

Коридор, из которого я вышел, продолжался с другой стороны балкона, снова ныряя в массивную внешнюю стену твердыни. Я нырнул туда и отправился дальше. Шёл бездумно, в каком-то ступоре, словно опять провалившись в полусон. Сознание блуждало, возвращало меня назад — в горящие коридоры другого замка.

Где я, чёрт возьми? Неужели это Северные Врата?

Я очнулся, оказавшись на перекрёстке. Впереди была круговая лестница, а влево и вправо уходили такие же монотонные коридоры, как тот, по которому я шёл.

Вправо? Но ведь там ничего не было, кроме стены уходящей вниз.

Я свернул направо и, пройдя немного, обнаружил бойницы по бокам. Выглянул наружу и увидел, что коридор действительно вышел из замка и висел высоко в небе. Где-то далеко внизу были пики гор. Справа можно было увидеть балкончик, который я недавно прошёл.

В бойницы задувал ветер, и падали маленькие хлопья снега. Потом окошечки исчезли, и коридор снова погрузился в полумрак, освещённый лишь тусклым светом факелов.

Коридор тянулся и тянулся, а я всё шёл и шёл. Неужели я всё ещё внутри маленького коридорчика, тянущегося посреди огромного ничто? Как такая конструкция может вообще существовать? Здравый смысл подсказывал, что такой коридор должен был развалиться и рухнуть в пропасть.

Но стены холодили руку, и я слышал тихое завывание ветра снаружи.

Я устал и хотел сделать привал. Боялся замёрзнуть на ледяном полу. Я прошёл ещё немного, но переход казался бесконечным. Я сдался. У меня был закатанный рулоном спальный мешок в рюкзаке. Может быть, его будет достаточно, чтобы немного согреться здесь.

Я перекусил кусочком холодного вяленого мяса, достал со дна рюкзака спальник, размотал и забрался внутрь.

Прохладно, но терпимо.

Я не спал всю ночь и ужасно устал. Снаружи шахты наверняка уже наступил рассвет, но какое это теперь имело значение?

Мне нужно поспать и обдумать, что делать дальше — составить картину мира и план действий.

Если это правда Северные Врата... как это вообще возможно?

Несмотря на усталость, сон долго не шёл. В голове копошились вопросы. Ветер снаружи завывал, как голодное привидение.

Я начал проваливаться в чёрный провал дремоты. Что-то рыскало в нём, искало меня, преследовало, охотилось. А я убегал — сквозь запах гари и крики мёртвых.

А потом всё исчезло.

7

Я открыл глаза и увидел небо — серую пелену туч, то выныривающих, то прячущихся в туманной дымке. Вся реальность вокруг казалась нечёткой, словно покрытой лёгким налётом.

Я не был в коридоре, в котором заснул. Вокруг меня раскинулся небольшой сад — бледно-зелёные, словно бы спящие, растения в маленьких аккуратных клумбах. Здесь не было цветов, только трава разных форм и размеров.

И ирреальная тишина.

Я начал приподниматься и заметил девушку, сидящую вдалеке, на краешке одной из клумб. Её лицо показалось мне странно знакомым.

– Элиза?

Мой шёпот казался слишком громким в эфемерной тишине сада. Она услышала, повернула голову и исчезла, словно призрак, которым, вероятно, и была.

Мои пожитки лежали рядом, прислонённые к одной из клумб, словно перенесённые кем-то в это странное похожее на сон место. Рюкзак, винтовка и покоящаяся поверх широкополая шляпа.

Я помнил другой, такой же сад. В центре королевского дворца. Там журчала вода, и было больше цветов. Вместо потолка также как и здесь было открытое небо, но ослепительного ярко-голубого цвета.

Я позавтракал ещё одним куском холодного мяса. Убрал спальник. Закинул рюкзак и винтовку за спину. Надел шляпу. И отправился дальше. Пересёк сад и вновь оказался в коридоре, которые все выглядели здесь одинаково.

Я намеревался найти дорогу вниз и выбраться из крепости. Если это правда Северные Врата, и мне удастся пройти через них и найти путь дальше...

Впрочем, загадывать не стоило. Сейчас всё, что у меня было — бесконечный лабиринт коридоров да подрагивающее свечение факелов на стенах.

Я продолжил путь.

8

Я услышал женский смех где-то впереди. Мертвенно холодный, пугающе бледный. Короткий смешок прокатился по коридорам и затих. Рука потянулась к револьверу, но я одёрнул себя.

Смех раздался вновь. Голос стал чуть выше, слегка хрипловатым. Кажется, дальше по коридору. И немного в стороне. Может быть, он ведёт меня?

А затем — плач, от которого у меня побежал холодок по спине. Совсем рядом. Чуть впереди и за стеной. И, пройдя ещё немного, я нашёл, откуда доносился звук.

Место ничуть не выделялось — каменная кладка между двух висящих на стене факелов, а за ней — тихий женский плач. Поверхность была холодной. Я попытался надавить на отдельные булыжники и неожиданно один поддался, открывая секретный проход. Рука вновь потянулась к револьверу, и почти без моего участия рукоятка легла в ладонь.

Внутри не было ни призраков, ни монстров. Чья-то комната. Одноместная кровать со сгруженным одеялом и подушкой. Стены завешаны какими-то картинами на тонкой бумаге, без рам, с надписями, которые я не мог прочитать. Лысый громила, сжимающий топор, в подземелье, несильно отличающемся от моего собственного. Парень с большим мечом на фоне огромного города причудливой формы. Асфальтовая площадка перед большим туманным лесом, одинокий парень в зелёной куртке, вглядывающийся вдаль.

В углу стоял заваленный бумагами стол. Точнее левая половина была завалена, а на правой аккуратно лежали какие-то непонятные штуки с кнопками — одна побольше, другая поменьше — и чёрный прямоугольник на подставке в углу у стены. На краю стола лежала бумажка, исписанная аккуратным почерком, на знакомом мне языке:

«Чёрт побери, ———, как ты мог так поступить? Как мог предать меня после всего, что было между нами? И с кем? С этой чёртовой дурой! И именно сейчас, когда мне и без того так плохо».

Чьё-то имя было многократно зачёркнуто.

Плач стих, как только я заметил записку. Смысл всего этого остался для меня непонятным. Комната была выдрана из другого места, из другой эпохи, перенесена сюда из руин древних городов, но без следов разложения и распада. Словно писавший эти строки только что вышел ненадолго. Не хватало лишь окон и какого-то источника света, помимо факелов, светивших из коридора замка.

Я отправился дальше, но не успел пройти и пары десятков шагов, как плач вновь раздался у меня за спиной. Я обернулся и увидел призрачную женскую фигурку, выглядывавшую из комнаты. Простые джинсы и футболка. Девичье личико, обрамлённое длинными, спускающимися за спину чёрными волосами. Она исчезла почти сразу, как я её заметил. Но плач не стих — усилился, превратился в настоящие рыдания, лившиеся нескончаемым потоком.

Они затихали по мере того, как я продолжал идти вперёд. Но необычное чувство осталось со мной, как верёвка, протянувшаяся от призрака. Бесформенные уныние и печаль. Тени стали чернее, и дрожащий свет факелов уже не мог разгонять их так хорошо. У меня хватало собственных внутренних ран, которые, казалось, никогда не заживут. Но я был уверен, что этот новый мрак исходил от неё, что это её горе я теперь несу внутри себя.

И плач так и не смолк до конца, хотя я уже и не мог слышать его.

9

Дверь в конце коридора. Странная дверь, не подходящая к этому огромному древнему замку. Покрытая простой белой эмалью, местами потрескавшейся, и с маленькой железной ручкой, отливавшей бронзой. Дверь, какую часто можно было встретить в руинах древних городов, но здесь она выглядела не к месту, из иной эпохи.

Я повернул ручку и толкнул её.

Внутри темно. Большое зеркало слева. Стены обиты кафелем. Деревянные перегородки справа. Висят чуть на возвышении над полом. Я вошёл внутрь и услышал за спиной хлопок.

Вход исчез.

На его месте было окно. Снаружи — затянутая туманом ночь и разрушенные здания.

Я достал фонарь, и его тусклый свет отразился от кафельной плитки и зеркала. Но угол был странным и, присмотревшись, я понял, что это вовсе не отражение.

Кто-то смотрел на меня с той стороны. Более молодое лицо, с более гладкой кожей, короткой аккуратной стрижкой и небольшой порослью щетины на подбородке. Он держал какой-то источник света в руке, похожий на плоский прямоугольник с маленькой лампочкой в углу.

Я потянулся рукой к зеркалу, и он повторил мой жест. Наши пальцы соприкоснулись, разделённые холодной поверхностью.

Затем всё перевернулось. Я увидел за его спиной деревянные перегородки, которых только что там не было. Он суетливо осматривался, хотя я так и стоял, не шевелясь, с рукой, прижатой к стеклу. Его губы зашевелились, но я не слышал звуков.

Я оказался в крошечной комнатке с туалетом и ванной, где только что стоял он. Дверь за мной была открыта, и я увидел залитый темнотой коридор, выходивший в ещё одну комнату, откуда струилось призрачное свечение.

Я двинулся вперёд. Дверь слева была закрыта, со следами какого-то насилия на белом дереве.

В большой комнате, в конце коридора, я обнаружил источник странного света. Большой чёрный прямоугольник с горящими белыми буквами и чем-то вроде карты в центре. Он стоял на огромном деревянном столе. Перед ним — крупное кресло странной формы, на колёсиках.

Я подошёл ближе к столу и увидел, что стрелка, нарисованная на карте, тоже двинулась. Карта изображала небольшую вытянутую комнату с тонкими линиями стен и двумя выходами в правом нижнем углу. Стрелка переместилась от края к центру комнаты — туда, где я остановился, разглядывая карту и надпись под ней.

«Стрелок завис перед экраном, разглядывая его содержимое. То самое, что ты видишь сейчас перед собой. Он подозрительно разглядывал клавиатуру и мышь. Он встречал подобные штуки раньше — в древних разрушенных городах, полных странных артефактов, чьё предназначение было утеряно в веках. И совсем недавно он видел подобные в женской спальне, где обитал тот странный плачущий призрак»

Я потянулся к прямоугольнику, полному кнопок, и нажал одну с изображением стрелки.

«Стрелок импульсивно потянулся к клавиатуре и нажал стрелку вниз. Потеряв контроль над собой, он сделал шаг назад и упал на диван»

Я рухнул на мягкую кровать, протянувшуюся вдоль стены напротив стола. Что всё это значит? Замок продолжал играть со мной странные шутки, чьё значение я не понимал.

Я услышал женский смех и повернул голову вправо. Там был ещё один коридор. Был ли он там сразу, и я его просто не заметил, или он появился только что?

В комнате, которая была с той стороны коридора, я увидел того же призрака, что и раньше: длинные чёрные волосы, простая белая футболка и джинсы. Она заливалась странным, безумным смехом, глядя на меня. Из-за спины выступили крылья, за которыми спрятались волосы, так что только кончики выглядывали снизу. На лбу появились рожки. Зрачки расширились, превратившись в чёрные дыры.

Смех как будто искажался, превращаясь из маниакального, но человеческого, во что-то зловещее, противоестественное.

Револьвер оказался в моей руке почти самостоятельно, и я выстрелил импульсивно. Девочка-демон рассеялась, словно унесённый ветром дым. От хохота остался одинокий, тоскливый плач, и, повисев немного в гремящем воздухе, исчез и он.

Я встал и пошёл в эту новую комнату, заметил, что стрелочка на экране тоже задвигалась. Сцена была описана под картой:

«Лилит рассеялась, как дым, от выстрела стрелка»

Лилит. Её настоящее имя? Так называл этого демона священник. Но она была в шахтах, и шахты, казалось, остались очень далеко позади.

Я прошёл в комнату и обнаружил, что уже был здесь. Это была та же самая спальня. Кровать была в этот раз аккуратно заправлена, а стол пуст, не считая единственной записки, лежащей посередине:

«Родители ссорятся каждый день. Это начинается на пустом месте. Из-за мелочи. Я не понимаю. Всё было так хорошо. А теперь они как будто терпеть друг друга не могут. Что происходит? Это я виновата? Я сделала что-то не так? И эти странные сны. Бесконечные коридоры. Не знаю, легче от этого или нет. Они такие яркие и живые, но я всегда боюсь, что не смогу выбраться»

Я отложил записку. Выход из комнаты никуда не исчез, но за ним теперь снова был замок. Я вышел наружу, слегка подавленный, слегка обескураженный. Стена захлопнулась за мной, словно никакого прохода никогда и не было.

Смогу ли я выбраться отсюда? Я как будто проваливался глубже и глубже в какой-то очень странный кошмар. И я даже не был уверен, что он мой.

В беспокойных снах

10

Мне снился странный сон, а когда проснулся, то даже не мог вспомнить, о чём. Осталось лишь бесформенное чувство тревоги, нагнетаемое туманными пейзажами ранней осени за окном.

Я с трудом отодрал себя от кровати и, доковыляв до кухни, включил чайник. Выдрал из кучи посуды в раковине любимую чашку, из второго ящика кухонного стола. Из вороха пакетиков, выбрал кофе и сахар. Смешал всё это и стал ждать, пока вода закипит, снова уставившись в окно.

Детская площадка, покрытая туманом. За ней — пара высоких домов, чьи верхушки я даже не мог рассмотреть отсюда, хотя в них было всего по девять этажей. Даже парк, который обычно виден между ними, сегодня скрылся в белой дымке.

Я попытался сделать глоток из кружки, забыв налить воду. Поставил её на стол, отправился в большую комнату. Ткнул кнопку компьютера, рухнул в кресло, покрутился пару раз и уставился в экран.

Слева от меня — ещё одно окно во двор. За ним — небольшое деревце и его ветви, качающиеся на ветру, время от времени легонько постукивающие в окошко.

Справа — небольшой коридорчик, ведущий в комнату повешенной. Дверь туда закрыта. Эта комната последнее время вызывала у меня непонятную тревогу. Может, с тех пор, как я стащил оттуда дискетку с надписью «My game». Дискетку! Кто вообще использует такое в наши дни? Но в её комнате я нашёл целый ворох.

Я знал про повешенную, когда снимал эту квартирку: трёхкомнатная, на первом этаже, по цене раза в два меньше, чем должна бы стоить. Я навёл справки и нашёл что-то вроде некролога на сайте местной газеты. Но, не отличаясь суеверностью, въехал, не особо раздумывая.

А потом у меня проснулся археологический интерес. Здесь повсюду были следы предыдущих жильцов. Вмятина на двери в спальне была яркой деталью. Плакаты в комнате девушки были слегка архаичными: Diablo II, Final Fantasy VII, Silent Hill II. Игры скорее из моего детства, чем из её. Стопка дискет тоже была интересной деталью. В ящике стола я нашёл её дневник — простая зелёная тетрадка, усыпанная мелким, аккуратным подчерком. Я пролистал его, но читать не стал. На одной из страниц было изображение какой-то демонессы — голой, рогатой и с крыльями.

Компьютер включился, показав мне единственный ярлычок в углу — чёрно-белую фотографию, сжатую до очень маленького разрешения. Лицо крупным планом. Возможно, лицо девушки, жившей раньше в соседней комнате. Это была игра с дискетки, и я начал её вчера, когда мне наконец-то доставили внешний дисковод.

Я постучал пальцами по столу, раздумывая, и отправился обратно на кухню — доделывать кофе и готовить бутерброды.

11

Дверь не поддавалась. Я хотел прогуляться, купить воды в середине дня, но входная дверь застряла, словно приваренная. Я тянул за ручку изо всех сил, но не мог открыть её. Стучал, но никто не слышал. Лифт приехал, и из подъезда доносились какие-то женские голоса, но меня никто не слышал.

Я пробовал стучать в окно на кухне, пытаясь привлечь внимание двух девушек, вышедших из подъезда, но ничего не произошло. Никакой реакции. Я чувствовал себя призраком.

Я прошёлся по квартире от кухни до большой комнаты. На большом экране была запущена игра: белые чёрточки карты на чёрном фоне и текст внизу. Стрелок шёл сквозь тёмные коридоры шахты, когда я отошёл от компьютера. Но что-то изменилось. Я ничего не делал, но текст поменялся — теперь он описывал каменные стены замка. Лёгкий ветерок доносился откуда-то спереди.

Двор снаружи был по-прежнему затянут туманом. Девушки скрылись из виду, и теперь он был совершенно пуст. Словно вымер.

Я вернулся к двери и подёргал ручку ещё раз. Вниз и на себя. Снова и снова. Дверь не двинулась с места, не пошевелилась. Я пнул её ногой в отчаянии, но тоже ничего. Я вспомнил ночной сон. Точнее, то ощущение нарастающей тревоги, с которым проснулся.

Я вернулся на кухню, взял сковородку из ящика и со всей силы ударил по окну.

Ничего. Ни единой трещинки.

Я решил попробовать то же самое с остальными окнами и понял, что так же не могу открыть дверь в спальню. На ней не было никакого замка, но, когда я пытался толкнуть её, дверь не открывалась.

Я вернулся в большую комнату и со всей силы ударил сковородкой по окну там. Ничего. Сковородка сделала громкое «дзинь», но стекло не реагировало. С таким же успехом можно было стучать по каменной стене.

Комната повешенной. Дверь закрыта, я приблизился к ней с опаской. Я не испытывал никакого страха перед этой комнатой когда въехал, когда разглядывал и перебирал её вещи. Но несколько дней затаённый ужас поселился внутри как дурное предзнаменование.

Аккуратно повернул ручку, дёрнул на себя. Не поддаётся. Запечатана — так же, как входная или дверь в спальню.

Я вернулся в большую комнату. Оставил сковородку на столе и упал на диван. На мне всё ещё была тонкая осенняя куртка, но я не замечал её.

Медленно и тошнотворно наплывало осознание... Чего?

Я вернулся к входной двери и подёргал ещё раз.

Такого просто не бывает. Я поворачиваю ручку, и язычок замка шевелится в замочной скважине, но дверь не двигается с места, с какой бы силой я за неё не тянул.

Я прислонился к двери спиной и сполз на коврик для обуви.

– Так просто не бывает, – произнёс я.

И неожиданно для себя рассмеялся.

– Не бывает так.

Замолк и затих.

Слышал звуки дома снаружи: гудение проводов, чьи-то очень далёкие голоса, грохот стекла в мусоропроводе. Где-то заиграла музыка, где-то залаяла собака. Мир был жив и продолжал существовать. Но я каким-то образом оказался отрезан от него.

Я застонал. Ударил локтем по двери и от боли застонал сильнее.

Хотелось плакать.

Нет. В такое невозможно поверить. Мне снится какой-то кошмар, и я вот-вот проснусь.

Двери откроются. Всё вернётся на круги своя.

Я закрыл глаза. Я слушал. Я ждал.

Я просидел так, наверно, полчаса. Потом, наконец, встал. Дёрнул ручку без особой надежды. Снял ветровку. Вернулся в большую комнату, на свой привычный стул.

Стрелок не заметил, как грубые каменные стены подземной шахты сменились аккуратной каменной кладкой замка. Он чувствовал лёгкий ветерок и видел свет где-то далеко впереди этого бесконечного туннеля.

Я нажал клавишу вперёд, и стрелок двинулся навстречу этому свету.

12

Стрелок блуждал по бесконечным лабиринтам замка. Коридоры переплетались в странных и невозможных комбинациях. Описания были довольно однообразны. Вид с балкона был описан красочно и в подробностях — все эти башенки, коридоры и величественные вершины гор вокруг. Но всё, что было после, довольно однообразно. Немногочисленные битвы с зомби слегка разбавляли рутину.

На обед были тосты с колбасой. На ужин — банка фасоли. У меня был полный ящик круп, пасты и банок с консервами, несколько пачек «доширака» О голодной смерти я пока не беспокоился. Фильтрованная вода была противной на вкус и, наверняка, не столь чистой, как из киоска за домом, но ничего не поделаешь.

Стемнело, а я всё ещё вёл Стрелка через коридоры замка. Северные Врата — так он назвал его в редкие моменты внутреннего диалога.

Когда описание мерцающих факелов вдоль аккуратных каменных стен сменилось, это сразу бросилось в глаза. Женский смех доносился откуда-то издалека.

Женский смех доносился до моих собственных ушей.

Я вскочил со стула, отошёл в дальний конец комнаты, как можно дальше от комнаты повешенной.

Это, правда, было или это всё игра моего воображения? Тихий, истерический женский смешок раздался вновь — из-за закрытой двери в конце короткого коридора.

Я стоял в темноте, вглядываясь. Ветви деревьев постукивали по окну за моей спиной. Единственным источником света были буквы на экране монитора. Смех сменился плачем — женские всхлипы и завывания. Текст на экране отразил эту перемену.

Женские всхлипы где-то далеко впереди.

Я прошёл мимо компьютера почти к самому проклятому коридору, из которого доносился этот душераздирающий женский вой. Щёлкнул выключателем на стене, но ничего не произошло. Я по-прежнему был в темноте — наедине с призраком мёртвой девушки, жившей здесь раньше. Я взял клавиатуру со стола и вернулся поближе к окну и подальше от всхлипов.

Стрелок двинулся дальше по коридору, и звуки становились громче. В конце концов, он остановился у куска стены, откуда доносился плач. Я выбрал:

– Осмотреть.

Стрелок ощупал стену, нашёл камень, который подался под его пальцами, и дверь открылась.

Я услышал это. Плач смолк, и раздался массивный грохот, как будто стена куда-то отъехала. И когда я ввёл Стрелка внутрь, из комнаты послышались шаги.

Это было каким-то безумием. Персонаж из игры стоял за этой дверью. На экране было описание комнаты, но только она выглядела чуть иначе, чем на самом деле. Стол завален тетрадями, кровать не заправлена. На стене всё те же плакаты.

Я прочитал записку на столе вместе со Стрелком — что-то про её парня и про измену. Неужели она покончила с собой из-за такой мелочи? Чёртова дура. Впрочем, там было ещё что-то о том, что это наслоилось на какие-то другие её проблемы.

Стрелок ушёл, и дверь закрылась за ним с тем же грохотом.

Он пошёл дальше, и посреди монотонных описаний стен и факелов были ещё крупицы его внутреннего монолога — о чужой тоске, которая поселилась внутри него. Чувствовал ли я тоже самое? Я чувствовал страх. Жуткие звуки из соседней комнаты. Один в темноте. Ветви стучат по окну, словно пальцы мертвецов. Туман снаружи кружится и беснуется в свете уличных фонарей, словно что-то живое и злое.

Я отложил клавиатуру и лёг на диван. Хотел успокоить сердце и уснуть. Надеялся, что утро наступит, и утром станет лучше.

Под всем этим ужасом я не чувствовал её тоску. Но я чувствовал свою. Подступающее одиночество. Обычно оно тихое. Обычно оно спокойное. Я почти наслаждаюсь им. Обычно. Но не сегодня. Я отрезан от всего мира, наедине с чем-то давно ушедшим, и тихий безумный голосок в голове посмеивается надо мной: «О-о-о-о? Неужели в этом есть что-то новое? Неужели так было не всегда?»

Один в темноте. Наедине со старыми играми и мыслями людей, которых на самом деле нет.

Этот кошмар всегда был рядом. На расстоянии вытянутой руки.

Он просто, наконец, обрёл форму.

13

На часах было девять, но ничего не изменилось. Тьма. Внутри и снаружи. Утро не наступило. Не то, которого я ждал.

Телефон как фонарик. Свет на кухне не включается, но чайник работает, освещая воду внутри в яркие цвета — от синего до красного, по мере нагревания.

Пакетики с кофе и сахаром на месте. Холодильник слепит в темноте, как фары приближающейся машины. Колбаса, сыр, масло. Сюрреалистический завтрак в кромешной тьме. Где-то загудел лифт. Где-то залаяла собака.

Я выглянул в окно. Что-то бродило там, во дворе. Кто-то вышел из подъезда, как будто не замечая монстра на детской площадке.

Я подёргал входную дверь на всякий случай, не уверенный, правда ли хочу выходить. Снаружи казалось опасно. Там бродили чудовища.

Как и всегда, — хихикнул издевательский голос в голове.

И я поморщился от колкости, как от боли.

Я вернулся назад, за компьютер. Стрелок всё ещё был в лабиринте. Всё выглядело столь запутанно и однообразно, что я не мог сказать, продвинулся ли он куда-то, пока я спал, или спокойно ждал на месте, как и положено персонажу видеоигры.

Коснулся пальцами клавиш, и стрелочка в середине экрана двинулась дальше. Часы рядом с компьютером говорили, что было утро, но вокруг меня была лишь бесконечная ночь. Я провалился в какой-то кошмар и даже не был уверен, что он мой. Дверь повешенной была по-прежнему закрытой, и у меня не было никакого желания проверять, откроется ли она.

Я шёл вперёд, ну или, по крайней мере, персонаж в игре шёл вперёд. Время от времени попадались монстры, и приходилось немного пострелять. Потратить какие-то патроны, получить какие-то назад. Получить какой-то опыт во владении огнестрельным оружием. Цифры росли, но они казались абстракцией. По большей части ничего не менялось.

Пока Стрелок не набрёл на странную дверь в конце очередного коридора. Белая потрескавшаяся эмаль и простая круглая ручка. Из другого места. Из другого мира. Ничуть не подходившая к готическому замку вокруг.

Он вошёл внутрь и оказался, судя по описанию, в общественном туалете. Кабинки справа, большое зеркало с умывальниками слева.

Раздался щелчок, от которого я чуть не упал со стула. Вскочил, пытаясь найти источник звука, и увидел тусклое свечение, доносящееся из коридора, который вёл на кухню. В его дальнем конце возле порога была ванная, и в ванной висело зеркало. И светилось.

Я пошёл к нему. Осторожно. Приглядываясь. Придерживаясь руками за стены, как будто пол может в любой момент накрениться, или вовсе исчезнуть.

Казалось, кто-то светил фонариком с той стороны. Свечение стало тусклее, как будто его отвели в сторону. Потом, когда я вошёл в ванную, снова ярче.

Стрелок стоял по другую сторону зеркала, с ручным фонариком в руке. Неряшливая, взлохмаченная причёска, небольшая бородка, на голове шляпа, а за спиной большой рюкзак и винтовка. Лицо было испещрено морщинами, словно прорезанными ветром каньонами. Глаза — внимательные и серьёзные. Рукоятка большого револьвера торчит на поясе, и правая рука где-то рядом с ней. Потом она поднимается. Тянется к зеркалу. Я повторяю его жест. Наши пальцы касаются сквозь тонкую холодную поверхность.

А потом мы неожиданно меняемся местами. Стрелок стоит посреди моей ванной. А я?

Он осмотрелся, посветил фонариком на меня, повернулся и медленно пошёл в сторону большой комнаты. Винтовка на спине, револьвер покачивается на поясе. Он казался совершенно неуместным в моей простой квартирке.

А где же я? И как мне вернуться? Там, где была дверь в подземелье на карте, теперь было окно. За окном, посреди темноты и хищных клубов тумана, высятся коробки домов. Кажется, что-то движется где-то там, далеко, в этом тумане — за рощей деревьев и за маленькой оградкой.

Напротив окна была дверь с простой круглой латунной ручкой, казавшаяся странно знакомой.

Я открыл её и оказался в длинном тёмном коридоре. Я не брал с собой телефон, но сейчас он лежал в кармане. Связи не было, но его можно было использовать как фонарик. Свечение тусклое и едва пробивает темноту на пару метров передо мной.

Здесь нет окон, но двери с обеих сторон. Простые деревянные, с номером на каждой и такой же простой круглой ручкой, как и на двери туалета.

И всё это вновь кажется знакомым. Далёкое детство. Начальная школа. Я дёргаю одну из дверей, но та оказывается закрыта.

Разочарование.

И облегчение.

Это была моя начальная школа. И это был уровень из видеоигры. Всё вокруг превратилось в ночной кошмар. Запертая дверь, неработающий свет, всхлипы из соседней комнаты — всё это поблёкло рядом с тем, что происходило сейчас. Я внутри. На своих двоих проверяю двери, за каждой из которых может таиться неведомый ужас.

Я прошёлся по коридору, решив для начала просто осмотреться. В центре был столик вахтёра. Напротив — пологая лестница вниз, которая, наверное, вела из здания. В темноту, с клубящимся туманом и чудовищами. Рядом со столиком висела карта. И красный квадрат, от взгляда на который у меня шевелилось странное чувство в голове.

Это ведь всё ещё игра? Её игра?

Я осмотрел карту. Один длинный коридор с кучей кабинетов по бокам. Туалет в одном его конце. Лестница наверх посередине. И что-то странное с другой. Там был нарисован коридор, уходящий в никуда. Выход?

Я пошёл дальше, освещая себе путь телефоном, намереваясь выяснить, что это за странный проход на карте.

Я остановился, услышав всхлипы в одном из кабинетов. Как будто плакал ребёнок. По законам жанра нужно идти туда, где страшно. Но сначала я всё-таки хотел добраться до конца коридора и узнать, что там.

Рядом с простенькими белыми дверками кабинетов эта казалась огромной. Массивная, дубовая, с деревянной ручкой и большой замочной скважиной. Я попытался открыть, но дверь не поддалась. Видимо, нужно найти, что вставить в эту скважину. Я попытался заглянуть в неё, но там была темнота, и фонарик был слишком слаб, чтобы пронзить её.

Я вернулся к кабинету, где плакал ребёнок. Глубоко вздохнул, повернул ручку и вошёл внутрь.

Повешенная

14

Я чувствовала всё. Как воздух покидает лёгкие, как горло борется хотя бы за единственный вздох и не может получить его. В последний момент я боролась. Боролась изо всех сил, чтобы не умереть. Вся апатия и вялость исчезли, и наступило отчаяние иного рода. Что я наделала? Как я могла? Я хочу жить. Как я могла даже подумать о том, чтобы поставить точку здесь? Так рано. Когда вся жизнь ещё должна быть впереди.

Но тело перестало дёргаться, обмякло, и я осталась висеть под потолком. Я всё видела. Видела ужас родителей, когда они вернулись. Крик матери, казалось, сотряс весь дом, впитался в стены и до сих пор его отголоски можно услышать в ветреную ночь.

Видела, как моё тело снимают с потолка и укладывают на мой старый диван. Его осматривают какие-то люди в полицейской форме, уносят под всхлипы матери.

Не было никакого света в конце туннеля. Не было ни рая, ни ада. Моя маленькая комната стала моим личным адом. Стала? Она была им всегда.

Я видела, как последние крупицы нашей семьи распадаются. В конце концов, родители съехали, и квартира какое-то время пустовала. Я осталась одна. Продолжала висеть под потолком. Иногда приходили слёзы — о том, что было, и о том, что есть. Я вспоминала крепость. Сны о ней приходили ко мне последние месяцы — такие яркие, такие чёткие. Я надеялась оказаться там после смерти. Но я осталась здесь — заперта в крепости моих собственных страданий.

Мне было скучно. Мне было грустно. Мне было тоскливо. Мать навела в комнате порядок перед тем, как они съехали. Кровать была застелена, на столе ничего не валялось. Дискеты были сложены аккуратно в коробочку на краю стола. Большинство из них были пусты. Я купила целую пачку, но использовала всего одну. Она лежала где-то в середине этой пачки с надписью «Моя игра». И, вполне возможно, была проклята. В этой игре была часть моей души. Я чувствовала связь с ней. Этот бесполезный кусок пластика был моим наследием, и я была почти уверена, что его никто никогда не найдёт.

Дни шли и шли. Я начинала забываться. Я была здесь и в то же время где-то далеко. Сны начали возвращаться. И вместе с ними крепость. Мост между мирами начал восстанавливаться.

15

Я словно бы попал в другое место, или другое время. В окна светил мягкий свет райских, тёплых оттенков. В воздухе висел детский гомон и суета, слегка приглушённые, словно звуки далёкого праздника. Кабинет был по-прежнему пуст, но было странное чувство, что он опустел только что. Как будто на полу всё ещё следы ног, а парты ещё хранят отголоски человеческого тепла.

Рисунок на доске бросался в глаза. Девочка в окружении других детей. На каждом лице маленькая улыбка. Кто это? Она? Повешенная? Я коснулся рисунка пальцами. Он был чуть тёплый. В открытое окно с улицы доносился приятный майский запах. Запах цветущих деревьев, бегущих ручьёв. Запах последнего дня в школе перед долгими каникулами.

Я тоже был здесь. Я помнил это место. И это время. Но я не был в окружении детей. Я обычно был один. Когда все разбегались, я иногда оставался в одиночестве, рисовал что-нибудь в тетради, смотрел в окно.

Я прошёл за заднюю парту — ту, что стояла у окна — отодвинул маленький школьный стульчик и уселся на него, наклонившись вперёд.

Мы все вспоминаем детство с радостью, но я помню, что была и тоска. Я не умел заводить друзей. Я всегда был один, и в те далёкие годы это чувство угнетало. Я чувствовал себя не таким. Неправильным. Неполным.

Годы спустя это чувство одиночества въелось. Стало привычным. Естественным. Я не исправился. Я просто привык.

И, смотря на доску, на девочку в окружении друзей, я почти завидовал. Был ли этот рисунок правдив? Если да, то, как она могла? Как она могла, имея всё, отнять свою собственную жизнь? Где что-то пошло не так?

Застывшее время пошло в ускоренном темпе. Тёплый вечерний свет начал меняться, превращаясь в яркое алое свечение заходящего солнца, потом — в бледные весенние сумерки. Вместе с тем рисунок на доске стал исчезать. Нет, не весь рисунок — только девочка в центре. Мел словно испарялся с доски, пока не осталось только пустое место, окружённое другими детьми. Они по-прежнему смеялись, но её больше с ними не было. Что это значит? Она умерла, а они остались одни?

Солнце совсем село, и кабинет теперь освещал лишь свет яркой ночной луны. Звуки замолкали постепенно, пока не исчезли совсем. Наступила тишина. Кабинет наполнился призраками. Они сидели за каждой партой, озирались на меня с любопытством, как будто я был здесь лишний. Угрозы от них не исходило, но их мёртвые детские лица были видением из ночного кошмара.

На парте передо мной я увидел детские ручки, рисующие что-то в тетради. Я вскочил со стула, съёжившись, словно коснулся чего-то противного. Ребёнок, рисовавший в тетради, даже не посмотрел на меня. Такой серьёзный и сосредоточенный.

Я посмотрел через море призрачных детей к выходу и заметил там девочку-подростка, гораздо старше всех остальных. Она осматривала кабинет, словно прощаясь с ним, готовая покинуть его навсегда.

Дети отвернулись от меня, повернув головы к ней. Она улыбнулась им печально, помахала рукой и выскользнула наружу.

Призраки остались. Сидели какое-то время, смотря на то место, где она только что стояла, пока не начали тоже исчезать. Один за другим они растворялись в лунном сиянии, пока не остался последний — одинокий ребёнок, рисовавший что-то в своей тетради. Не спешивший никуда, потому, что ему некуда спешить. Его никто не ждёт. Его учили полагаться на себя. Быть самостоятельным. И он неплохо справлялся — если не считать дыры, которая росла внутри. Дыры одиночества, которая так никогда и не исчезнет.

Я прошёл в угол кабинета, упёрся головой в стену, повернулся к ней спиной и сполз вниз. Когда я смотрел на этого мальчика, у меня подступал ком к горлу. Мне не было жалко его. Он ещё надеется. Он ещё не знает, как всё будет. Он лишь маленький корешок, который когда-нибудь вырастет в это жуткое сухое дерево, которым был я.

Я не заметил, как заплакал. Пытался перестать. Это было недостойно. Нужно быть сильным. Самодостаточным.

Ребёнок, наконец, заметил меня. Он встал со своего стула и подошёл. Посмотрел сверху вниз, потом молча, протянул свой рисунок и тоже исчез.

Человек в широкополой шляпе на фоне огромного замка. Большая треугольная крыша в центре и несколько маленьких, поменьше, вокруг. Маленькие точки, наверное, символизировали снег.

Рисовал ли я, правда, что-то такое в детстве, или всё просто перемешалось в этом месте? Была ли эта крепость каким-то связующим звеном между нами? Я не мог вспомнить. Как ни старался — не мог. Она казалась чем-то новым, чем-то незнакомым. И в то же время…

Я не заметил, как начал проваливаться куда-то постепенно. Воспоминания измотали меня. Я хотел уснуть. Забыться. Провалиться в благостное небытие.

И оно пришло.

16

Я очнулся на своём диване, в комнате, залитой тусклым осенним светом. Было удивительно тихо, как после бури. Было ощущение, что кошмар закончился.

Я приподнялся. Дверь в её комнату была по-прежнему закрыта.

Потом она открылась резко, и девочка стояла на пороге.

– Ма-а-ам?

Она прошла в мою комнату и остановилась, выглядывая в другой коридор.

Бум! Звук удара. Девочка закричала, вернулась к себе и с грохотом захлопнула дверь.

Я встал, пошёл туда, где она стояла, и с опаской посмотрел, куда она смотрела. Ничего. Пустой коридор, порог, ванная.

Прошёл дальше, остановился у спальни. Дверь закрыта, и во вмятине на стене что-то красное. Из-за двери едва слышно доносились голоса. Слов не разобрать, но было похоже на ссору. Говорили быстро и неровно. Одно слово я разобрал:

– Хватит!

Резко. С яростью. С ненавистью.

Я отпрянул, подёргал входную дверь, но нет — я по-прежнему был заперт здесь.

Кофе и бутерброды на кухне. Сквозь стену я всё ещё слышал их ругань. Мне было не по себе. Мои родители тоже ссорились так иногда, но редко. Я знал, как чувствует себя ребёнок в такой ситуации: старается не шуметь, затаиться, спрятаться. Быть мышкой и забиться в свою норку, надеясь, что они выйдут и всё закончится. Боясь, что они выйдут — и это море гнева разольётся вокруг, утопит и тебя.

Чайник казался слишком громким. Он не заглушал голоса, но я боялся, что они услышат. Придут за мной.

Я взял кофе и бутерброды и ретировался в свою комнату, стараясь поскорее проскочить мимо спальни.

– Маленькая дрянь! – услышал я изнутри, и сердце сжалось.

Это я во всём виновата. Это всё из-за меня.

Я прошла большую комнату и, сквозь ещё один маленький коридор, нырнула в свою. Поставила кофе на стол, разгребла немного места среди тетрадей и бумаг и поставила туда же бутерброды. Попыталась поесть, но кусок не лез в горло. Сделала глоток кофе и вдруг расплакалась. Сидела на стуле, прижав коленки к груди, и не могла справиться с рыданиями. Что я такого сделала? Почему они вдруг стали ненавидеть друг друга? Их злые крики доносились и досюда. Сквозь три закрытых двери я слышала злой, быстрый поток их речи. Низкий голос отца, иногда переходивший на крик, и высокий — матери, срывавшийся на противный визг.

Я ненавидела их. В тот момент я по-настоящему их ненавидела. И себя. Я хотела, чтобы меня здесь не было. Не стало. Мысли о люстре под потолком. О проводе, который мог послужить верёвкой. О лёгком выходе. О бегстве. О-о-о! Эти мысли посещали меня давно — пугающие и заманчивые. Но сейчас? Сейчас я была слишком напугана, чтобы делать такое. Что, если они зайдут? Что, если они увидят?

Даже мысли в голове казались слишком громкими. Они услышат и придут за мной.

Я не заметил, как голоса смолкли. Бутерброды и кофе стояли передо мной на пустом столе, нетронутые. Всхлипы всё ещё были здесь. Она сидела на кровати в углу, поджав колени к груди, обхватив себя руками, и плакала. Мне хотелось обнять её. Утешить. Сказать, что я всё понимаю. Что это не её вина. Что всё будет хорошо. Сладкая ложь. Провод свисал с потолка, на котором раньше висела люстра. Напоминание, что ничего не будет хорошо.

Я забрал еду и вернулся к себе, оставив её одну.

17

Элиза перевоплотилась. Её нежная розовая кожа превратилась в огненно-красную. Платье исчезло, вместо него был тонкий панцирь того же оттенка. За спиной нетерпеливо подёргивался тонкий дьявольский хвост. Волосы стали толстыми, как змеи, и шевелились слегка, как будто сами по себе. Была ли это вообще Элиза, или дьяволица давно подменила её, спрятав куда-то мою возлюбленную.

О-о-о-о, это была она.

– Джонни, дорогой, вот и ты. Я так ждала тебя. Ты ведь присоединишься к нам?

Она двигалась, как Элиза, слегка пританцовывая, она говорила, как Элиза. В глазах горел её вечный огонёк возбуждения.

– Джонни, я так ждала тебя. Посмотри, что они сделали со мной. Я чувствую себя так хорошо, но я не уверена, что ты по-прежнему будешь любить меня такой.

Она развела руками, демонстрируя своё новое демоническое тело.

Король пошевелился на троне позади своей дочери.

– Джон!

Он выглядел человеком, но что-то было не так и с ним. Он словно сделался больше, раздался в плечах. Он больше не выглядел стариком на пороге смерти.

– Джон, – повторил он. – Ты как сын мне, и я надеюсь, что ты поймёшь.

– Пойму что?

Когда он встал с трона, то возвышался надо мной, как гигант. Его глаза горели огнём. Руки казались двумя молотами. Он сделал шаг вперёд, и я выстрелил в него.

Грохот выстрела разбудил меня. Вокруг — всё те же стены коридора. Я отогнал видение из прошлого. Оно не хотело уходить. Я даже не добрался до самого жуткого во сне. Того момента, который продолжал преследовать меня. Их мёртвые тела, снова ставшие нормальными, с расплывающимися лужами крови, нашпигованные моими пулями. Элиза... Как я хочу вернуть всё назад. Сделать по-другому. Найти другой путь.

Я встал, закинул рюкзак за плечи. Винтовка и шляпа. Револьвер на поясе. И отправился вперёд. Не успел пройти и нескольких метров, как увидел — впереди снова появилась она. Лилит. Девочка-призрак. В простых джинсах и футболке. Она преследовала меня уже несколько дней. Появлялась впереди и исчезала. Иногда начинала пританцовывать немного, как Элиза. Никаких рогов и крыльев. Простой ребёнок, непонятно, что хотевший от меня.

Она стояла впереди, и я тоже остановился.

– Эй, – крикнул я.

Она не реагировала. Она смотрела на меня, но как будто сквозь меня.

– Что ты хочешь?

Нет ответа.

Я сдвинулся с места, и она исчезла.

18

Мне снова снился сон. Элиза — с растекающимся красным пятном вокруг груди. Дымящийся револьвер в моей руке. Был ли другой путь? Я не знаю. Демоны уже раздирали город. Король предал своё королевство. У меня не было выбора. Даже если в конце это ничего не изменило. Крики и огонь. Запах горящей плоти. Но её окровавленное платье всё равно отпечаталось во мне сильнее всего. Весь город мог идти к чертям. Я хотел спасти только её. Как бы эгоистично это ни было.

Когда я очнулся, то снова увидел призрака. Только в этот раз она сидела прямо напротив меня. Смотрела на меня. Видела меня.

– Привет, – сказала она.

Я приподнялся, прислонившись спиной к стене напротив неё.

– Что?..

Я не знал, что сказать. Я слишком долго провёл в дороге. Слишком мало людей встречал. Я отвык говорить. И тем более не знал, что сказать ей.

– Я часто вижу тебя во сне, – сказала она.

– Во сне?

– Это ведь сон, – она обвела руками всё вокруг.

– Сон?

Я не понимал, о чём она говорит.

– Для тебя это сон? – спросил я.

– Ну да. Ты мне снишься. Но я не знаю, кто ты.

Всё это казалось таким странным. От неё исходило лёгкое свечение, и я мог видеть сквозь неё, но она сидела и разговаривала со мной. Так просто. И столь необычно.

– Я — Джон Грэм, рыцарь Южного Королевства, – представился я. – Ну, или, по крайней мере, был им несколько лет назад.

Это прозвучало глупо. Неуместно в новом мире. Королевства нет. Король мёртв.

– Теперь я просто бродяга. Шёл на север. Хотел пересечь горы. Но теперь я здесь. Не знаю, как попал сюда.

– Может быть, ты тоже спишь?

– Нет. Думаю, это невозможно. Я набрёл на небольшой шахтёрский городок и...

Я вспомнил про Лилит и... Это ведь была она? В той комнате за зеркалом, я видел эту девочку в образе Лилит. Что-то не сходится. Круг замкнулся.

– Как тебя зовут? – спросил я.

– Юлия.

– Какое необычное имя.

Она пожала плечами.

– Обычное. У нас обычное.

– Откуда ты?

Она отвела глаза, как будто вопрос был ей неприятен.

– Неважно. Там, откуда я, нет никакого Южного Королевства, – потом она заулыбалась, как будто ей пришло в голову что-то смешное. – Я из Восточного Королевства. Ну, или из восточноевропейского. Не знаю, как правильно.

Я задумчиво кивнул, не совсем понимая, о чём она. Может быть, надо спросить её прямо — Лилит она или нет. Но это казалось рискованным. И к тому же, стоило мне попытаться заговорить вновь, как она вдруг исчезла.

Я продолжил путь. Я уже перестал понимать, куда я иду. Всё место казалось нереальным, словно оживший кошмар. Никто не мог построить такой замок — с километрами коридоров, ведущих в никуда, без дверей и комнат. У него не было смысла.

Ночью, хотя время здесь тоже потеряло смысл, я снова видел Элизу. Она была в своей демонической форме, но мы были вместе. Лежали в постели, любуясь друг другом. Я привыкал к её новым, гротескным чертам. Её голос почти не изменился. Может быть, стал чуточку ниже. И почти тот же смех. Глаза были немного странными — как будто отливали огнём, но сверкали, как и раньше. И улыбка, которая появлялась сама по себе, всегда искренняя и щедрая, так подходившая к её горящим глазам. Я хотел её прежнюю, но во сне готов был принять её и такую.

Я проснулся со странным чувством... надежды?

Девочка снова была здесь.

– Привет, – сказала она.

Она выглядела беззаботной, но это казалось слегка наигранным. Словно она прячет что-то.

– Расскажи мне о себе, – сказала она.

– Что?

– Про свой мир. Про своё королевство. Про это место.

– Почему?

– Мне интересно.

Я задумался, не понимая, зачем ей это.

– Если ты расскажешь мне о себе, – сказал я.

Она помрачнела. Когда она заговорила, голос её звучал по-другому — серьёзнее.

– Ладно. Но ты первый.

– Королевство пало. Нет, это не начало. Откуда мне начать?

– Откуда хочешь. Можешь начать с середины.

– Тогда я начну с конца. С того, как я попал сюда.

– Хорошо.

– Я остановился в руинах древнего храма перед входом в ущелье и перед мёртвой рощей...

Я говорил, а она слушала. Я описал ей дьяволицу, нарисованную на сохранившейся стене моего убежища, но она не отреагировала. Я говорил про посёлок и мёртвого священника. Я говорил долго и был сам удивлён, как легко льются слова.

Когда я заговорил про то, что видел в замке, про её комнату и про записку — вот тогда она встрепенулась. Вот тогда она удивилась.

– Это просто дурацкий сон, – пробормотала она.

Я закончил нашей с ней встречей. Когда я замолчал, то почувствовал какое-то странное тепло внутри. Говорить отчего-то было приятно. Делиться тем, что скопилось внутри. Захотелось рассказать о том, что было раньше. Об Элизе, о рыцарях, о Южном Королевстве и его тёплых ночах.

– Это просто дурацкий сон, – снова сказала она.

И когда я хотел попросить её рассказать свою историю, она просто исчезла.

19

Я читал, как стрелок встретился с повешенной на экране перед собой. В центре была лишь стрелочка внутри бесконечного коридора, но в тексте было описание этой встречи и варианты. Я выбрал рассказать ей свою историю — историю стрелка, точнее. Выбрал упомянуть про записку и прочитал про её реакцию. Она удивилась. Конечно же, на самом деле всё это была её игра. Она создала всё это. Но её альтер-эго удивилось, узнав про её собственную комнату в её собственной игре.

Когда она исчезла, я двинул стрелочку влево, и коридор вскоре превратился в развилку, а потом и вовсе — в лабиринт. Мы сражались с зомби, призраками и ожившими рыцарскими доспехами, прокачивая наш навык стрельбы и собирая выпадавшие из них патроны. Патронов не хватало, так что нам пришлось также перейти на щит и меч и прокачать немножко владение ими. На крайний случай у нас была пара заклинаний. На специальных алтарях стрелок научился колдовать лечение и огненный шар. Пользовались мы этим редко, так что получалось это не очень — было мало маны, заклинания наносили мало урона, восстанавливали мало здоровья, а иногда и вовсе не работали. Благо в рюкзаке было много лечебных зелий, дававших гарантированный результат.

За окном висела обычная серая дымка. Входная дверь не открывалась. Колбаса закончилась, и я ел консервы из банки, запивая сладким чаем. Призраки смолкли, и в квартире стояла тишина. Никакой больше ругани и слёз. Я слышал внешний мир время от времени — гудение лифта, пролетевший над домом самолёт, — но мне как-то трудно было поверить в его существование. Туман так и не рассеялся, и из окна я не видел ничего дальше детской площадки во дворе. Если приглядеться, то казалось, можно было заметить какое-то шевеление скрытое белой дымкой. Но я не мог разглядеть ничего конкретного, и не был уверен, не мерещится ли мне. Второй день я не видел людей. Лифты ездили, но из подъезда никто не выходил.

Время от времени стрелок находил лестницу вниз. Но всё, что было за ней — очередная порция лабиринта. Не было никакого счётчика, показывающего, где мы, сколько прошли или сколько осталось. Всё это могло длиться бесконечно. Пока у меня не кончится еда, и я не умру с голоду.

Серый день сменился серым вечером, а я так и продолжал жать кнопки, гоняя стрелку по экрану да биться с монстрами. Иногда стрелок натыкался на что-то вроде босса, но большинство из них были довольно лёгкими. Смерть отбрасывала героя к началу этажа, стены менялись, лабиринт перемешивался, по коридорам начинали бродить другие монстры и боссы.

Игра была примитивной, но я бы не сказал скучной. Иногда я откидывался на спинку стула, закрывал глаза и понимал, насколько нелепой была моя ситуация. Призраки заперли меня в собственном доме и заставили проходить их дурацкую игру. Ничего нелепее и придумать было нельзя. Я вставал, шёл к порогу, дёргал снова входную дверь и убеждался, что всё это безумие было реальным.

После очередной лестницы стрелок оказался на открытом пространстве, вместо очередного лабиринта из коридоров.

Он вышел из небольшой современной девятиэтажки, оказавшись на покрытой туманом детской площадке. Стояла прохладная влажная ночь и его борода покрылась лёгким налётом.

Рука невольно потянулась к револьверу. Из тумана вокруг выглядывали коробки домов. Место напоминало разрушенные города, которых он посетил немало в своём путешествии на север, но архитектура была немного другая — более простая, утилитарная, подавляющая. И город, судя по всему, был цел.

Ему не нравился туман. Он казался живым, находился всё время в движении, перекатывался, переливался. И что-то было внутри него. Что-то следило из темноты.

Джон двинулся к центру двора. Обернулся на небольшой дом, из которого вышел. Он был усеян окнами, большинство из них были темны и безжизненны. Лёгкое, едва заметное свечение раздавалось из окошка на первом этаже. Он прошёлся по двору, вдоль дома, в сторону этого окна.

Я видел его. Правая рука висит возле кобуры, кажется, готовая в любой момент выхватить оружие. Тень от шляпы закрывала лицо, была видна лишь свалявшаяся борода, покрытая лёгким светлым налётом росы. Винтовка за спиной и огромный рюкзак. Он застыл на месте, глаза уставились в направлении бойлерной в правом конце двора.

Я взял клавиатуру со стола и поставил её на подоконник. Нажал стрелку вниз, и стрелок повернулся в мою сторону. Движения — слишком резкие, как будто у робота. Что-то неестественное было во всём этом. Он двигался совсем не так, как когда я видел его в зеркале. И совсем не такое ощущение создавалось от описаний в игре.

Нажал стрелку вверх — и он повернулся по направлению к туману.

Что-то было там. Что-то, чью форму было сложно определить. И оно приближалось. Шевелило своими мохнатыми лапками, спрятанными белой дымкой. Винтовка была в руке, приклад упирается в плечо. Больший калибр казался уместнее для того, что таилось там.

Одна из лап медленно высунулась, подтягивая тушу чудовища. Джон хотел бы назвать это пауком, но это было слишком слабое описание. Слишком много лап. Слишком много глаз. Слишком много зубов, ощерившихся в злобном оскале. Он выстрелил, целясь в один из множества глаз чудовища.

Гром винтовки прокатился по двору, словно хлопок фейерверка, слегка приглушённый окном. Чудовище получило урон, но, глядя на выглядывающую из тумана мерзость, было сложно поверить в это. Глаз лопнул, но на его месте тут же появилось несколько новых.

Чудовище подняло вверх одну из своих волосатых лап и сделало резкий рубящий удар. В последний момент стрелок успел увернуться. Передёрнул затвор, отправляя ещё одну пулю в ствол, прицелился и выстрелил снова. Лопнул ещё один глаз чудовища, но Джон не был уверен, была ли от этого какая-то польза.

Несмотря на то, что я видел, как стрелок увернулся, на экране компьютера он получил урон от этого удара. Значимый урон. Я заставил его выпить зелье, что никак не отразилось в реальном мире. Это было не тем, что я ожидал, но стоит ли удивляться этому? Есть ли во всём этом вообще какой-то смысл?

Вновь лапа чудовища взмыла в воздух. Слишком медленная и неуклюжая. Он снова смог увернуться. Приклад к плечу — выстрел. Глаз лопнул, сменившись несколькими поменьше. Чудовище заревело. Странный звук — как будто несколько глоток гудят в унисон, но все немного по-разному, немного искажённо. Это не было похоже на звук боли, скорее — раздражения.

Я выстрелил вновь, и стрелок выстрелил тоже — за окном. Его позиция на экране совпадала примерно с местоположением во дворе. Изображения монстра не было, лишь описание и имя — «Многоглаз». Его шкала жизней была на две трети полной. Его удары заставляли меня использовать зелья после каждой атаки.

Приклад к плечу — выстрел. Чудовище подняло в воздух сразу несколько щупалец, вновь издав своё сердитое, многогортанное рычание. Джон сделал рывок в сторону, уворачиваясь от одного из них, но чуть не попал под другое.

Он оказался рядом с кирпичной коробкой в правой части двора. Перепрыгнув через одно из щупалец, он спрятался за ней, прислонился спиной к холодному камню и принялся перезаряжать винтовку. Что-то гудело и вибрировало за спиной, но сейчас это было неважно. Патроны для винтовки лежали в одном из кармашков ранца. Ему пришлось снять его и опустить на землю, чтобы добраться до них.

Он чувствовал, как дрожала земля. Видел краем глаза, как щупальца, врезаясь в землю, подтягивают чудовище ближе к нему. Что это за тварь? Откуда она взялась? Все эти вопросы копошились внутри, но их следовало задвинуть подальше. Всё, что сейчас важно, — засунуть чёртовы патроны в чёртову винтовку. Пальцы не дрожали. О нет. Он был спокоен. Чувствовал ледяной металл патронов, шершавую деревянную поверхность винтовки, чувствовал, как нос втягивает холодный воздух. Он не боялся. Не боялся, потому что не разрешал себе бояться.

Щупальца снова врезались в землю с противным грохотом. Тварь подтянула себя, и Джон увидел её выглядывающую из-за угла каменной коробки — мириады глаз уставились на него. Приклад к плечу — выстрел. Глаз лопнул и сменился новыми. Всё это бесполезно.

Монстр приблизился к дому. Я слегка отпрянул от окна. На экране компьютера шкала его жизни подходила к концу, но чудовище на улице вовсе не выглядело умирающим. Я продолжал стрелять из винтовки — и то же самое делал стрелок на улице, пропуская те моменты, когда в игре я пил зелья, восстанавливая нанесённый монстром урон. Последний выстрел снял остатки шкалы здоровья чудовища, но в реальности у него всего лишь лопнул ещё один глаз. От его рычания тряслись окна. Оно подтягивало себя ближе к стрелку, когда тот снова свернул за угол бойлерной.

Джон стащил рюкзак и собирался опять перезаряжать винтовку, когда вспомнил о кое-чём помощнее. Красные трубки динамита лежали внутри его сумки, завёрнутые тканью. Он развернул их осторожно и не спеша, в то время как воздух сотряс очередной искажённый рык приближающегося монстра. Он нашёл в ранце верёвку, связал вместе все три шашки, которые у него были. Достал огниво из бокового кармана и выглянул за угол. Чудище было близко, но недостаточно близко. Он вернул рюкзак с винтовкой за спину и принялся ждать, пока мерзкая туша подтягивала себя мохнатыми лапками ближе к нему. Она видела его. Её глазки — маленькие и большие — поворачивались в сторону Джона, когда он выглядывал из-за угла.

Динамит в одной руке, огниво — в другой. Он намеревался закинуть всю связку прямо в пасть монстру. Уж этого точно должно хватить.

Он ждал, пока земля тряслась, и воздух сотрясался от неестественного, искажённого рёва. Лапа показалась из-за угла, пытаясь втянуть своего владельца в тесное пространство между домом и каменным зданием, к которому прижимался Джон.

Он ждал. Выглядывал из-за угла, встречаясь взглядом с тысячью глаз, в каждом из которых горели ненависть и желание сожрать его. Туша подтянулась ближе. Он чувствовал исходящую от неё вонь. Он видел мириады зубов в приоткрытой пасти — переливающихся, словно волны.

Он дал туше приблизиться ещё немного. Когда запах стал невыносим, а чудовищная пасть монстра была опасно близка, он чиркнул фитилём по огниву и швырнул динамит в это огромное море зубов. Связка красных палочек исчезла там, как брошенный в воду камень. Джон побежал вдоль края здания, подальше от твари, ожидая и надеясь, что вот-вот прогремит взрыв. Он успел увидеть выглядывающие из-за угла здания глаза. А потом они разлетелись, словно сорванные ветром с дерева яблоки. Был грохот, был жар, и была ослепительная вспышка. Чудовище разорвало. Его ошмётки разлетелись во все стороны, словно осколки шрапнели, чудом не задев Джона. Его плоть забрызгала дом, потёки жидкости неопределённого цвета скатывались по серому фасаду.

Он тяжело дышал. Его била дрожь. Весь ужас, который он засунул подальше во время сражения, всплыл наружу, и он издал вопль, способный соперничать с грохотом взрыва.

Что это была за тварь? Он повидал немало чудовищ, защищая Южное королевство от демонов с севера, но это было что-то особенное. Чья извращённая фантазия могла породить такое?

Он опустился на землю, на холодный камень. Мерзкий запах наполнил воздух. Джон посматривал на останки твари, всерьёз опасаясь, что они оживут, снова поползут в его сторону. Он не чувствовал победы. Лишь близость смерти, чудом прошедшей мимо.

Где он, чёрт возьми? Что это вообще за место? Куда выплюнула его крепость?

Туман продолжал клубиться, и там, в этой дымке, вполне могло ждать что-то ещё.

Нужно убираться отсюда. Нужно искать выход. Он заставил себя подняться на ноги, хотя его всё ещё трясло. Винтовка и рюкзак за спиной, револьвер на поясе, привычная шляпа на голове. Он будет в порядке. Он справится. Нужно идти дальше.

20

Последний хлопок был гораздо громче. Яркая вспышка. Весь дом сотрясся от этого взрыва, но разрушений не было. Ничего не пострадало, кроме чудовища. Стёкла не разбились, по крайней мере, мои стёкла. И даже не было воя сигнализаций.

В ушах звенело, и звуки стали приглушёнными, но было странное ощущение, что остальная реальность даже не заметила, что здесь произошло.

Стрелок аккуратно пробирался через раскуроченную взрывом тушу монстра. Я не понимал сначала, куда он шёл, но увидел ответ на экране компьютера. Снизу прямоугольника двора появился проход.

Это отметилось и в описании.

Одна из дверей дома открылась.

Я вернул клавиатуру на место, а сам прошёл на кухню, откуда было лучше видно мой подъезд. Перешагнув кучи плоти и костей, стрелок перешёл на тротуар и свернул там, где я и ожидал. Он остановился перед входной дверью, взглянул прямо в моё окно. Я существовал для него, а он для меня. Но насчёт остальной реальности всё было зыбко и неопределённо.

У меня возникла любопытная мысль, и я кинулся обратно к компьютеру.

«Стрелок увидел человека, смотрящего на него из ближайшего окна. В темноте и холоде этого места он напоминал призрака, застрявшего в чистилище своей собственной камеры».

У-у-у, как поэтично. Обычно описания были более сухими и невзрачными. Стрелок всё ещё стоял перед проходом внизу карты — перед лестницей, если говорить точнее. Игра не обозначала, куда ведёт лестница, так что нельзя понять, пока не пройдёшь по ней, после чего игра обычно говорила, что стрелок спустился на этаж вниз. Я потянулся к стрелочкам, но остановил себя.

Вернулся на кухню. Посмотрел в окно. Стрелок всё ещё стоял там, застыв, не шевелясь. Словно время для него остановилось. Он никуда не пойдёт, пока я не сдвину его. Это было совсем не тем, что происходило до этого, — как будто правила менялись на ходу, были совершенно непредсказуемы.

Я постучал по окну — нет реакции.

Дёрнул входную дверь — по-прежнему заперта.

Чудовище по-прежнему лежало за окнами. На экране компьютера стрелочка по-прежнему стояла перед лестницей, а описание по-прежнему говорило о человеке в окне, несмотря на то, что я уже ушёл, вернулся и ушёл вновь.

Я коснулся кнопок, и стрелок спустился ещё на этаж вниз.

Комната дверей

21

Коридоры изменились. Они были шире, в бойницы проникал солнечный свет и холодный ветер. Картины на стенах — с изображениями далёких мест. Некоторые были мне знакомы, другие казались невозможно фантастическими. Было странное чувство грандиозности, словно я добрался до сердца замка, и впереди ждёт награда — хочу я этого или нет. Ветер шептал моё имя и доносил далёкий запах гари. Горедон горел. Король предал своих людей. Ради чего? Ради силы? Ради жизни?

Я шёл по коридору к огромной двустворчатой двери впереди. Я знал эту дверь. Я помнил, как уже входил в неё три года назад — в замке не столько огромном и не столь величественном.

Награда? Скорее проклятие. Когда я толкнул дверь, за ней ждало прошлое. Король Грегори Третий на троне, и его дочь Элиза по правую руку от него. На мне чёрный мундир королевской гвардии. Ранец и рюкзак пропали. Остались револьвер на поясе и вечная широкополая шляпа на голове. Она не была частью униформы просто символ стрелков далёкого прошлого, увиденный мной в какой-то книге, в одном из древних городов. Обычно она придавала мне уверенности. Но только не в тот день.

Я не знал, сон это или явь. Король уже подавал признаки порчи, когда я вошёл. Его слабое старческое тело расширилось, окрепло. Сейчас он был великаном, с трудом умещавшимся на огромном троне. Элиза поначалу казалась нормальной. В её глазах горел дьявольский огонёк, но он сливался с её обычным возбуждённым блеском. Она улыбнулась мне своей самой обворожительной улыбкой, я удостоил её лишь коротким кивком.

– Ваше величество, – сказал я и остановился.

На этот раз остановился. Всё это уже было. Я спрошу, что происходит. Король и его дочь явят свою природу. Я убью их. Дымящийся револьвер. Пятна крови на её белоснежном платье.

– Продолжай, – велел король. – Почему ты вернулся, Джон?

Город горел за пределами дворца. Крики ужаса. Хлопки выстрелов. На улицах шли бои.

– До меня дошли слухи о проблемах в столице, сэр. Я вернулся, как только смог. Что здесь происходит?

Мне нужно было отклониться от предыдущего сценария. Всё шло к тому же исходу.

– Элиза, – сказал я, не дожидаясь ответа короля. – Нам нужно уходить.

– Я останусь с отцом.

– Нет. Пожалуйста. Мне всё равно, что будет дальше. Я не могу потерять тебя.

– Слишком поздно, Джон, – сказала она.

Король встал со своего трона. Он выглядел гигантом, возвышаясь на добрых полметра над моей головой. Было трудно поверить, что пули могут остановить его, но в прошлый раз их хватило. Элиза словно вспыхнула: кожа окрасилась в красный, волосы, похожие на толстые змеи, кошачьи глаза и тонкий обтягивающий панцирь с глубоким вырезом заенил одежду.

Рука потянулась к револьверу, но я остановился.

– Мне всё равно, – сказал я.

– Рыцари отвернулись от меня, – проревел король. – Ты пришёл, чтобы забрать мою жизнь.

– Нет, – сказал я.

Я смотрел на Элизу. Дьявольский огонёк в её глазах разгорелся ярче. Она пританцовывала слегка, словно не могла сдержать бушевавшую внутри энергию.

– Элиза, мы уйдём вместе. Пусть всё горит к чертям. Я только хочу, чтобы мы ушли вместе.

Король напал на меня. Струя огня вырвалась из его пальцев. Я увернулся, сделав рывок в сторону, и выстрелил в ответ почти инстинктивно. Три выстрела: один в грудь, один в шею, один в голову. Третий выстрел убил его на месте. Могучее, сильное тело не могло спасти от маленького кусочка свинца, летящего в череп на полной скорости.

Элиза взревела. Руки сжались в кулаки, направились в мою сторону, а когда разжались — с них тоже слетело пламя. Я замешкался. Жар. Боль. Запах горелой плоти. Чернота.

22

Я очнулся в тронном зале. Не том, в котором только что сгорел заживо, но более грандиозном, величественном. Огромный трон стоял на возвышении, мраморные ступени вели к нему, а позади — два больших окна, заливавших ярким светом всю огромную залу. А внизу перед троном, словно несчётное множество просителей, стояли двери самых разных форм и размеров. Они тянулись вдоль каждой из стен и стояли и посреди комнаты, казалось, ничего не соединявшие и ни на чём не державшиеся, повисли, прижавшись к полу. Железные и деревянные, простые и с красивой резьбой, с ручками разных форм и размеров, с замочными скважинами и без. Некоторые выглядели одинаково, но все ощущались по-разному.

Я увидел массивные красные двери тронного зала короля Грегори, висевшие чуть в стороне от трона. Я замер перед ними, коснулся витиеватых узоров на деревянной поверхности. Она была тёплой и немного пульсировала. Я надавил — почувствовал странное покалывание в пальцах, голова чуть закружилась, как будто меня утягивало куда-то. Я отдёрнул руку, и ощущение прошло. Нет! Не опять! Не сейчас! Когда я вернулся, было слишком поздно. Я уже не мог ничего изменить. Мог ли я что-то изменить хоть когда-нибудь? Если бы узнал раньше? Если бы заметил раньше?

Я прошёлся между висящими в воздухе дверьми и подошёл к длинному ряду, тянувшемуся вдоль левой стены. Одной из них была небольшая калитка, ведущая в сад. Сквозь прутья можно было разглядеть сплошную зелень с яркими вспышками цветов. Их аромат доносился сквозь калитку. Он был знакомым. Он кружил голову.

Я коснулся прутьев — пальцы, оказавшиеся с другой стороны, словно покалывало током. Я чувствовал слабость и лёгкость, ноги подкашивались. Я отдёрнул руку — и всё прошло.

Я постоял ещё какое-то время у калитки, в нерешительности, желая и боясь войти внутрь. Потом пошёл дальше, продолжая разглядывать остальные двери, не зная, что я ищу. Ищу ли что-то вообще.

В одном месте был пропуск — каменная кирпичная стена, кусочек подземелья, по которому я путешествовал, как казалось, уже бесконечно. Я коснулся её. Она была холодной, простой. Никаких странных ощущений — ни покалывания в пальцах, ни головокружения. Но я чувствовал, что это не просто тупик. За стеной чувствовалась пустота, словно небольшой сквознячок дул от неё в огромную тронную залу. Я ощупал стену, ища камень, который можно вдавить, но остановился. Хочу ли я открывать эту дверь? Возвращаться в подземелья? Продолжать путь?

Я вернулся к калитке в сад. Остановился, вглядываясь внутрь. Свежий воздух и цветочный аромат кружили голову. Я коснулся стальных прутьев и легонько надавил. Снова почувствовал то же головокружение. Меня словно утаскивало куда-то. Я надавил сильнее — чувство усилилось. Манящее, пьянящее. Я слышал пение в голове и мог различить голос. Элиза. Она любила сидеть в этом саду. Калитка скрипнула, и меня смыло. Реальность исчезла, я провалился в тёмный провал сна или во что-то очень похожее.

23

День был хороший. Тёплый. Яркий. Голубое небо и слепящее солнце. Наступила весна, и в саду было особенно приятно. Железные прутья скамьи грели кожу сквозь тонкое платье. Где-то в саду копалась Нора. Был слышен звук ножниц и треск вырываемых сорняков, да тихое покряхтывание пожилой садовницы.

Я наслаждалась теплом и весной, гоня мрачные мысли. Стараясь, по крайней мере. Туча неизбежно наползала на солнце, когда я вспоминала папеньку. И человека из моих снов. На моих коленях лежала запретная книга из дальних глубин библиотеки, куда мне приходилось пробираться тайком. Книга демонов. Я ожидала найти в ней этого человека, узнать, кто он. Судя по тому, что он предлагал, он должен быть одним из демонов, но в книге ничего не было. На раскрытой странице была нарисована рогатая женщина с крыльями. Лилит. Та, что ищет почитания больше всего. Её амбиции. Её проклятия.

Для Элизы почитание было бременем. Король умрёт, и бразды правления перейдут к ней. Она не хотела этого. Она была не готова. Но если верить человеку в чёрном костюме, это наступит очень скоро. Слишком скоро. Он предлагал шанс пойти по-другому пути. Спасти папеньке жизнь. Взамен? Королевство падёт. Древняя магия исчезнет, врата откроются, демоны хлынут, люди умрут. Но это будут другие люди. Не она и не папенька. С ними-то всё будет в порядке. И она готова заплатить эту цену. Готова ли? Не видя пути, было легко принять неизбежное. Отец умрёт, она останется одна и будет управлять, как может. Она смирилась. Она была готова.

А потом появились сны.

Я был здесь. В глубине её сознания. Наблюдая её глазами, чувствуя тепло её кожей. Переживая её переживания и вспоминая её воспоминания. Её смятение стало моим смятением. Её страх — моим страхом.

Во снах я видела бесконечные коридоры с танцующими на стенах бледными огнями факелов. Я бродила и бродила, заходила в двери и видела комнаты. Одну — заваленную мечами и щитами, другую — причудливую, с непонятными штуками на столе и непонятными картинами на стенах, я устроилась в комнате, похожей на обеденную залу, с деревянным столом и двумя скамьями по бокам от него. В камине горел огонь, и его уютное тепло дало понять, насколько холодными были остальные части подземелья.

Он нашёл меня там. Вошёл, как ни в чём не бывало, и сел напротив. Чёрный костюм расстёгнут, и под ним видна белая рубашка с поднятым воротом и расстёгнутыми верхними пуговицами. Под рубашкой поблёскивала цепочка. Волосы аккуратно, коротко подстрижены. У него был большой острый нос и глаза, в которых горело что-то недоброе, в то время как рот растянут в улыбку. Он не представился и заговорил с холодной точностью.

– Твой отец скоро умрёт.

Он сделал паузу, разглядывая меня. Я не знала, как реагировать. Я смутилась. Я хотела возразить, но в его голосе звучал непреложный факт.

– Я дам тебе возможность спасти его, но это будет дорого стоить.

– Кто ты?

Я наконец-то смогла выдавить хоть что-то, но он небрежно отмахнулся.

– Неважно. Я дам тебе шанс спасти его. Но ты откажешься от своего правления. И он тоже не будет править.

– Я... Я не...

– Ты можешь сделать это. Мы решили дать тебе такую возможность. Мы решили, что королевство отжило своё.

– О чём ты говоришь? Кто ты такой?

– Королевство падёт. Твой отец будет жить ещё очень долго. Позже я приду за тобой и заберу вас обоих. Здесь уже ничего не будет для вас. Но вы будете живы. И увидите то, что не видел ни один смертный.

– Я не могу согласиться на такое. Королевство — наше наследие. Папенька ни за что не откажется от такого.

– Я не жду ответа сейчас. Решать будешь ты. Королевство отжило своё в любом случае. Оно больше не требуется.

С этими словами он встал и ушёл, а я вскоре проснулась и решила, что это просто какой-то дурацкий сон.

Но потом он повторился опять. И опять. Каждый раз он словно бы продолжал с того места, на котором мы остановились. Снова делал то же предложение, но другими словами. Королевство падёт, но мы выживем. И он заберёт нас с собой. И мы увидим то, что не видел никто из смертных.

Я думала, что это просто навязчивый, дурацкий сон. Может, я просто так сильно желала спасти отца и боялась ответственности, что падёт на меня с его смертью.

Но потом человек в чёрном явился наяву. Поджидал меня в моей комнате, повторил вновь свою тираду. Сказал, что у меня ещё есть время подумать, и исчез.

Ещё не раз являлся он ко мне, пока в один из визитов не добавил в конце своей тирады, что следующий раз будет последним. Что я должна буду дать ответ. Должна буду согласиться. Он словно бы всё уже решил заранее, и от меня требовалось лишь послушно и покорно исполнить свою роль в его спектакле.

С каждым визитом воля моя слабла, и лишь один путь казался возможным. Спасти папеньку было важнее всего на свете. Королевство сгорит в любом случае. Это не изменишь. Но мы ещё можем выжить.

Затем визиты прекратились. С месяц, наверное, не давал он о себе знать, и было легко поверить, что его и не было никогда. Он остался лишь в моих мыслях. Туча на солнце. Отец умрёт. Но я могу спасти его. Сделать тяжёлый выбор — и всё будет хорошо.

Я закрыла книгу, взяла её под мышку и отправилась в свою комнату. Нора улыбнулась мне на пути из сада, и я ей вежливо кивнула.

Прошла по знакомым коридорам. Мне нравилось, как свет образует полосы на стенах, проникая сквозь высокие узкие окна. Поднялась по винтовой лестнице в одну из башенок, где была моя комната. Вошла внутрь и рухнула на кровать.

Я даже не заметила его поначалу. Он вышел из тёмного угла, где стоял. Глаза горят недобрым огнём, рот растянут в улыбку. Я боялась его. Сердце забилось, и я отпрянула на кровати, стремясь вжаться спиной в холодную каменную стену. Я успела поверить, что всё это было не более чем наваждением, но вот он здесь. Опять.

– Я жду ответа, – сказал он.

В этот раз не было никаких объяснений и уговоров. Он сверлил меня глазами, пока я не дала ему единственный возможный ответ, который он хотел услышать.

И я тоже был здесь. Веря вместе с ней, что по-другому нельзя. Чувствуя её чувствами. Думая её мыслями. Подчиняясь её воле. Или его, этого жуткого человека в чёрном костюме.

Мы дали ответ вместе, искренне веря в него.

– Я согласна.

И он исчез, словно его и не было. Словно видение. Оставив сомнение в моей душе — а было ли это на самом деле? Сделала ли я что-то непоправимое? Или мне только привиделось?

Когда меня выкинуло из неё, и я снова оказался перед калиткой в сад, то всё осознал. Как могла она? Как можно быть такой глупой? И всё же я знал как. Я тоже чувствовал на себе его влияние. Я тоже дал тот же ответ. Что за демон это был, так запросто играющий с разумом, словно с игрушкой?

Королевство отжило своё. Выбора не было. Они выбрали персонажей и раздали роли. И ничего нельзя было изменить.

24

Я начала делать игру как бегство. Между постоянными ссорами родителей, предательством Гарика, одиночеством и давлением института мне нужна была отдушина. Что-то моё. Что-то, на что мне можно было надеяться. Моя попытка к бегству. Я не была художницей, и вся игровая графика состояла из палочек, представлявших собой карту, и стрелочки — главного героя. Не было истории, не было персонажей. Карта и стрелочка были просто абстракцией. Монстры были просто монстрами с простыми именами, вроде «Призрак», «Оживший доспех» или «Многоглаз». Простенькая ролевая система, вдохновлённая Elder Scrolls. Персонаж махал мечом, и его умение повышалось — он чаще попадал и наносил больше урона.

Я делала всё не спеша. Включала компьютер по вечерам и утыкалась в него, пытаясь не обращать внимания на крики из родительской спальни. Было что-то мягкое и приятное в том, как что-то рождается из ничего. Как из кода и воображения начинает проявляться мир. Пока что абстрактный и нечёткий, но от этого не менее реальный. Ведь я могла оказаться там. Могла ходить по коридорам и сражаться с куском эктоплазмы, находить алтари, дающие магию, и разговаривать с девочкой Юлией — способной радоваться и смеяться, которой было всё интересно и любопытно. Которая не была заперта в моей мрачной жизни, где, кажется, всё находилось на грани краха.

Я поместила себя в игру ещё до того, как всё остальное обрело форму. Стены лабиринта ещё не определились, чем они хотят быть, но в них уже были тайные проходы в мою комнату. Я хотела спрятать в игру свою невинность, свою надежду, но и свои страхи. Закопать всё это, как ценный клад, для тех, кто придёт после. Для тех, кто, может быть, захочет вспомнить меня. Нет, я не думала о самоубийстве. Я просто хотела оставить наследие. И чтобы в этом наследии была я сама. Мой призрак. Мой слепок. Хотя бы маленький кусочек того, кем я когда-то была.

А потом пришли сны, и подземелье обрело форму. Я увидела его коридоры с факелами на стенах, с тянущимся в бесконечность мрачным камнем, с комнатками, которые казались давно покинутыми, замороженными во времени. Я бродила по этим залам ночью, а потом на следующий день запечатлевала их в игре. Описывала то, что видела — сад, в котором обитали призраки, балкон над пропастью, тайные проходы, двери, ведущие в другие миры. Я видела людей, бродивших по этим лабиринтам, словно потерянные души. Они не замечали меня. Рыцарь Вильям и его боевой жрец Пауль пытались найти проход через замок на северную сторону, чтобы найти источник демонической угрозы. Джонатан, чьё тело жужжало и щёлкало, как древний компьютер, утверждал, что этот мир виртуальный, но он не знает, как ему от него отключиться — что-то сломалось, и его разум застрял.

Здесь я нашла мир своей игры. Я не знала его имени, но видела форму. Простую, незамысловатую. В этих туннелях не было ничего оригинального, но это было именно тем, что мне нужно. Крепость, существующая между множеством миров. Простая идея, подстёгивающая воображение. Мне не хватало только главного героя, хотя я встретила немало кандидатов.

С учёбой было не очень, и дела шли всё хуже. Мать попрекала меня этим. Говорила, что ей и так сейчас нелегко, и она не хочет переживать ещё из-за меня. А я старалась не лезть на рожон. Быть тихой, как мышка. Залезть в свою норку, почеркаться в своей тетради. Меня не выгонят. Я была почти уверена, что нет. Но с такими оценками будет сложно, потом, устроиться куда-нибудь. Сложно сбежать отсюда. Дом был тюрьмой. Я была заточена в свою маленькую комнатку. Продолжала учиться, но всё больше времени уделяла игре.

Человек в шляпе начал всё чаще мелькать в моих ночных прогулках по замку. Фигура, бредущая вдалеке, с большим рюкзаком и винтовкой за спиной, револьвером в кобуре, готовым, кажется, в любой момент скользнуть в руку мужчины. Он источал мрачную непоколебимую уверенность. Человек с миссией. Молчаливый и сильный. Мне нравился он. Такой не будет закатывать ссоры. Такой просто уйдёт.

Я наблюдала за ним, начиная переносить его черты в копию замка внутри моей игры. Огнестрельное оружие с необходимостью перезарядки появилось только после этого. Неведомый герой сменился безымянным стрелком, и его сильный характер стал проявляться в тексте. Я вырезала цветочные описания, оставляя игру более минималистичной, экономичной. Это был человек, предпочитающий действия словам. Человек, противоположный моему отцу. Который не будет связываться с кем-то вроде моей матери.

Я работала над игрой под аккомпанемент их гневных криков. Каждый день. Каждый божий день находился повод. Иногда она ревновала его. Иногда утверждала, что он не обращает на неё внимания. Иногда его рубашка была недостаточно чистой. Иногда ужин — слишком пересолённым. Порою было сложно понять, кто всё это начал. Мягкий упрёк вызывал слишком бурную реакцию. Рычание сменялось тонким воплем. Каждый день, с редкими исключениями.

Я пыталась не слышать. Стук клавиш, тихое жужжание компьютера. Шелест факелов в моей голове. Гулкие шаги, раскатывающиеся по коридорам. Грохот выстрелов.

Я смотрела немало вестернов в детстве, потому, что отец их любил. Хотя все персонажи сливались у меня в голове в одинокий образ Клинта Иствуда. Он казался мне героем вестернов в любом своём фильме. Спокойный и молчаливый. Уверенный в себе. Всегда знающий, что делать. Джонни из подземелья был таким же. По крайней мере, в моей голове.

Когда я с ним заговорила, этот образ слегка надтреснул. Он говорил мягко, и в голосе его была какая-то грусть. Словно он нёс тяжёлую ношу, о которой не хотел вспоминать. Иногда он действительно был молчалив. А иногда начинал говорить и словно не мг остановиться. Всегда спокойно, тихо и с лёгкой тоской, но подолгу, вспоминая Элизу, королевских рыцарей и своего учителя Вермонта. Его жизнь казалась ему идеальной и счастливой в те далёкие дни. Он не был лидером их ордена, но он был одним из лучших — тот, на кого всегда можно положиться. И его встреча с Элизой, хоть и случайная, легко могла превратить его в будущего короля.

Он вспоминал об этом с грустью, потому что всё это исчезло. Королевство пало. Умирающий король обменял своих подданных на демонические силы, спасшие от скорой естественной смерти. Элиза присоединилась к нему. Столица сгорела после нескольких недель боёв с монстрами, и благодатные солнечные южные домены из безопасной гавани превратились в одно из самых опасных мест в мире. Люди бежали на север — в срединные земли, состоявшие в основном из засохших каменных пустынь с редкими участками зелёных полей. Рыцарей, кто не погиб, раскидало по свету, и большинство из них присоединились к бандам или стали наёмниками.

Вместе с королевством Джон потерял надежду. Знакомая жизнь рухнула, и новая была подобна бледной тени — без смысла и цели.

И в каком-то роде мне казалось это знакомым.

25

Она взялась совершенно из ниоткуда. Звонок на телефон, знакомый номер из записной книжки, голос, который я не слышала уже, наверное, лет пять. Ксения, вечно энергичная и весёлая. Было так странно слышать её.

– Привет, хочешь встретиться? Посидеть где-нибудь?

Моей первой реакцией было «Зачем?». Но я сказала не это.

– Конечно, почему бы и нет.

Стараясь, чтобы голос звучал так же бодро, как и её.

И мы договорились о встрече. Это было так странно. Мы не были близкими подругами. Особенно близкими. В старой школе мы все дружили. И этот звонок был словно из той прошлой жизни. До того, как королевство пало. До того, как родители начали ссориться. До того, как учёба стала такой сложной. До того, как я осталась одна.

И вот мы сидим в кафе, и она болтает без умолку. О каких-то парнях, о свиданиях, о небольшой подработке. А я попиваю свой пунш, поглядываю по сторонам и чувствую себя не в своей тарелке. Мы ведь дружили раньше. Что произошло? Почему я просто не могу расслабиться?

– А как у тебя? – спрашивает она.

Я пожимаю плечами.

– Встречаюсь с одним парнем.

– О-о-о. Это замечательно. Кто он?

– Сокурсник. Гарик. Он весёлый. Светлый. С ним хорошо.

– Но что-то не так.

Я не хочу грузить её проблемами. Рядом с её светом я кажусь бледной тенью, и мне не хочется выпячивать свою мрачность напоказ. Мне хочется спрятаться.

– Всё хорошо, – говорю я. – Я в полном порядке.

Но она смотрит на меня озабоченно.

– Нет, правда. С учёбой всё неплохо. Гарик замечательный. Я делаю игру в свободное время.

– Завела друзей в институте?

– Гарик.

– Нет, я говорю не про парней. Про подруг. Про кого-то, с кем можно потусить, поболтать.

Я мотаю головой.

– Я в основном одна.

– Ясно, – она делает большой глоток из своего бокала. – И как это — быть одной?

– Я... Это нормально. Это хорошо. Я в порядке.

– Не знаю. Ты не выглядишь в порядке. Грустная какая-то. Знаешь что, нам нужно чаще встречаться вот так. Посидеть, поболтать. Может быть, собрать нашу старую банду.

Я улыбаюсь. Я пожимаю плечами.

– Я не знаю. Я привыкла быть одна. Не уверена, что мне действительно нужно это. Но спасибо. Спасибо, что позвонила, и за всё.

Она усмехается, хотя я вроде не сказала ничего смешного.

– Перестань. У тебя есть друзья. Ты просто забыла об этом. Я твой друг. Я рассчитываю на тебя. И ты можешь рассчитывать на меня.

Я кивнула, хотя не верила во всё это. Мы поболтали ещё немного, и я ушла домой, уверенная, что никогда больше её не увижу. Но спустя несколько дней она позвонила опять. И мы вновь встретились в каком-то кафе. И совершенно неожиданно я разговорилась. Говорила о Гарике, как мы познакомились, о его квартирке, подаренной родителями, где мы встречались где-то раз в неделю.

– Вы проводите много времени вместе? – спросила она.

– На самом деле не очень. Поначалу проводили. Сейчас мы обычно встречаемся на выходных. Учёба занимает много времени. Он ещё и работает. Родители устроили его в своей фирме, и он проводит там большую часть дня.

– А чем ты занимаешься?

– Да ничем особенно.

– Ты упомянула какую-то игру в прошлый раз.

– Это так. Баловство.

– Расскажи.

– Это ролевая игра. Простенькая, на самом деле. Герой ходит по подземельям и сражается с монстрами. Никакой графики, много текста.

– Зачем тебе это? В смысле, кто будет сегодня играть в игру без графики?

– Я делаю это для себя.

– Понятно. Небольшое бегство от реальности.

– Не-е-ет. Это... Может быть. Я не знаю. Мне нравится.

– Если нравится — продолжай.

– Спасибо, что разрешила.

– Просто не забывай про людей. Жизнь — это люди. Нельзя запереться в своей каморке, спрятаться в игру и закрыть глаза на реальную жизнь.

– Я знаю, просто... Всё не так просто.

– Очень просто. Выбираешь, с кем хочешь увидеться. Берёшь телефон и звонишь. Или пишешь. Сегодня всё так просто.

– Всё ограничивается перепиской, и кажется, что это не по-настоящему.

– Так вы общаетесь с этим Гариком?

– Да.

– Вы должны проводить больше времени вместе, если любите друг друга.

– Я не уверена, что мы любим друг друга. Между нами всё не так просто.

– Как это?

– Давай не будем об этом. Всё хорошо, просто... Давай не будем.

– Ладно.

Она звонила время от времени, и мы сидели и болтали, иногда в кафе, иногда где-нибудь на улице. Мне нравилось это. Она была моей группой поддержки. Среди всего того безумия, что происходило, она и Гарик были светлыми пятнами. Я никогда не рассказывала ей про сны. Сны, которые становились всё ярче. Настолько, что иногда не была уверена, какой из миров реальный. Люди, с которыми я встречалась. Или эти сны — замок, якобы соединяющий миры, и моя игра, чьё действие происходило в этом замке.

Моя комната, и ссоры родителей, и институт — всё это было где-то посередине. Между двух миров, соединяя их воедино. Мой дом был слишком мрачен, чтобы жить в нём, и всё же это был мой дом. Я сверлила в нём туннели, искала проходы и тайные комнаты, где могла спрятаться от его гнетущей атмосферы. Это было для меня жизнью. Ссоры родителей и собственная внутренняя тьма. Люди, такие как Ксения, были лишь ещё одной попыткой к бегству.

26

– Я немного запутался, – сказал стрелок. – Ты говорила, что начала делать игру после предательства Гарика, но…

Я сидела напротив него, упёршись спиной в холодную каменную стену.

– Может быть, это было не совсем предательство, – сказала я. – Это был очень неприятный разговор.

Несмотря на прохладу, здесь было странным образом уютно. Тень стрелка, отбрасываемая светом факела, танцевала на стене. Его шляпа висела на винтовке. Он сидел напротив, вглядываясь в моё лицо.

– Понятно, – сказал он.

Я кидала на него взгляды украдкой, но немного боялась смотреть прямо в глаза. Он вёл себя так мягко, но всё равно вызывал во мне чувство лёгкой тревоги. Лицо, расчерченное ветрами, всклокоченная, торчащая во все стороны борода, как у бездомного, и резкий запах пота. Он был человеком из другого мира, и это ощущалось в его каждом взгляде.

– Он наговорил мне неприятных вещей. О том, что я слишком тёмная. Как я высасываю его энергию. Что ему тяжело со мной, и он хочет расстаться. Но он не бросил меня... по сути, из жалости. Он боится, что будет со мной без него... Чёртов дурак.

Стрелок по-прежнему пристально смотрел на меня. Не отводил своих глаз от моих. Что-то было в этих глазах магнетическое. Пыль тысячи дорог. Смерти тысячи душ. Сколько повидали они прекрасного и ужасного. Под этим взглядом моя исповедь казалась такой мелочной.

– В общем, мы вроде, как и не расстались, и в то же время... Я не знаю. Мы продолжали встречаться время от времени. И разговор словно бы остался в прошлом. Он вёл себя как раньше. Мне было хорошо с ним. Но всё переменилось. Я-то помнила тот разговор. Самое ужасное, что я знала, что это правда. Я питалась его светом. И мне было это нужно. Это не были нормальные отношения. Их надо было прекратить, но я не могла. Я назвала это предательством, потому что так это ощущалось в тот день. Но после — нет. Самым ужасным было другое. Я начала задумываться, что, может быть, без меня этот мир был бы лучше. Родители ссорятся из-за меня — ну, в том числе из-за меня. Гарик считает меня каким-то психическим паразитом. Ксения... Ну, ей тоже просто жалко меня. Я сама... У меня нет ничего, ради чего стоит жить. Лучше мне умереть.

Я ждала, что он скажет что-нибудь мудрое, ободряющее. Но он по-прежнему молчал. Его взгляд стал чуть более задумчивым. Я тоже молчала. Я заставила себя смотреть на него, не отводить взгляда. Сколько ему лет? Он казался старым и молодым одновременно. Словно жизнь оставила на нём свой отпечаток слишком рано. И я не могла понять — моего он возраста или намного старше.

Потом он, наконец, заговорил.

– Не надо так, – сказал он. – Нужно двигаться дальше, что бы ни случилось. Как бы одинок и мрачен ни был путь. Мне тоже бывает так грустно и одиноко, что хочется, чтобы это всё закончилось. Но иногда… – он вдруг прервался. – Удивительно сидеть тут и разговаривать с тобой.

Он улыбнулся своей необычной туманной улыбкой.

– Ты существо из другого мира, – сказал он. – Половина вещей, о которых ты говоришь, кажутся мне странными и непонятными, но мне всё равно кажется, что я тебя понимаю. Тебе кажется, что ты одна и никому не нужна. Но это не так. Я уверен, люди из твоего мира любят тебя. Даже если иногда ты не видишь этого.

Я отвела взгляд. Его слова не откликнулись внутри. Они показались пустыми. От них стало только хуже. Я закрыла глаза и почувствовала, как меня тянет назад. Холодные стены сменяются тёплой постелью. Я словно проваливалась в сон и просыпалась одновременно. И когда открыла глаза в тёмной комнате, глядя в серый потолок, почувствовала, как одинокая слеза скатилась по щеке на подушку.

Как бы одинок и мрачен ни был путь...

Я не собиралась убивать себя. Я тоже верила, что надо продолжать. Но я хотела поддержки. Хотела тепла.

Я скинула ноги с кровати и коснулась холодного пола. Родители ещё спали, и дома было тихо и темно. Нужно было собираться на учёбу. Продолжать свой одинокий и мрачный путь.

27

Я двигал стрелочку по экрану, по большой комнате, заполненной множеством чёрточек. У каждой было небольшое описание. Деревянная дверь с потрескавшейся белой краской. Большая железная дверь. Резная дверь с красивыми узорами. Описания повторялись, конечно же. Среди стольких дверей все они не могли быть уникальными. Но было ещё что-то. Некоторые двери взывали к стрелку. Я остановил стрелочку перед дверью в тронный зал, и у него было сильное желание войти туда вновь. Попробовать ещё раз. Он хотел спасти Элизу. Я понимал это, но не был уверен, что это возможно.

Было ещё кое-что очень странное. Некоторые двери взывали ко мне. Они словно горели ярче на экране, но я не был уверен, действительно это было или только мерещилось мне. И когда я подводил стрелка к ним, я чувствовал что-то вроде лёгкого покалывания в голове, и меня будто начинало куда-то утягивать. Это были мои двери, но и её двери. Дверь в её комнату. Дверь в спальню её родителей, с отчётливой вмятиной. И ещё одна железная дверь, которая, я не понимал, куда ведёт. Входная дверь в какую-то квартиру, но не эту. Она казалась важной. С ней был связан какой-то тёмный секрет. Я заставил стрелка открыть её, и его начало затягивать внутрь, как при входе в сад раньше. Но вместе с ним начало затягивать и меня. Стены таяли, реальность исчезала. Я вжался в спинку стула, чтобы не упасть, закрыл глаза и почувствовал, как реальность изменилась. Моё тело изменилось.

Я стояла перед железной дверью в его квартиру, сжимая ключ в руке и почему-то не решаясь вставить его в замок. Я пришла без предупреждения и боялась, что окажусь не вовремя, что он окажется занят. Но мне хотелось увидеть его, и по выходным он обычно был здесь. Мой плащ был покрыт лёгкой росой от влажного осеннего воздуха. Я чувствовала влагу и на лице, и на руках, и ключ, казалось, хотел выскользнуть из пальцев.

Я вертела его в руках и вдруг услышала какое-то шевеление внутри. Я испугалась. Я запаниковала. Женский голос, приглушён дверью, слов не разобрать. Он кажется знакомым. Гарик отвечает что-то столь же нечётко. Поддавшись какому-то странному порыву, я кинулась вверх по лестничному пролёту к площадке между этажами и прижалась там к стене, так, чтобы меня не было видно. Мусоропровод слева и почтовые ящики справа. Мне было стыдно. Я чувствовала себя глупо. Почему я таюсь, я ничего плохого не сделала.

Железная дверь со щелчком открылась.

– Когда мы встретимся снова? – женский голос кажется очень знакомым, но я не могу понять, кто это. Может, не хочу понимать.

– Не знаю. Когда ты хочешь?

– Да хоть завтра. Мне было хорошо сегодня.

Я аккуратно выглядываю и вижу Ксению, стоящую на пороге его квартиры. Одна её рука лежит на косяке открытой двери, накрытая его рукой. Я вижу её улыбку. Я чувствую её кокетливую расслабленность.

Я прячусь обратно, давя подступающие к горлу слёзы. Какое мне дело. Я не люблю его. Он не любит меня. Но мне больно. Словно солнце погасло. И луна вслед за ним. Вокруг лишь темнота. Даже звёзд нет.

Я прижимаюсь спиной к стене, сжимая пальцы в кулак. Я боюсь, что они услышат моё дыхание. Как будто это я в чём-то виновата. Я не слышу остатка их разговора, не хочу слышать, но слышу удаляющееся вниз по лестнице громкое цоканье её каблучков.

Я снова выглядываю из своего укрытия и вижу его, стоящего на пороге возле своей квартиры. Он смотрит вниз, ей вслед. Поднимает глаза и замечает меня. На лице мелькает испуг, но быстро исчезает.

– Это... – начинает он, но замолкает.

Я смотрю на него и хочу провалиться сквозь землю. Хочу, чтобы меня не было. Я чувствую себя дрянью. Чувствую, что это я виновата. Меня трясёт. Предательские слёзы начинают бежать по щекам, и всхлип вырывается наружу.

Он поднимается по лестнице, он протягивает руки, как будто хочет обнять меня.

– Не подходи, – в голосе гнев, который я не замечала. – Не хочу видеть тебя никогда. Ни тебя, ни её.

– Ты знаешь её? – удивление.

Я хочу кинуться вниз, подальше от него и этого дома, но я боюсь наткнуться на неё. Я жду хлопка железной двери шестью этажами ниже. Но не дожидаюсь. Я не могу стоять здесь под его взглядом. Его сочувствие выжигает меня изнутри, как адское пекло. Я ненавижу себя. Я ненавижу быть собой. Я не хочу быть здесь. Хочу домой. Под одеяла. Разрыдаться там, где меня никто не найдёт. Где никого нет.

Я кидаюсь вниз мимо него. Он тянет руки ко мне, но я отталкиваю его в сторону. Бегу вниз, безуспешно пытаясь сдерживать слёзы. Я не натыкаюсь на неё в подъезде, но, когда я выхожу на улицу, то она оборачивается и видит меня.

– Что ты здесь делаешь? – спрашивает она.

Я надеюсь, что она не заметит слёз. Её лицо и само блестит от парящей в воздухе влаги. Стильный бежевый плащ с пояском. Чёрные ботинки на каблуках. Светло-коричневые волосы. Сама элегантность. Ярко-красные губы, казалось, только что пребывали в мечтательной улыбке. Но она заметила мои слёзы, и улыбка исчезла.

– Что-то случилось?

Я не могу говорить с ней. Я просто иду прочь, быстрым шагом, каким только могу, чувствуя себя нелепой, неловкой, деревянной.

Мой дом недалеко. Я прохожу сквозь двор и ныряю в свою квартиру. Хлопаю дверью за собой, мечтая, чтобы она никогда больше не открылась. В квартире никого. Темно и мрачно. Но это знакомый мрак. Снимаю плащ и обувь и иду в свою комнату. Ещё один хлопок, ещё одна дверь, которая должна закрыться навсегда.

Когда я сажусь на кровать, поджав колени, то уже не сдерживаю рыдания. Из груди вырывается почти вой, и ворот свитера быстро становится влажным от слёз. Я запуталась. Я так запуталась. Я поглядываю на лампочку под потолком, висящую на длинном, замотанном в узелок проводе. Я могла бы повесить себя вон там. Уйти из жизни. Дома никого, а мне так плохо. Это кажется таким простым решением.

Я гоню эти мысли. Засовываю их поглубже. Они продолжают нашёптывать, а я пытаюсь не замечать. Мне надо успокоиться к тому времени, как родители вернутся. Но время порыдать ещё есть.

Я думаю о Гарике. Пытаюсь думать о хорошем, но только прокручиваю в голове наш разговор. О том, что я тьма, высасывающая его свет. Что он не может быть со мной. Что нам надо расстаться. Всё к этому шло. Чего я ожидала? Я хотела бы возразить ему тогда, но он был прав. Без него тьма разъест меня. Мои солнце и луна погасли, но, может быть, найдётся ещё пара звёзд, чтобы указать мне путь. Ещё были сны, и была игра. Это казалось безумием, но я уже давно была немного сумасшедшей.

Меня выкинуло из неё, но я всё ещё всхлипывал. Всё ещё плакал, прижавшись к спинке своего стула. Моё сознание как будто бы всё ещё было связано с ней. Я чувствовал её боль, накрывшую меня. Она отделялась, но я никак не мог подавить слёзы. Жалость к себе превращалась в жалость к ней. Дверь в её комнату была закрыта. Сама она уже была давно мертва. Мои слова уже ничего не изменят, но как мне хотелось просто обнять её и утешить. Никто не должен думать то, что думала она. Нельзя винить себя в подобных вещах. Жизнь — это жизнь, всё складывается, как складывается, нужно принять и двигаться дальше. Кто я такой, чтобы судить? Но всё же...

Я поднялся со стула и прошёл к её двери, дёрнул за ручку, но она не открылась. Оттуда сегодня не доносилось ни звука, но я как будто всё равно слышал всхлипы где-то на задворках сознания. Судя по тексту на экране, стрелок тоже ощущал это.

Я умылся. Я лёг на диван. Я закрыл глаза и стал ждать, когда оно уйдёт. Оно не ушло. Рассосалось. Въелось в меня. Впиталось. Стало частью, от которой я не надеялся больше избавиться. Нашей с ней связью.

Если она не убила себя после этого, что ещё могло добить бедную девочку? Что могло отнять у неё последние звёзды?

28

Я снова оказался перед железной дверью. Хотелось опереться на что-нибудь, но вокруг ничего не было, кроме самой двери, от которой мне хотелось держаться подальше. Я сел на пол. Меня мутило. Сердце сжималось. Я хотел изгнать это чувство. Это проклятие. Я был внутри Лилит, и она наложила на меня свой отпечаток. Я всё ещё чувствовал ту тоску, что осталась во мне после первого визита её покоев, но это... это было гораздо сильнее. Я разговаривал с ней в коридорах. Она назвалась Юлией. Но это было неправдой. Лилит, королева боли, — вот кем она была. Упивающаяся собственной мукой, стремящаяся передать её остальным.

Голова слегка кружилась, и я чувствовал настоящую боль в груди. Пытался дышать — медленно, осторожно. Каждый вдох впивался ножом. Но, кажется, это отступало. Постепенно. Я сидел с закрытыми глазами и пытался переварить то, что увидел. Я помнил наши разговоры. Она рассказывала о своей жизни и о своём мире. Но очутиться там самому… Я словно побывал в прошлом, когда города ещё не были разрушены, когда на месте руин кипела жизнь. Но эта мука внутри неё... Я говорил ей, что понимаю её. Но нет, я не понимал. У меня была своя доля неприятностей, но я умел засунуть эмоции куда подальше. Меня учили этому, и это стало частью меня — просто двигаться дальше. Всегда и во всём. Прошлое очень быстро становится прошлым. Перед нами путь, и мы должны продолжать идти — несмотря ни на что, несмотря на все сожаления и все неудачи. Сцепив кулаки и сжав зубы, если понадобится. Оставляя сожжённые города позади, и преследуя призрачную надежду.

И всё же.

Я поднялся, опираясь на винтовку, как на трость, и во множестве дверей нашёл ту единственную, которая манила меня. Вернуться в прошлое ещё раз. Попытаться всё исправить. Я прошёл к большим массивным дверям знакомого мне тронного зала. Почувствовал, как меня начинает засасывать внутрь ещё до того, как коснулся их. В голове зазвучали голоса — почти неразборчивые, но её голос манил меня, даже если я не мог разобрать слов. Из всего этого только её я хотел спасти. Можно ли вообще изменить прошлое с помощью этих врат? Я умер в прошлый раз, и вот я всё равно здесь. Словно это был всего лишь сон. Словно на самом деле изменить ничего нельзя.

И всё же.

Я должен был попытаться. Я коснулся ручки почти нежно, и отпускавшее меня головокружение вернулось вновь. Меня мутило, и стены таяли. Я стал собой три года назад — уверенным, что всё ещё будет в порядке, что всё ещё можно исправить. С горящим снаружи дворца городом, с запахом горелой плоти, всё ещё ощущаемым в носу. Я толкнул массивные двери королевской залы и вошёл внутрь. И почувствовал, что всё кончено, ещё до того, как увидел что-то. Я настоящий и я тогдашний смешались, и я с удивлением обнаружил, насколько разные это были люди.

И всё же, в отличие от чужих дверей, за этой у меня был контроль. Мои старые эмоции примешивались, но я умел засунуть их подальше. Умел уже тогда.

Я снял кобуру с пистолетом с пояса и отшвырнул подальше. Сердце стучало, как в преддверии гибели. Король, чьи силы вернулись и приумножились, с трудом помещался на своём массивном троне. В глазах Элизы горел дьявольский огонёк. В остальном она выглядела как обычно — румяные щёчки на слегка заострённом книзу лице, длинные чёрные волосы за спиной, маленькие милые ушки и носик, и розовые губки, растянутые в лёгкую иллюзорную улыбку. На ней белое платье — пышное вокруг бёдер и узкое, обтягивающее выше пояса, с небольшим, но элегантным вырезом. Она смотрела прямо на меня. Очень внимательно.

– Джон? Ты вернулся? – прогремел король.

Почему сцена каждый раз меняется? Словно нечёткий сон, где слова не имеют значения.

– Я здесь, ваше величество, – сказал я.

Было трудно отвести глаза от Элизы. Король Грегори не поднялся с трона. Кажется, мой жест с револьвером задал другой тон знакомой сцене. Я не представлял угрозы теперь.

– До меня дошли тревожные слухи, и я вернулся в столицу, – сказал я.

Элиза поёрзала на своём месте. Она сидела на чём-то среднем между креслом и ещё одним троном.

– Что ты собираешься делать? – спросил король.

– Я…

Я не знал.

– Я знаю, – начал я, – что ваша дочь заключила сделку с демоном.

Глаза Элизы вспыхнули ещё ярче. В моих снах она всегда превращалась в демона, но у меня вдруг возникло сомнение — было ли это на самом деле?

– Значит, ты знаешь, – сказал король. – Скоро здесь будут лишь руины, и править здесь будут орды демонов. Мы с моей дочерью уйдём... Я не знаю куда. Ты был мне как сын, Джон. Всё это печалит меня, но что сделано, то сделано.

– Я хотел бы, чтобы ваша дочь отправилась со мной.

Король приподнялся было на своём троне в жесте негодования, но опустился обратно. Я словно бы увидел того же немощного старика в нём. Его тело окрепло, но в глазах была скорбь многих прожитых зим.

– Как ей будет угодно, – сказал он. – Она навлекла эту беду на нас. Пусть делает, что хочет.

Элиза посмотрела на него и снова вернула взгляд ко мне.

– Он в любом случае придёт за тобой, – сказал король, обращаясь к своей дочери. – Где бы ты ни была.

Она кивнула. Потом закрыла глаза и как будто расслабилась. Её одежда вспыхнула, словно сгорая в огне, превратившись в тонкий, облегающий тело панцирь с глубоким вырезом. Кожа окрасилась в красный, черты лица стали острее, вместо волос появились толстые шланги, так же уходящие за спину. Когда открыла глаза, то они горели ещё ярче. Она посмотрела на меня пристально, встала с трона и повертелась, как в танце, словно демонстрируя себя. Остановилась в нескольких шагах от меня и улыбнулась, не способная сдержаться.

– Ты всё равно хочешь, чтобы я пошла с тобой?

Её глаза, всегда сверкавшие слегка, теперь горели адским пламенем, как два уголька в жаровне. Она улыбалась, и даже на расстоянии я чувствовал исходящее от неё тепло.

– Очень, – сказал я.

– Тогда пойдём.

29

Жар пылающего города всё ещё бил в спину. Всполохи пламени освещали нам путь, и наши тени плясали впереди в его мерцании. Элиза шла рядом, но я не чувствовал облегчения. Город горел. Королевство пало. Я не знал, что случилось с моими рыцарскими братьями. Слышал, что некоторые из них возглавили сопротивление, другие бежали из города, как бежал теперь и я. Что бы ни случилось дальше, ничего хорошего ждать не приходится.

Я всё ещё помнил комнату дверей, всё ещё помнил замок и своё путешествие к нему. Но эта жизнь начинала таять как сон. Иной вариант реальности. Король и Элиза мертвы, и я стою над ними с дымящимся револьвером. Удивительно, но я помнил кошмары лучше, чем факты.

Элиза выглядела как обычно, но она говорила, что это лишь иллюзия. Её другая форма, с красной кожей и более острыми агрессивными чертами лица, была реальной теперь. Она больше молчала, а когда говорила, то речь её казалась бессвязной и отрешённой, словно она пребывала в каком-то шоке.

– Что дальше? – спросила она, но будто сразу забыла свой вопрос.

Город горел, но его жар и его пламя потихоньку таяли позади. Кошмары оставались. Две реальности наложились одна на другую, и я не понимал, какая из них действительно случилась. Одна, в которой я остался защищать город, пока безнадёжность ситуации не сломила меня, и другая, где я бежал.

Огни погасли, и мы шли среди раскидистых деревьев с огромными листьями, ощущая на коже лишь теплоту южной ночи. Звёзды стали ярче. Я хотел почувствовать надежду. Я хотел почувствовать облегчение. Я всё ещё помнил то чувство безнадёжности — как из всех людей я хотел спасти лишь Элизу. То одиночество и сожаление. Но события таяли как сон. Были лишь чувства. Лишь страхи.

Она поддерживала свою иллюзию и даже выдавливала улыбку на лице, когда я смотрел на неё. Она была тем, что я желал больше всего на свете. Столь долго. Столь мучительно. Что я знал, что не получу никогда. Но вот она рядом. Я беру её за руку и чувствую такой приятный жар от её ладони. Она прижимается, и иллюзия тает. Мне всё равно. Я чувствую её. Это важнее. Это важнее всего.

Мы идём несколько недель по южным джунглям. Я умею выживать здесь. Умею охотиться. Иногда ночуем в старых разрушенных хибарах, оставшихся от древних людей. Проходим небольшие заброшенные посёлки, полные машин и механизмов, вещей, чей смысл давно утерян. Ночью она прижимается ко мне, и я начинаю привыкать к её странной новой внешности. Видеть старые черты в обрамлении новых и начинать любить то, что изменилось. Я чувствую её в этих глазах, и в этом жаре, и этой странной коже неестественного красного цвета. Её волосы поначалу пугали меня, похожие на гигантских толстых змей, но они спокойно свисали с её головы, не подавая признаков жизни, и вскоре я привык. Она двигалась так же, как и раньше. Она говорила так же, как и раньше. Если и были какие-то изменения в её голосе, я вскоре перестал слышать их. И за нежностью и лаской кошмары стали отступать. Кошмары и из старой жизни и из новой.

Мы шли сквозь джунгли, пока не дошли до тонкого перешейка, где и слева, и справа на горизонте можно было увидеть море. Земля здесь была сухая, солнце нещадно парило, и дул сильный солёный ветер, часто меняя своё направление. Из тени джунглей — на открытую равнину, с её бесконечной синевой и слишком ярким диском солнца, стремящимся испепелить нашу плоть, может быть, в наказание за наши грехи.

Я чувствовал вину, но гнал это чувство. Я бросил город. Я бросил людей на смерть. Я спас девушку, которая виновата во всём этом ужасе, и бежал. Часть её вины перешла ко мне, и я был рад разделить это с ней. Но нести эту ношу было нелегко. И я не помнил, откуда, но мне казалось, что я знал, как и почему она это сделала. Чувствовал неотвратимость. Чувствовал, что выбора не было. Но нужно было остаться. Нужно было помочь. Нельзя было просто сбежать. Даже если помощь была тщетной. Даже если надежды не было. А я знал, что так и было, даже если не помнил, откуда.

Мы шли по потрескавшимся дорогам срединных земель, чьи создатели давно мертвы, чьё значение утеряно. Ночевали в редких зданиях, стоявших на обочине этих древних путей, среди проржавевших каркасов непонятных устройств, со змеями шлангов, клубящихся по земле, и обломками странных машин. Спали внутри, в темноте, среди древних призраков, прижавшись друг к другу, ища утешения в тепле плоти и нежных ласках, и воркованиях, и вечных клятвах, которые ничего не значили. Она любила меня, и я отвечал ей тем же. Физически и духовно. Нежными вдохами и сладкими стонами, пытаясь разогнать тьму внутри и снаружи.

Но тьма не уходила. Я помнил годы иной жизни. Чувствовал их, хотя сами воспоминания ушли. И радость от обретения любимой, которую не надеялся вернуть, была ещё свежа. Ночью мне снилось моё одиночество, и поутру я просыпался, чувствуя его горечь, не надеясь найти никого рядом, но вздыхая с облегчением, прижимаясь к её нежному теплу.

Пока однажды я действительно проснулся один. Я лежал в углу небольшой комнатки, полной столов и стульев, одна из стен отсутствовала, и сквозь неё проникал солнечный свет. Ночи здесь были холодными, а дни жаркими, но по утрам, когда воздух только начинал прогреваться, было приятно.

Я встал и вышел на улицу, где мимо пробегала одна из тех самых древних разбитых дорог. Я думал, что Элиза проснулась раньше меня и пошла прогуляться, но я не мог найти её. До самого горизонта простиралась голая потрескавшаяся земля, солнце едва вышло из-за горизонта, и низ его почти касался земли.

– Элиза! – крикнул я.

И крик растаял в бесконечном голубом небе. Я прислушался, ожидая, что она отзовётся своим нежным милым голоском, но ответом была лишь звонкая тишина. Я обошёл здание вокруг и, вернувшись внутрь, осмотрел комнаты, но её нигде не было. Я сел внутри на двухместный спальник, который мы стелили прямо на земле, и прислонился спиной к холодному поутру камню. Я ждал. Она должна была вернуться.

Солнце поднималось выше. В полдень я достал из рюкзака отложенный на потом кусочек мяса и коротко перекусил. И ждал дальше. Когда солнце начинало садиться, и дневная жара сменилась вечерней прохладой, то я поел ещё раз. Я не спал ночь. Сидел, закутавшись в одеяло, и вглядывался в ночную темноту. Она должна была вернуться. Она не могла исчезнуть просто так.

Под утро я задремал, и мне снилось, что я один. Что Элизы не было никогда со мной. Что она умерла на полу тронного зала, от пули, выпущенной из моего револьвера, моей рукой. Я проснулся посреди дня от урчания собственного живота и обнаружил, что сердце щемит, и из глаза стекает одинокая слеза.

Я поел. Прошёлся ещё раз по небольшой площадке перед зданием, заполненной древними ржавыми столбиками со шлангами.

Элизы не было. Она не вернулась.

Я ждал семь дней. Я не понимал, что произошло. Как она могла исчезнуть столь внезапно. Столь бесследно. С каждым днём частица меня умирала. Кара за наши грехи нагнала нас. Что ещё я ожидал? После того, что мы сделали, мы не заслуживали того счастья, которое имели друг в друге.

Я уходил с тяжёлым сердцем. Медленно. Постоянно оборачиваясь. Надеясь увидеть её, надеясь, что она вернётся. Но всё было кончено.

Я вновь был один на дороге. Мои кошмары нагнали меня. Я двигался на север. Моей целью была крепость Северные Врата — единственный проход через Горы Смерти, за которыми, по слухам, лежит источник всех бед нашего мира, откуда приходят демоны.

Это было безнадёжное путешествие, но терять мне было нечего. Я вряд ли смогу добраться до замка, но даже если смогу... никто никогда не возвращался оттуда.

Это было путешествие в один конец. Затяжное самоубийство. Выстрел в солнце. Всё лучше, чем зажариться в этих бесплодных землях. Я не знал, откуда эта идея взялась у меня, но мне казалось, что она была всегда.

Ведь именно туда я двигался в одиночестве в своих снах.

30

Я откинулся на спинку стула и читал длинное описание с экрана. Даже карта пропала. После диалога в тронном зале меня полностью лишили контроля. Длинная текстовая кат-сцена: поход по джунглям, потом по каменной пустыне с пролегающими по ней современными хайвэями и заправками-закусочными каждые несколько сотен километров.

После того как Элиза исчезла, был большой временной пропуск. На экране снова появилась карта. Стрелок стоял перед той же дверью в тронный зал. Ничего не изменилось. Словно это был длинный сон. Те же оружия, и те же заклинания, и тот же уровень. Словно маленькое изменение в начале его пути никоим образом не повлияло на его остаток. Ладно, не так уж и важно.

Я не очень стремился открывать ещё какие-то двери. После путешествия в сознание повешенной во мне всё ещё вертелось какое-то беспричинное беспокойство. Словно я всё ещё был ей в какой-то мере. Но была ещё одна дверь, которую я хотел бы найти. Если она была там, конечно.

Я водил стрелка между разными чёрточками и читал описания. Впрочем, одного описания было недостаточно. Несколько железных дверей могли быть тем, что я ищу, но я ожидал чего-то ещё — ощущения, предчувствия. Ведь эта дверь должна быть особенной. Особенной простой массивной железной дверью с неприметной замочной скважиной.

Может быть, её и нет в этой комнате. Я почувствовал что-то от небольшой деревянной двери, покрытой краской. Двери, которая могла идти куда угодно, но я знал, куда она ведёт. Та часть меня, что была теперь связана с повешенной, откликнулась тихим всхлипом, и я поспешно отвёл стрелка подальше. Я больше не хотел погружаться внутрь этой девушки.

Я не обошёл все чёрточки, но в итоге мне надоело. Да и чего я хотел добиться вообще? Чтобы стрелок вошёл в моё сознание? Читать на экране, как я читаю на экране, что я читаю на экране? Я надеялся, что он откроет дверь, и я смогу покинуть квартиру, но это был выстрел в небо. Это не то, что делали другие двери.

Я барабанил пальцами по столу, размышляя, что делать дальше. Был очевидный путь, который мы уже находили на северной стене, между дверьми. Он был даже уже отмечен на карте двумя торчащими вверх чёрточками.

Я встал из-за компьютера, прошёлся по комнате, выглянул в окно. Туша многоглаза всё ещё лежала там. Она как будто тлела потихоньку — почернела и медленно, маленькими чёрными снежинками, улетала в небо. Я уже давно не видел людей. Звуки города отдалились. Да и звуки дома тоже. Как будто моя квартира постепенно выпадала из реального мира, теряла связь с ним.

Я посмотрел на комнату дверей на экране. Поводил стрелка ещё немного, читая незамысловатые описания, двигаясь наверх, намереваясь оставить комнату позади. Она казалась центром, сердцем, кульминацией путешествия, но я не знал, что можно сделать здесь ещё. Ведь был путь дальше. И, может быть, мы найдём что-то ещё.

Стрелок коснулся скрытой кнопки на каменной стене, и потайная дверь отъехала в сторону. Он вновь шагнул в коридоры замка, где в тусклом свете факелов плясала его одинокая тень.

Лилит

31

Несмотря на то, что лабиринт коридоров замка генерировался случайно, в нём было множество мест, сделанных вручную. Я поместила несколько потайных проходов в свою комнату, где можно найти записи из моего дневника. Ничего слишком инкриминирующего или слишком слезливого, но мне нравилась связь, пролегающая от игры ко мне. Я запрограммировала несколько встреч с собой, возможность пообщаться со странной девочкой из другого мира. Что-то вроде моих настоящих разговоров с Джоном, подредактированных и сокращённых.

Я создала комнату дверей, где, по сюжету, каждая дверь вела в другой мир, а может, в другой вариант этого же мира, или в другое время. Большинство описаний повторялись. На сотню чёрточек я придумала около десятка. Несколько дверей можно было открыть и попасть в интерактивную сценку.

Я создала несколько вариантов коридоров, отличавшихся убранством. Например, коридор над пропастью, где в бойницы задувал ветер, и можно было рассмотреть горы внизу.

Иногда, когда я запускала игру, у меня было странное чувство, что я действительно брожу по замку. Несмотря на примитивную схематичную графику и часто не такие уж и красочные текстовые описания, я переносилась в эти коридоры. Ощущала жар факелов на лице, слышала чьи-то шаги вдалеке. Мои сны накладывались поверх этого простенького игрового каркаса, оживляя мир в моей голове, заставляя позабыть, сплю я или бодрствую.

Во сне замок был полон чудес. Отчасти совпадал с тем, что я изобразила в игре. Но лишь отчасти. Большие залы странных конфигураций. Переплетения лестниц. Множество комнат всевозможных форм и размеров. В игре я совместила комнату дверей и тронный зал, но во сне я видела множество подобных мест — с огромными высокими потолками, увешанными пышными люстрами и витражами с изображением героических сцен про рыцарей, драконов и принцесс, а порою и про гораздо более странных существ.

Я видела и других людей, помимо Джона, но не решалась ни с кем вступить в разговор. Некоторые казались выходцами из моего мира, непонятно как попавшими в эти мрачные коридоры. Парень в мешковатой толстовке и очках разглядывал картины на стенах. Я смотрела на него, выглядывая из-за угла, пытаясь не попасться на глаза.

Я видела бродящих по коридорам чудовищ — существо с множеством глаз и щупалец. Я убежала прочь с колотящимся сердцем, когда мне показалось, что оно заметило меня.

Когда я просыпалась, я хотела вернуться назад. Стены замка казались неприветливыми, но они были гораздо приятнее холодной, мрачной реальности, встречавшей меня наяву.

Ранние подъёмы, изматывающие занятия в институте, и потом необходимость заниматься дома. Родители, которые в лучшем случае отсутствовали, а, как правило, напоминали пороховую бочку, от которой следовало держаться подальше.

Я переносила мир из своих снов в игру. Отрывочно и неполно. Иногда среди однообразных коридоров можно было найти на стенах одну из тех картин, которые я видела в замке. Мои описания, конечно, не могли передать настоящего изображения во всей красе, да и в целом были довольно грубыми и примитивными. Я могла писать код, но рисовать никогда не любила и не умела, да и свой литературный талант я бы не назвала выдающимся. Писала, как могла, а из графики не пыталась делать ничего замысловатее схематичных карт.

И всё же было в этой игре что-то странное. Порою я находила нечто, что будто бы появилось в ней само по себе. Я встретила описание изображения нагой женщины с крыльями из рассказов Джона, но была почти уверена, что не добавляла его. Я не помнила, чтобы делала описание решётчатой калитки, ведущей в сад в комнате дверей. И, что самое жуткое, страницы дневников обрастали деталями, которые я туда не писала, которые я не решилась бы добавить в игру.

Подробности своей сексуальной жизни с Гариком, которые я даже дневнику бы не доверила, я нашла в одной из потайных комнат. Плакаты внутри вновь изображали эту Лилит — с крыльями и рогами, и с описанием лица, достаточно детализированным, чтобы я могла узнать в ней себя.

Я никогда не призналась бы, что мечтаю, чтобы родителей не стало — чтобы не слышать больше их гнусных криков, чтобы наконец-то остаться одной. Но в игре, на своём столе, в комнате, увешанной изображениями трупов, я читала эти мысли. Словно бы мои самые страшные чувства, минуя сознание, попадали сюда. Словно моя душа каким-то образом просочилась внутрь игры.

Я не видела ничего подобного в коде, не находила этих текстов в ресурсах. Но, когда я запускала игру, время от времени всплывало то, чего там быть не должно.

Я прочитала о втором предательстве внутри игры за несколько дней до того, как оно произошло. Я не поверила, конечно. Это были всего лишь мои страхи. Гарик не поступит так. И участие Ксении было слишком большим совпадением. Это всего лишь худший сценарий. То, чего я боюсь больше всего.

Вот только потом всё случилось точно по написанному. И вечером, когда мне захотелось выплеснуть эмоции в дневник, я вдруг поняла, что пишу то, что уже читала.

И, несмотря на весь ужас, несмотря на то, что созданное мной начинало жить своей жизнью, я продолжала делать игру. Я уже не могла остановиться. Это был мой выстрел в солнце. Моя последняя надежда обрести что-то настоящее, что-то важное, что-то своё в этой жизни.

А потом я нашла в игре свою предсмертную записку.

Или даже хуже. В этот раз в комнате не было плакатов, и стояла мрачная, подавляющая атмосфера — чувство, что кто-то следит за мной. Записка лежала на столе, как обычно, как все остальные обрывки моего дневника. И она не была предсмертной. Она была написана словно бы от лица моего покинувшего тело духа, вынужденно, обречённо болтающегося под потолком, запертого, не способного сбежать и полного сожалений.

Холодок пробежал по моей спине, я невольно оглянулась на свисавшую с потолка одинокую лампочку. Она была выключена, но свет экрана отражался от стекла.

Я встала со стула, села на кровать, прижавшись к стене. Моё место для жалости к себе, для рыданий. Комок слёз застрял в горле. Словно предчувствие наваливающейся тьмы.

Просто страхи? Я думала так в прошлый раз. Даже читая про собственное раскаяние, я понимала, что это ничего не меняет. У меня было желание прыгнуть в петлю прямо сейчас. Покончить с этим. Уйти и оставить всё как есть. Моё путешествие действительно могло кончиться так — тело, болтающееся в петле, рыдающая мать, отец пытается успокоить её, но она отталкивает его, шипит как змея. Со смертью девочки порвалась последняя нить, удерживавшая их вместе.

Всё это было в послании на экране. Какие-то люди в форме снимают тело с потолка. А потом всё смолкает, и дух остаётся один. Мой дух. Мне казалось, что он уже болтается в петле, что я могу увидеть собственное мёртвое лицо, отражающееся в лампочке, среди белых точек на стекле.

Я выключила компьютер, оставшись в полной темноте. Легла на кровать, свернувшись калачиком. Комок взорвался в горле, и пришли жалобные всхлипы, сотрясающие тело. Мне хотелось тепла. Хотелось любви. Хотелось, чтобы Гарик меня обнял. Ксения улыбнулась ободряюще. Но никого не было. Я оттолкнула всех. Осталась одна. В далёком, а может, и не очень далёком будущем мой призрак застрял здесь, полный сожалений. Но какая разница? Он и так заперт — и в этом теле, и в этой комнате, страдающий и болезненный, неправильный и никому не нужный.

Я долго лежала одна в темноте, надеясь на сон, наедине с тяжёлыми мыслями.

Что за игру я делаю? Может, я схожу с ума? Может, я действительно поместила всё это в неё, а потом не даю себе найти эти строчки в коде? Может, ничего этого не было? Может, мне привиделось всё? Так или иначе, я ощущала, что я не в порядке. Словно узел противоречий затягивался вокруг. Невозможно распутать. Можно только разрубить.

Я отодрала себя от кровати, чтобы сходить в душ, умыться и лечь спать по нормальному. Остановилась у комнаты родителей. Они спали давно. Настолько увязли в собственном дерьме, что совершенно не замечают меня. Будет лучше, если меня не станет. Будет лучше для всех. Я никому не нужна.

Горячие струи воды. Очередной ком взрывается в горле, и я чувствую, как меня вновь трясёт от рыданий. Да что такое со мной? Почему я не могу успокоиться? Холодные слёзы на щеках.

Я сажусь посреди ванной, сгорбившись слегка. Прокручиваю послание в голове. Принимаю его. Не знаю почему, не знаю когда, но, наверное, так всё и кончится. В какой-то момент я уже не смогу выносить себя. В какой-то момент петля под потолком окажется единственным вариантом.

Рыдания затихли, слёзы смылись водой, тьма, рассасываясь, уходила внутрь, растворялась. Она, конечно же, не уйдёт, и мысль о самоубийстве станет просто фоном. Чем-то привычным. Чем-то естественным. Чем-то успокаивающим. Словно единственный выбор, который никто не сможет отнять.

В замке сегодня никого не было. Я хотела найти Джона, но слонялась одна по коридорам, словно призрак. Путь сам собой привёл меня в большую комнату дверей. Я погуляла между ними, чувствуя странную ауру, исходящую от каждой. Не все двери были уникальными, но разнообразия было больше, чем я могла отразить в игре. Некоторые были очень странными и замысловатыми, с непонятными механизмами, электронными компонентами или волшебными замками, со странными надписями, чей алфавит казался странной пародией на наш. И даже двери, которые выглядели одинаково, ощущались по-разному. Стоило подойти к одной — и странная волна омывала меня, словно касание чужого сознания. Я могла отдалённо почувствовать чьи-то переживания, чьи-то мысли, отголоски чьих-то жизней. Я хотела и боялась войти в одну из них, стать кем-то другим. Перестать быть собой хотя бы ненадолго.

Вместо этого я прошла в центр комнаты, где стоял огромный трон. Я взобралась на него по ступенькам, потрогала резные подлокотники деревянного кресла, стоящего на высоком каменном постаменте. Потрогала подушки, лежавшие на сиденье, и опустилась на него сверху. Вжалась поглубже, прижалась к мягкой спинке. Сердце стучало быстро. Я осматривала всю комнату с высоты этого насеста и чувствовала себя в этот момент кем-то другим — чем-то средним между той несчастной девочкой, которой я обычно была, и какой-то вымышленной королевой. Лилит. Королевой боли. Королевой страданий. Собой и не собой одновременно. И столь же одновременно мне нравилось и не нравилось это чувство. Не просто обиженная на всех девочка, чью скорую смерть никто не заметит, но трагическая героиня. Персонаж сказок и легенд. Даже если её история была грустной и мрачной, тот факт, что у неё была своя история, делал её образ заманчивым, влекущим. Лучше уж быть несчастной королевой боли Лилит, чем просто мной.

Я очнулась под гудок будильника, вернувшись в своё обычное существование. Мне хотелось плакать опять, но я подавила комок в горле. Спрятала жалость к себе и странные фантазии о Лилит поглубже — в тот же ящик, где лежали мысли о самоубийстве и странная посмертная записка, которая привиделась мне вчера в игре.

Надо было вставать. Надо было функционировать. Надо было тащить на себе весь этот груз мрачных мыслей, продолжать жить и делать вид, что всё в порядке.

Одна. В темноте. Как всегда.

32

Мы покинули комнату дверей, и всё вернулось на круги своя. Стычки с монстрами, опыт и награды, шныряние по лабиринту. Было странно удаляться от этого места. Оно казалось центром замка, развязкой всего путешествия. Такие же мысли высказывал и стрелок в своём редко проявлявшемся внутреннем монологе.

Но мы спустились на несколько этажей вниз, и комната оставалась всё дальше и дальше позади. И вместе с тем росло моё чувство тревоги. Запасов у меня было ещё достаточно, но я надеялся на скорое избавление, на финал игры. И вот вместо этого мы просто идём дальше. Не допустил ли я ошибку? Не была ли там ещё какая-то дверь, которую нужно было проверить?

Я часто вставал со своего места и проверял двери в собственном доме. Все они были заперты. Железная входная не поддавалась. Дверь в комнату повешенной была намертво закрыта. Дверь в спальню мне хотелось открывать меньше всего. Выбоина на ней пугала меня, намекая на какую-то жуткую тайну. В любом случае, она не открывалась тоже.

Туша за окном почти растворилась, напоминая лишь след на асфальте. Я гонял стрелку по экрану днём. Ночью спал без сновидений. Хотя иногда наутро мне казалось, что я побывал там, в замке.

Я начал замечать в текстовых описаниях кое-что странное. Может, этого и не было раньше, а может, я просто не видел, но некоторые буквы словно мерцали. Каждая клетка на карте в большинстве своём содержала одно и то же описание кирпичных стен, тёмных коридоров и мерцающих факелов. Но иногда какая-нибудь буква, например, «А» в слове «факел», была меньше. Как будто набрана другим шрифтом.

Я не знал, что с этим делать, но потом у меня возникла идея. Я нажал на выделенную букву, и описание поменялось:

«Стрелок нащупал камень, который поддавался, если на него надавить, и в стене открылся секретный проход»

Я видел уже один такой, только в прошлый раз найти его было проще, потому что из-за стены доносился плач. Я ввёл стрелка внутрь. Снова её спальня. Плакаты на стене совпадали с теми же, что висели в реальном мире. На столе вновь лежала записка, словно вырванная страница из её дневника. Довольно будничная. Она вспоминала свою старую школу, как дружила со всеми в классе, как все её любили, и всё было хорошо. Она описала практически идиллию. Но закончила тем, как всё рухнуло.

Я поводил стрелка по комнате, прислушиваясь. Я слышал его в прошлый раз — тяжёлый звук шагов из-за двери. Но теперь ничего подобного. Его не было в её спальне. По крайней мере, в той версии, которая была здесь.

После этого я находил немало таких потайных комнат — в основном со столь же рутинными посланиями, слегка меланхоличными и немного печальными. Но некоторые комнаты отличались. Плакаты в них изображали что-то более мрачное. Часто — нагое изображение Лилит. И содержание записок было гораздо откровеннее. В одной она писала о своём парне. Его имя по-прежнему было старательно зачёркнуто. Как мечтает оторвать его член и послушать, как он визжит. Засунуть ему его в рот, оторвать голову и насадить на пику. Какой он подлец, и как он испортил всё. И в конце — совершенно ниоткуда — что всё же им было хорошо вместе.

Таких комнат было меньше, но запоминались они гораздо сильнее. Сексуальные фантазии перемежались мыслями о смерти, об убийствах и самоубийствах. Иногда внутри одной записки. Она писала о своём учителе из университета, начиная с эротических фантазий и заканчивая отрезанием его головы.

Во всех этих посланиях было что-то сырое, примитивное. Словно не она писала их, но нечто сокрытое и тёмное внутри неё. Её животные, первобытные инстинкты.

Её предсмертная записка была туманна и полна злости. Она лежала на столе, в комнате, увешанной плакатами с изображениями трупа молодой девушки — предположительно, её собственного трупа. Она проклинала всех друзей и родных и надеялась, что её смерть причинит им страдания.

Из всего этого складывался её образ, гораздо мрачнее того, который уже был у меня в голове. Это не было написано девушкой, тихонько рыдающей в своей комнате, или той, что общалась со стрелком, расспрашивая его о прошлом. Это — послания холодной суки, ненавидящей весь мир. От них мне становилось не по себе. Словно тёмные эманации, незаметные до этого, начинали пульсировать от её спальни, и холодный ветер злобы и ненависти сквознячком прорывался сквозь малую щель под дверью.

Когда стемнело, я нашёл одно, которое напугало меня сильнее всего. Не от живой, но от мёртвой. От духа, запертого в комнате, неспособного вырваться, полного сожалений и тоски. Но самым жутким было не это. Я нашёл упоминания себя.

«Какой-то незнакомец поселился в моём доме. Тишина квартиры была нарушена, и теперь я слышу чьи-то шаги, раздающиеся снаружи спальни. Шелест клавиш днём. Какие-то громкие игры ближе к вечеру и часто до поздней ночи.

Он держался подальше от моей спальни поначалу, но потом осмелел. Стал рыться в моих вещах. Нашёл мою игру. Мою проклятую, никому не нужную игру. Разглядывал плакаты на стенах, ухмылялся от чего-то. Он не видит и не чувствует меня. Но я слежу за ним. Я не могу покинуть этого места и не вижу, что делает он снаружи. Я пыталась вырваться. Его присутствие подстёгивает меня. Он вызывает любопытство и вместе с тем — какую-то злость. Зависть. Он в моём доме. Словно захватчик. Словно символ разрухи, которая наступила здесь. Королевство пало, и он пирует на его руинах. Не прошенные злые мысли иногда рисуют мне картины его смерти. Его крики и агонию. Его тело, болтающееся под потолком, там, где висело моё.

Он стал заходить в комнату всё чаще. Он не чувствует меня. Не видит. Не замечает. Не слышит ни воплей, ни криков, ни моих жалобных стонов, ни моих проклятий»

Я закончил чтение и замер, словно сам стал призраком, загнанным в ловушку. Может, и стал. Ветви стучали по стеклу. Свет по-прежнему не работал, и мне приходилось довольствоваться лишь бледным свечением монитора. Дверь в её спальню была закрыта. Оттуда не доносилось ни звука, но теперь тишина стала казаться зловещей. Она там. Не иногда, когда я слышу доносящийся плач. Всегда была и всегда будет.

Я ещё раз попробовал включить свет — но ничего. Выключил игру. Нашёл изображение посветлее, чтобы комната была освещена поярче. Смотрел на дверь её спальни, словно ждал, что она откроется именно сейчас, и на пороге будет повешенная — не запутавшийся печальный ребёнок, но дух ненависти, верящий, что весь мир подвёл её.

Но она не открывалась. С чего бы именно сейчас? Она всегда была там. Когда я въехал. Когда я шарился в её вещах. Когда стащил игру из стопки дискет на её столе.

Я запустил игру опять. Повёл стрелка дальше по коридорам — как всегда, пытаясь укрыться от реальности внутри вымысла. Правда, теперь всё смешалось, и было трудно отличить одно от другого.

33

Я проснулся от стука в дверь. Подскочил, осмотрелся, не до конца понимая, где я. В комнате было темно. За окном завывал ветер, и ветви деревьев легонько барабанили по стеклу. Но, в остальном, в доме стояла тишина. Потом стук повторился — громкое, чёткое тук-тук-тук.

Я встал и прошёл по комнате, встал в углу на пересечении двух коридоров  — один к входной двери, другой к комнате повешенной. Кто-то, как будто, скребётся слегка. Я шагнул в коридор к её спальне. Звук доносился оттуда — коготки по дереву, и затем тихий, жалобный вой:

– Выпусти меня.

Мурашки побежали по спине. Я отпрянул. Инстинктивно щёлкнул выключателем, пытаясь зажечь свет, но он, конечно же, не работал. Нагнулся под стол и включил компьютер. И зажёг монитор — хоть какой-то свет в комнате.

– Выпусти меня.

Тонко, жалобно, пронзительно. Я вспомнил, как мне было жалко эту девушку, но сейчас я превратился в воплощённый страх. Стук повторился, и за ним — снова тихий скрежет.

– Я знаю, что ты там. Выпусти меня.

Её голос какой-то странный, но я не могу уловить, что с ним не так. Словно запись испортилась. А может — замедлилась. А может — ускорилась. Нет. Что-то совсем другое.

Я сижу на своём стуле, освещённый сиянием экрана, вглядываюсь в коридор, откуда доносится голос. Очередной стук, кажется, вот-вот пробьёт тонкое дерево. Я бросаюсь в коридор входной двери, но она, конечно же, заперта. Колочу по ней, не понимая зачем.

– Есть кто-нибудь? – кричу я.

Дом отвечает мне тишиной. Ни гудения лифта, ни звуков шагов сверху, ни щелчка, с которым запирается дверь где-нибудь в отдалении. Моя квартирка порхает в вакууме вселенной, и всё, что я слышу, — это усиливающееся завывание ветра за окном. Да её жалобный плач, доносящийся и досюда.

Я наношу ещё один тяжёлый, отчаянный удар и возвращаюсь в свою комнату. Дверь её спальни трясётся, когда она вновь начинает стучать по ней. Я возвращаюсь на стул. Запускаю игру. Не знаю зачем, не знаю почему. Как это поможет? Но что ещё делать? На улице всё ещё ночь, но про сон уже можно забыть.

Она то стучит в дверь, заставляя меня вздрагивать, то снова ноет и просит выпустить её. Безумная мысль — сделать, как она хочет. Но после знакомства с тёмной половиной её дневников мне уже совсем не хочется встречаться с ней.

Я посмотрел на экран, на лабиринт коридоров и стрелочку главного героя, и, читая описание внизу, понял, что включил игру не зря. Стрелок тоже слышал стук, доносящийся откуда-то спереди, из коридоров. Я двинул его вперёд, но стук исчез из описания. В коридорах было тихо. Я прошёл ещё немного вперёд до развилки и стал ждать.

Встал со своего стула, посмотрел на дверь её спальни, надеясь, что она постучит, и стрелок услышит это. Но она лишь стонала тихонько и скреблась ноготками по дереву. У меня была мысль постучать самому. Шальная мысль. Смелая мысль. Сработает ли это? Решусь ли я на это? Я шагнул в коридор, приблизился к простой, жуткой белой двери. Протянул руку, думая для начала просто коснуться легонько.

– Выпусти меня, – раздался жалобный плач изнутри.

Я вздрогнул от неожиданности. Сделал пару шагов назад, чтобы увидеть экран, но там ничего не изменилось. Подошёл обратно к двери, глубоко вздохнул, сжал руку в кулак и сделал один единственный удар.

Всё смолкло на мгновение. Она не стонала и не причитала. Словно бы исчезла опять. Но потом, с той стороны, в дверь посыпался настоящий град ударов. Я отскочил, отступив обратно в свою комнату.

– Выпусти меня, выпусти меня, я знаю, что ты там, ублюдок, выпусти меня.

Не жалобный скулёж, но злобные истерические крики. Дверь, казалось, вот-вот слетит с петель. На экране — по-прежнему ничего. Бесконечные каменные коридоры. Дрожащий свет факелов. И тишина. Я сделал шаг в случайном направлении, но это не помогло. Стрелок не слышал ни визгов, ни грохота, наполнивших мою комнату.

Что же это за стук был тогда, вначале? Мне захотелось вернуться назад и перечитать, но такой возможности не было.

И тут вдруг до меня дошло. Я помчался к входной двери, а в спину мне по-прежнему неслись проклятия. Постучал во входную железную дверь и вернулся к компьютеру.

Визг замолкал, снова превращаясь в жалобный стон.

– Выпусти меня.

За спиной стрелка раздался далёкий металлический стук. Вот оно.

– Я буду хорошей девочкой. Пожалуйста. Я больше не могу.

Я посмотрел на её дверь. Подошёл ближе. Нежно коснулся лакированной деревянной поверхности. Я чувствовал её там, с той стороны. Маленькую обиженную девочку, наказанную за ужасный проступок. Я провёл рукой по двери, в сторону ручки.

– Пожалуйста.

Жалобная мольба. Мне хотелось открыть. Я помнил её — хныкающую, сидящую на кровати. Помнил ту тоску, когда весь мир предал её, прошедшую через меня. Оставшуюся во мне, где-то глубоко внутри. Нашу с ней связь.

Но я отдёрнул руку.

– Пожалуйста.

Ещё раз. Жалобно. В спину.

Я вернулся к компьютеру. Развернул стрелка и сделал несколько шагов в противоположном направлении. Потом кинулся к двери. Громкое звонкое тук-тук-тук. И обратно к компьютеру.

«Где-то впереди раздавался металлический стук»

Она хнычет. Она никак не успокаивается сегодня. Был ли я таким же призраком, как она? Запертым здесь? Мечтающим выбраться?

И что я делаю сейчас? Я вспомнил стрелка. Все разы, когда я видел его — сражающимся во дворе, и потом, застывшим на пороге дома. И в зеркале до этого. Действительно ли я хочу впускать его сюда? Этот человек казался опасным. Что решит он, увидев меня? Сохраню ли я над ним хоть какое-то подобие контроля, когда он будет здесь?

Она вновь забарабанила в дверь. Громкое, медленное бам-бам-бам — глухой удар каждые десять секунд. Я отбросил сомнения и повёл стрелка вперёд. Прошёл клеток десять и вернулся к двери, добавил свои железные удары к её деревянным.

Вернулся к компьютеру. Стрелок услышал их. Звук стал ближе.

– Выпусти меня, – громко, с истерическими нотками. – Что ты хочешь от меня? Зачем держишь здесь?

Я вёл стрелка вперёд по узкому коридору. Какой-то оживший доспех выскочил из ниоткуда для очередной случайной встречи. Я пытался сосредоточиться на игре под звук её мрачных стонов — слегка эферальных, немного нечеловеческих. Я вздрогнул от очередного стука в дверь. Рука соскочила, и стрелок выпил зелье маны вместо здоровья. В игре это чуть не стоило ему жизни. Что происходит с ним на самом деле? Я видел во время сражения во дворе, что всё происходит не один к одному. Что никаких зелий, к примеру, он не пьёт.

– Выпусти меня, ублюдок. Я оторву тебе голову.

Что-то странное происходило с её голосом. Он растягивался и замедлялся, и напоминал скрежет ноготков по доске. У меня побежал холодок по спине, когда мне показалось, что он резко стал ближе, прежде чем отдалиться опять.

Я закончил бой и повёл стрелка дальше. Резкий стук. Резкий вой. Моё сердце стучало. Мне казалось, она вот-вот вырвется. Набросится на меня. Жуткий монстр, отдалённо напоминающий юную девушку. Я ведь никогда даже не видел её по-настоящему. Кроме чёрно-белой фотографии её свисающего с потолка тела в статье в интернете. Она ли это была? Было больше похоже на кадр из фильма ужасов.

Она перестала говорить и просто стонала — жалобно, злобно, отчаянно. Странный звук, который как будто бы то удалялся, то приближался.

– Заткнись! – крикнул я.

И тут же пожалел об этом, потому что в ответ с новой силой посыпалась барабанная дробь в дверь и понеслись проклятия этим жутким, словно выпадающим из нормальной реальности голосом.

– Выпусти меня. Я оторву тебе голову и засуну в задницу. Оторву тебе твой член и скормлю тебе же. Долбаный извращенец, открой чёртову дверь. Ненавижу тебя, ненавижу вас всех. Это ты виноват. Это всё из-за тебя.

Железная дверь впереди, в десятке шагов, в конце очередного тупика. Сердце колотится от страха и надежды, а на стрелка, как назло, нападает очередная партия гоблинов. Дурацкая игра.

– Ненавижу, ненавижу вас всех.

В комнате стоит такой грохот, что кажется — дверь вот-вот слетит с петель. А мне приходится осторожно выбирать опции и читать описания, следить за уроном и здоровьем, следить, не пора ли выпить зелье или перезарядить револьвер.

Когда последний гоблин падает, мы возвращаемся на карту замка. Несколько шагов вперёд, и стрелочка на экране доходит до тупика. Железная дверь перед стрелком. Осталось только потянуть её и посмотреть, что получится.

Она хнычет тихонечко из спальни. Иногда разносится вялое тук, но кажется, что призрак выбился из сил, отчаялся. Я чувствую жалость к ней и одновременно страх. Как к тяжело больному, чей вид одновременно пугает и вызывает сочувствие. А может — душевнобольному.

– Ненавижу вас всех, – почти шёпот. – Ненавижу себя.

Я не решаюсь нажать последнюю кнопку, чтобы впустить стрелка внутрь. Встаю со своего стула и подбираюсь к её двери. Касаюсь её ладонью — легонечко, беззвучно. Я почти чувствую её с той стороны — сидящую на полу, хныкающую, как маленький ребёнок. Сердце колотится, когда я дотрагиваюсь до круглой железной ручки. У меня вырывается непроизвольный вздох. Она затихает с той стороны, словно замирает в ожидании. Я закрываю глаза, чтобы собраться с мыслями. Сглатываю нервно. Поворачиваю ручку. Она поддаётся. Дёргаю дверь, и та приоткрывается слегка. Я не решаюсь открыть её до конца. Отпускаю ручку, делаю несколько шагов назад, возвращаясь в свою комнату. Смотрю в появившуюся между дверью и стеной щёлку. Вижу лишь темноту её комнаты. Потом начинает проступать её лицо — снизу, возле пола. Нечёткое, полупрозрачное, слегка расплывчатое. В её глазах что-то бешеное, неправильное. Если что-то пойдёт не так — за дверью стоит стрелок, и я могу впустить его в любой момент.

А если нет?

А если не сработает?

Эта неожиданная мысль выводит меня из равновесия, накатывает новая волна паники.

Она не открывает дверь, но просачивается в маленькую щёлку, что я оставил. Длинные чёрные волосы обрамляют симпатичное молодое лицо с заплаканными красными глазами и бледной линией рта. Её глаза пугают меня. Мне сложно понять, что с ними не так, но она как будто не в себе.

Я не могу смотреть и не могу отвернуться. Мой взгляд прилип к ней. Хочется кричать, но голос пропал. Нужно впустить стрелка, но я не могу пошевелиться. Я — мышка, загипнотизированная змеёй. Жду, когда меня сожрут, в то время как мои самые жуткие кошмары воплощаются в жизнь. И я сам навлёк их на себя. Как всегда, во всём моя вина. Больше ничья.

Она приближается, ползком, словно кошка. Очень медленно, как будто боится спугнуть меня. Её взгляд. Я не могу отвести своих глаз от её. И чем больше я смотрю в эти глаза, тем больше понимаю — она действительно собирается убить меня. Юлия всё ещё была там, но Лилит взяла верх. Все тёмные порывы, что при жизни клубились глубоко внутри, после смерти вырвались наружу. Юлия винила во всём себя, но Лилит... Лилит кидалась в другую крайность.

Я пытался сделать шаг назад, пошевелить хоть одной конечностью, но не мог. Страх, в прямом смысле слова, парализовал меня. Я чувствовал себя, как в ночном кошмаре. Но это было реальностью. Я не проснусь, когда она набросится на меня. Всё будет кончено. А она уже почти клубилась у моих ног. Приподнималась с четверенек. Её лицо возле моего лица — мертвенно-бледное, с плотно сжатыми губами. Я могу видеть сквозь неё, но чувствую её запах — кисловато-сладкий, запах пота и каких-то цветочных духов. Её волосы щекочут мне нос. Её пальцы касаются меня сквозь рубашку, и, вопреки ожиданиям, я чувствую тепло, словно остатки жизни всё ещё клубятся в ней. Я закрываю глаза. Я вспоминаю, как я был ей. Ту тоску, что связала нас. И в этот момент она становится сильнее. Словно её печаль входит в меня через прикосновение. Её пальцы, как паучки, двигаются вверх и обвиваются вокруг моей шеи. Это тепло — почти жар, который исходит от неё. Он овевает меня, пока её руки начинают сжиматься, пальцы впиваются в кожу, и я чувствую, как становится труднее дышать. Голова начинает кружиться. Хватка крепнет и сжимается, и я медленно начинаю задыхаться. Пытаюсь вдохнуть — и не могу. Повисаю в этом состоянии. Понимаю, что это конец. Смотрю в её глаза и вижу там тихое садистское удовольствие. И что-то ещё. Что-то ещё в глубине.

– Прости, – шепчу я.

Хотя не слышу собственного голоса и не знаю, за что извиняюсь. Она смотрит на меня. Кажется, что-то меняется в её глазах. Словно муть перемешивается в стакане воды, и что-то, что было на дне, поднимается наверх. Её хватка медленно слабеет. Она отпускает мою шею и вдруг неожиданно обнимает меня. Прижимается и начинает плакать. Я чувствую горячие слёзы.

– Ненавижу, – говорит она сквозь всхлипы. – Ненавижу вас всех. Ненавижу себя.

Её пальцы вжимаются мне в спину, подбородок утыкается в плечо. Она кажется нереальной, эфемерной, когда я смотрю на неё, но её прикосновения обжигают, как угли.

– Беги, – шепчет она.

И, прервав объятия, отталкивает от себя.

Но куда мне бежать? Я заперт с ней. А она уже не выглядит как Юлия. Большие чёрные крылья разворачиваются у неё за спиной, маленькие рожки появляются на лбу, и, кажется, сами черты лица становятся острее.

Я кидаюсь к компьютеру. Нажимаю «Enter» и отбегаю в дальнюю часть комнаты.

«Стрелок потянул дверь на себя, и та открылась»

По крайней мере, так было написано на экране. Карта подземелья сменилась картой моей квартиры. Стрелок стоял на пороге. Будет ли он действовать самостоятельно?

Звук выстрела оглушил меня. Лилит обернулась к коридору входной двери. Второй выстрел, казалось, прошил её насквозь, и она исчезла, растворилась как дым.

И тишина. Лишь бледная тень, где она стояла только что, и звон в ушах. Всё было кончено.

Я опустился на пол, обхватил колени руками и просто заплакал.

34

Я был здесь уже. В прошлый раз меня перенесло сюда зеркало, и сейчас оно было у меня за спиной.

Там, где только что стояла Лилит, остался её нечёткий, исчезающий силуэт с дырой от пули. Я прошёл вперёд, звук шагов казался слишком громким в окружавшей тишине. Я действительно уже был здесь, и так же, как и в прошлый раз, посередине комнаты было большое, схематичное изображение помещения. Подпись под ним описывала меня, вошедшего в комнату. Какой-то человек сидел на полу в дальнем конце комнаты, уткнув лицо в колени, и тихонько трясся. Его присутствие было отмечено и в подписи под картой. Его не было здесь в прошлый раз. Я подошёл чуть ближе, и стрелочка на карте отметила моё передвижение.

Человек приподнял голову, смотрел на меня молча. Его глаза были красными и слегка блестели.

– Что здесь произошло? – спросил я.

Глаза забегали, словно подыскивая ответ, но, не найдя, вернулись ко мне, и человек просто пожал плечами.

Я сел на большой, стоящий посреди комнаты, стул, чуть не упал, когда он начал вращаться подо мной, но остановил его, уперев ноги в пол.

– Что это за место? – спросил я.

– Мой дом. Я снимаю эту квартиру.

Он прищурился слегка, словно пытаясь понять, удовлетворил ли меня ответ.

Ответ меня не удовлетворил. Человек опасливо поглядывал на мою правую руку, висевшую по привычке возле кобуры.

– Что здесь происходит? – я кивнул на экран. – Что это?

Мои вопросы не пробивались к нему. Он казался уставшим, растерянным и расстроенным. Что бы здесь только что ни произошло, это выбило его из колеи. И моё появление было для него шоком.

– Я... – он внезапно улыбнулся, словно ему в голову пришло что-то смешное, – Ты персонаж компьютерной игры. Ничего смешнее и придумать нельзя.

И он рассмеялся как безумец. Но быстро замолчал, стоило мне положить ладонь на рукоять револьвера.

– Что всё это значит? – спросил я. – Что делает этот прибор? Ты следишь за мной?

– Не совсем, но в каком-то смысле. Ты ведь знаешь, что такое игры?

– Дети играют в игры. Догонялки и прятки. Такая игра?

– Не совсем. Ты должен знать. Она ведь рассказывала тебе?

– Она?

– Девочка из подземелья. Юлия. Всё это из-за неё. Всё это вращается вокруг неё.

– Значит, ты действительно следишь за мной?

– Послушай...

Но он замолчал, как будто бы не зная, с чего начать.

– Игра, – сказал я. – Что такое игра? Она рассказывала что-то, но я не очень понял. Это звучало, как будто какая-то история. Словно она делала историю про меня, и почему-то придавала этому слишком много значения, словно это могло как-то изменить её жизнь.

– Вот это и есть игра, – он кивнул на изображение комнаты.

Только сейчас я заметил, что текст на экране меняется.

«Стрелок потихоньку начинал понимать этого человека, но сама реальность вокруг него становилась всё более и более запутанной»

– Эта штука читает мои мысли.

Взгляд человека слегка изменился. Глаза были всё ещё красными, но в них появилась какая-то холодная сосредоточенность и любопытство.

– Что будет, если ты нажмёшь стрелку? – спросил он.

– Я уже пробовал в прошлый раз. Она управляет мной.

– Это игра, – улыбка, вновь появившаяся на его лице, отдавала признаками сумасшествия, – а ты персонаж. Она и должна управлять тобой.

– Я ничего не понимаю.

– Я не следил за тобой. Я...

Он запнулся, опасливо посмотрев на мою руку, лежавшую на рукояти револьвера.

– Я не собираюсь тебя убивать. Ты можешь говорить свободно.

Я положил руку на стол.

Кажется, он мне не поверил до конца, но продолжил.

– Я управлял тобой. Выбирал, куда идти, и как сражаться.

– Сражаться с кем?

– С монстрами. В подземелье. В смысле, в замке.

Я задумался, пытаясь понять, о чём он говорит.

– Там не было монстров, – медленно произнёс я.

– Ну да, – он усмехнулся. – Можно было и догадаться. В игре — монстры и лабиринты, а в реальности...

Он посмотрел на меня, как будто ожидая, что я закончу за него фразу.

– В игре у тебя есть магия и аптечки, но в реальности — только револьвер и винтовка. Это я видел, когда ты сражался за окном.

За окном? Я встал со стула, сделал несколько шагов, приближаясь к окошку и к парню, сидевшему под ним. Он напрягся, но я не обратил на него внимания. Остатки чудовища лежали справа, между каменной коробкой, за которой я тогда прятался, и домом, в котором я сейчас находился. Я вспомнил фигуру в окне. Я не смог толком разглядеть её тогда, но сейчас был уверен, что это был он.

– Как тебя зовут? – спросил я.

Он посмотрел на меня снизу вверх, удивлённый вопросом.

– Павел, – сказал он осторожно.

– Я — Джон.

– Я знаю.

– Скажи мне, Павел, каждый ли день ты видишь чудовищ под своим окном? Нормально ли это в этих местах?

Я вернулся на стул. Он смотрел на меня, как будто не понимая вопроса.

– Нет, – ответил он неуверенно.

– Забудем про игру, – сказал я. – Ты, вероятно, знаешь обо мне довольно много. Я не знаю о тебе ничего. Я хочу знать, кто ты и что с тобой произошло. Почему наши пути пересеклись? Куда идёшь ты?

Он смотрел на меня всё ещё с каким-то непониманием, но, тем не менее, заговорил. Медленно и неуверенно, пытался говорить по порядку, но рассказ метался. Начал с того, что не смог открыть дверь, но потом вернулся к игре, к повешенной и к тому, что квартирка была дешёвой. Я не всё понимал, но его путь часто пересекался с моим в какой-то странной, косвенной манере. Он слышал меня в соседней комнате единожды, когда я нашёл её в первый раз. Он видел меня в зеркале, когда я видел с другой стороны его. Ну и он следил за каждым моим шагом. Он не мог забыть про игру. Для него она была в центре. Она и была его путешествием, которое он совершил, не выходя из этой квартиры, будучи запертым в ней.

Рассказывая про свой визит в школу, он остановился, словно вспомнил что-то, о чём забыл ранее.

– Я, возможно, знаю, где это, – сказал он.

Он упомянул странную дверь, и призраков, и собственного призрака. А затем опять про игру. Он видел мои встречи с Юлией, и, хоть он не видел наших разговоров напрямую, он читал их содержание. Из них он знал её историю и мою.

Комната дверей. Он описывал её подробно, хотя казалось, в этом нет необходимости. Я был там, и его рассказ по большей части совпадал с реальностью до определённого момента.

– Я не входил в эту дверь, – сказал я.

– Ты не помнишь, – ответил он. – Мы изменили прошлое.

– Что?

– Ты убил Элизу и короля в первой версии событий. Мы изменили это. Спасли её.

– В первой версии событий?

Я не особо понимал, о чём он говорит, но почувствовал, как кожа покрывается холодной испариной.

– Этого не было, – сказал я.

Но сцена из ночного кошмара стояла перед глазами: король и Элиза мертвы, лужа крови растекается под ними, и мой револьвер с поднимающейся от него тонкой струйкой дыма.

– Этого не было, – повторил я тихо.

– Было, – ответил он столь же тихо. – Мы изменили прошлое. Спасли Элизу. Я читал обо всём этом на экране, выбирал реплики для тебя в тронном зале. Откуда ты мог знать, что виновата Элиза, если не из визита в комнату дверей?

– Я... – я поднял глаза и посмотрел ему прямо в глаза. – К чёрту. Неважно. Что было дальше?

Он рассказал про дневники, которые я и так знал: дневники о её самоубийстве и о призраке, запертом в комнате. И он окончил рассказ моим появлением, спасшим, судя по всему, его жизнь. Он замолчал, и его глаза вопросительно уставились на меня.

Я встал со стула и посмотрел на мрачный, затянутый туманом мир за окном. Небо, как будто бы, начинало светлеть слегка.

– Нам нужно осмотреть город, – сказал я. – Нам нужно найти путь обратно в замок. Нет смысла оставаться здесь.

– Я... – он сглотнул неуверенно. – Я думаю, я бы лучше остался здесь.

Я посмотрел на него сверху вниз. В его глазах была почти что мольба.

– Ты был заперт здесь, чёрт знает сколько. Ты не хочешь выбраться?

– Хочу, но... Я, по-прежнему, заперт, – он приподнялся. – Этот туман. Улицы пусты. Это не мой город. Здесь по-прежнему что-то не так. Я не уверен, что хочу туда.

Я отошёл от окна. Я прошёлся по комнате. Попытался понять его, но в этом не было никакого смысла.

– Ты не сможешь вернуться домой, если останешься здесь.

– Почему? Это мой дом. Просто вокруг что-то не так.

Может быть, он и был прав. Я не знал, как это работает. Я просто чувствовал, что для того, чтобы чего-то добиться, нужно двигаться, идти куда-то, делать что-то.

– Мне нужна будет твоя помощь, – сказал я. – Это твой город. Ты знаешь его лучше меня.

– Я смогу помогать тебе отсюда. Направлять тебя.

Он указал на экран, где стрелка переместилась в дальний конец комнаты. Мне не нравилась эта идея. Я заглянул в третью комнату, в спальню Юлии. Какая-то странная, тёмная, давящая атмосфера исходила оттуда.

– Она может вернуться, – сказал я.

Он пожал плечами. Он казался взрослым парнем. Аккуратная бородка прикрывала низ лица, лёгкий жирок свисал с живота. Но глаза были чуть ли не детскими, наивными, глупыми. Он не знал, что для него лучше.

– Какого чёрта я спорю с тобой? – я положил руку на рукоять револьвера, и его глаза округлились от ужаса. – Ты идёшь со мной, хочешь ты того или нет.

Он по-прежнему сидел на полу, но напрягся, словно ждал, что я продырявлю его вот-вот.

– Вставай, – рявкнул я.

И он послушно поднялся.

– Возьми какую-нибудь сумку. Собери припасов. Мы вряд ли вернёмся сюда в ближайшее время, если вернёмся вообще.

Город тумана

35

Мир вымер. Ни людей, ни машин. И если небо и посветлело, то совсем чуть-чуть. Весь город был покрыт жутким, клубящимся туманом. Я слышал звуки реальности — гудки машин и чьи-то далёкие разговоры. Где-то пролетел самолёт. Но всё было приглушённым, как слышать чьи-то шаги за толстой стеной.

Стрелок казался напряжённым, словно натянутая пружина. Рука зависла у рукояти револьвера, вторая вцепилась в лямку винтовки на плече. Я ожидал, что он окажется человеком, которого невозможно напугать, но он, так же как и я, с опаской вглядывался в этот туман.

Холодный воздух только усиливал моё желание вернуться назад. Рюкзак оттягивал спину, и жёсткие банки консервов давили сквозь тонкую ткань. Я хотел бы иметь и на себе какое-то оружие, но дома не было ничего лучше кухонного ножа. Я не стал его брать — вряд ли он мне поможет. Да и бойцом я, в любом случае, был никудышным. Зачем я вообще покинул свой дом?

Я хотя бы знал, куда мы идём. Хотя и это было лишь догадкой. Ещё при первом визите в школу место показалось мне знакомым, словно далёкое нечёткое воспоминание. Кажется, я учился в этой школе недолго — первые три класса.

Конечно, всё это могло быть лишь игрой моего воображения. Или игрой Её воображения. Вымышленное место, которого на самом деле не было в этом городе.

Но, глядя вокруг, в голову мне начинала закрадываться иная мысль — что если весь этот мир лишь игра её воображения? Это не был мой город или её город, но жуткая проекция, искажённая её страхами и тревогами. Что-то смотрит на тебя из тумана. Небо всегда затянуто мрачными тучами. Люди — лишь тени за стеной. Я был уверен, что, если прислушаться, то услышу, как кричат её родители в соседнем измерении.

Но вслед за этим пришла и ещё более жуткая мысль.

– Держись ближе, – сказал стрелок.

Его рука уже не висела над кобурой — она вцепилась в рукоять так, что пальцы побелели. Я не доверял своим глазам, но мне тоже казалось — что что-то двигалось там, за пеленой тумана.

На перекрёстке, слева и справа от дороги, по которой мы шли, я увидел этих существ. Или существо — было сложно понять. Оно напоминало человеческий поток, переливающийся и перекатывающийся друг в друга. Одно время казалось, что это толпа людей, но потом они сливались вместе. Перекатывались руки и ноги. Лица появлялись и исчезали. Они не двигались в нашу сторону — просто стояли там, в отдалении, безучастно наблюдая.

Стрелок явно заметил их, но как будто не обратил внимания, упорно двигаясь вперёд. Его напряжение пугало меня больше, чем любое шевеление в тумане, больше, чем этот жуткий человеческий поток. Было ощущение, что он видит то, чего я не вижу.

Туман изрыгнул существо, похожее на тень с длинными развевающимися волосами и неестественно открытым ртом. Грянул выстрел — и существо рухнуло на асфальт, но всё ещё пыталось ползти в нашу сторону.

– Держись ближе, – рявкнул стрелок, хотя я и так стоял к нему почти вплотную.

Он отодвинул меня чуть в сторону и снова выстрелил — куда-то мне за спину. Ещё одно существо ударилось оземь. Его руки продолжали двигаться, лёжа на асфальте, переливаясь и перекатываясь. Их количество всё время менялось — пальцы, казалось, всё время находились в каком-то неопределённом желейном состоянии.

Я хотел домой. Хотел просто побежать обратно, запереться в квартире — и будь что будет. Я не был заперт в квартире — я был надёжно спрятан и укрыт. И теперь я здесь. Среди чудовищ.

В ушах всё ещё звенело от предыдущего выстрела, когда раздался новый оглушительный хлопок. И ещё один. Твари шлёпались на асфальт, но не умирали — продолжали двигаться в жуткой неестественной манере.

Я хотел назад.

Я хотел назад.

Я хотел назад.

Выстрел. Ещё один.

– Перезаряжай.

Стрелок протянул мне револьвер, и я взял его трясущимися пальцами.

– Что? Что мне делать?

Он дал мне горстку патрон, положил их в мою левую ладонь и сжал её. Он посмотрел мне в глаза — наверное, подбадривающе, но у меня сердце ушло в пятки.

Стрелок сдёрнул с плеча винтовку и приложил к плечу. Револьвер в моих руках висел на большом пальце, как какая-то странная игрушка. Я видел их раньше только в кино. Что мне делать, чёрт возьми? Я попытался подцепить ногтями барабан, но он не поддавался. К тому же, я случайно расцепил кулак, и патроны посыпались на землю.

Я опустился на четвереньки, стал собирать их — и заметил, что твари наступают со всех сторон. С их переливающимися, неопределёнными лицами и конечностями, множащимися и исчезающими, перемещающимися туда-сюда и меняющимися местами. Чудовища, которых я привык бояться на экране монитора, собирались добраться до меня по-настоящему. Выстрел из винтовки, ещё более оглушительный, чем из револьвера — и оно упало на землю. Но не застыло, не умерло — дёргалось, шевелилось, брыкалось. И так они валялись повсюду, словно солдаты на поле битвы, застрявшие в своей предсмертной агонии.

Я собрал патроны обратно в кулак. Встал на ноги.

Нам нужно уходить.

Я хотел сказать вслух, но слова застряли в горле. Я резко дёрнул револьвером, и барабан открылся. О чудо. Сердце собиралось выпрыгнуть из груди от страха, но я всё-таки умудрился порадоваться этому маленькому успеху. Потряс барабан, и пустые гильзы высыпались на асфальт. От стоявшего в ушах грохота выстрелов всё казалось беззвучным, как в немом кино. Медленно и сосредоточенно, трясущимися руками я начал загонять патроны в барабан.

Я надеялся, что стрелок прикажет нам отступать, уходить отсюда. Я попытался просигнализировать своё желание взглядом, но не был уверен, что он понял.

Выстрел — и ещё одно из этих существ корчится на асфальте.

Нужно уходить. Только куда? Всё вокруг затянуто этим чёртовым туманом. И, кажется, монстры рождаются прямо из него. Справа — длинная пятиэтажка жилого дома. Слева — один из корпусов педагогического университета. Чуть дальше, на перекрёстке, будут двери, ведущие внутрь. Что, если нам укрыться внутри? Это мой город. Я знаю его. Я должен вести нас вперёд. Хотя всё, чего я хочу — вернуться назад, запереться в квартире и будь что будет.

Я вставил последний патрон в револьвер, направил его в вытянутой руке в сторону тумана, застилавшего дорогу домой, и, когда из него появилась одна из тварей и направилась в нашу сторону, обходя павших товарищей, нажал на спусковой крючок.

Ничего не произошло. Даже щелчка не было. Стрелок выхватил револьвер из моей руки, взвёл язычок на задней части большим пальцем и выстрелил. Тварь повалилась на другое тело и слилась с ним, смешалась в безумную кучу мельтешащих конечностей.

– Уходим, – я хотел прокричать, но голос показался шёпотом.

– Куда? – голос стрелка звучал чётко, словно грохот пушки.

– Вперёд. Слева будет вход в Пед. Укроемся там.

Я ожидал возражений. Что он предложит план получше. Но он просто кивнул.

– Хорошо, – сказал он. – Но не торопись. Держись ближе.

Я и не торопился. Шёл у него за спиной, почти касаясь носом его рюкзака. Винтовка снова висела у него за спиной, время от времени раздавался хлопок револьвера, относительно тихий после грохота винтовки. Я снова остался без оружия, но был рад этому. Я не хотел ни в кого стрелять. Я не хотел, чтобы наше спасение зависело от меня. Я умею нажимать кнопки на клавиатуре. Целиться и стрелять по-настоящему — это совсем другое.

Двигались мы всё равно довольно быстро. Обходили кучи плоти на земле. Я почувствовал исходящий от них запах. Гнилой. Тухлый. Так мог пахнуть холодильник, полный еды, если надолго оставить без электричества.

Я почувствовал, как что-то схватило меня за ногу, и закричал. Стрелок отреагировал мгновенно. Откуда ни возьмись, в его руке появился огромный нож. Он наклонился и резким движением отсёк кисть руки, сжимавшей мою щиколотку. Рука не отцепилась, но больше не сжималась — как будто одеревенела. Я потряс ногой, и она отлетела в сторону. Мы двинулись дальше, и я на ходу пытался успокоить бешено колотящееся сердце и сбившееся дыхание.

Я увидел угол здания, вынырнувший из тумана. Выстрел. И ещё один. Сколько патронов у него в барабане — я сбился со счёта. Мы сошли с дороги на тротуар, и пошли, почти прижимаясь к стене Педа. Стрелок убрал револьвер и снова переключился на винтовку. Оглушающий выстрел. И ещё один. И вот мы у входа.

Я толкнул деревянную массивную дверь, и она открылась со скрипом, который казался громче, чем даже грохот винтовки. Я вошёл первым. Стрелок протиснулся следом, и двери захлопнулись. Сквозь маленькие окошки в дверях мы посмотрели наружу. Туман перестал порождать новых существ, а те, что успели появиться, но не получили своей пули, казалось, потеряли интерес к нам и просто стояли на месте.

Внутри было пусто, темно и тихо.

36

Внутри было пусто, темно и тихо.

Незнакомец ушёл, и я осталась одна. Вся квартира в моём распоряжении. Я прошлась по его комнате и осмотрела стол. Маленькая механическая клавиатура лежала у края, подсоединённая длинным ветвящимся проводом к чёрному хабу под гигантским монитором, белая беспроводная мышь, куча геймпадов множества разновидностей, большие колонки по бокам от монитора. Они молчали последнее время. В моей игре не было звуков.

С другой стороны комнаты — скромный диван. Потёртый, слегка запылившийся бежевый плед и жёсткая подушка, которая, похоже, шла в комплекте. Слева от стола — белый шкаф, заваленный книгами, оставшимися ещё от моих родителей. Мама любила старые детективы — те, что пришли к нам с Запада в начале девяностых. Я помню, что она много читала, когда я была маленькой.

Отец... Отец читал мало. Больше времени проводил с компьютером. Моя комната была когда-то его комнатой. Некоторые плакаты остались ещё от него. Но я играла во всё, что было на них. В каком-то смысле я не могла отделить их от него. Большинство коробок, стоявших на полках в его комнате, в какой-то момент исчезли, но плакаты остались.

Я выглянула в окно на затянутое тучами небо и клубящийся туман. Я любила такую погоду. Она всегда ассоциировалась с домом. Сколько я себя помню, здесь всегда было мрачно. Возвращаешься с юга от родственников — и тебя встречают серость, прохлада и запах опавших листьев.

Я легла на диван. Его здесь не было раньше. Это его диван. Этого незнакомца. Кажется, его тепло впиталось в бежевую вельветовую ткань. Было странно ощущать таким образом его присутствие. Словно он ушёл, а призрак его остался. Мог ли он понять меня? Пожив в моём доме, в моей жизни. В этом кошмаре, который ему пришлось поневоле разделить со мной. Какая разница? Всё потеряно. Меня больше нет. Ничего уже не вернёшь.

Я ходила по квартире, одновременно ощущая себя парящей под потолком в своей комнате — в том месте, где я умерла. Словно какой-то поводок притягивал меня туда.

Я остановилась перед родительской спальней. Вмятина на двери, казалось, пульсировала горькими воспоминаниями. Я была так напугана в тот день. Никогда не видела отца таким — пышущим гневом, едва сдерживающим себя. Его частое, глубокое дыхание разносилось по всей квартире. Я слышала его даже после того, как спряталась под одеялом в своей комнате. Казалось, он мог убить мать в тот день — да и меня, если бы я попалась ему под руку. Я не знаю, что случилось. Я не знаю, что довело его. Мать визжала, заперевшись в спальне. Это не было началом их раскола, но, казалось, могло стать концом. Потом всё успокоилось. Потом началось опять. Бывало несколько спокойных дней, затем квартира опять превращалась в поле боя. Я чувствовала себя брошенной, но кляла себя за это чувство. Оно было слишком эгоистичным. Я тут ни при чём. Это серьёзнее меня, и мне нужно не мешать им. Всё образуется, если я буду учиться тихонько и не создавать никаких проблем. Всё и так было плохо. Хотя я и не понимала из-за чего.

Я коснулась двери спальни и отдёрнула руку как от горячей плиты. Было так сложно вспоминать время, когда всё было нормально. Казалось, всегда были только ссоры. Но ведь нет же.

Я прошла на кухню — и здесь ничего особо не изменилось. Тот же электрический чайник. Та же микроволновка. Тот же стол и стулья. Стена была грязная там, где я ела маленькой, и стол был истыкан чем-то. Этому столу больше лет, чем мне. Старая посудомойка и раковина. Незнакомец как будто не оставил здесь ни единого следа. Как будто это всё ещё была наша кухня, а он был лишь гостем здесь.

Я вернулась в его комнату, и да — гостиная стала его комнатой. Здесь был его компьютер, здесь был его диван и был его стул на колёсиках посередине. И в шкафу на нижней полке, под мамиными книгами, лежала его электроника. Это была мамина комната, когда я была маленькой, и стала комнатой отца, когда я немного подросла и стала ходить в школу, когда мне понадобился собственный стол, собственный компьютер, собственный уголок.

Теперь это была комната незнакомца. Я села на его стул, и это было странно — словно бы оказаться внутри чужой жизни. Я чувствовала его присутствие здесь, даже когда его здесь уже не было. Как я чувствовала присутствие родителей в спальне. Как я чувствовала собственное, висящее под потолком тело в своей комнате. Мы уходим, и мы одновременно остаёмся.

Я нырнула под стол и включила компьютер. Я запустила игру. Я не хотела играть в неё. Я была автором, а он — игроком. Я хотела бы, чтобы так и оставалось. Я хотела видеть, как играет он. Наблюдать за ними, если это возможно.

Я увидела карту. Стрелочку и точку, застывшие у входа в новую локацию.

Внутри было пусто, темно и тихо.

37

Стрелок смотрел на улицу через маленькое окошко в закрывшихся дверях.

– Далеко ещё до того места, куда мы идём? – спросил он. – До школы, или как ты там её называл.

– Довольно далеко.

– Где мы сейчас? Что это за здание?

– Университет.

– Университет, – произнёс стрелок задумчиво. – Что здесь изучали?

– Преподавание. Здесь учили учить.

Стрелок кивнул и снова посмотрел на улицу.

– Отсюда есть другие выходы?

– Я понятия не имею.

– Этот город всегда был полон монстров?

– Нет, конечно.

Стрелок кивал и словно обдумывал что-то. Я был рад доверить планирование ему. Мне и так не особо нравилась выпавшая мне роль проводника. Я редко покидал дом. Я не знал город настолько хорошо.

– Осмотрим здание, – сказал он.

Я кивнул, хотя не особо понимал, что он надеется тут найти. Мы вошли в небольшой вестибюль, от которого отходило два коридора и лестница на второй этаж. Стрелок свернул направо, и я шёл следом. Тишина гудела вокруг, и звуки наших шагов разносились громко и отчётливо.

– Что мы надеемся здесь найти? – спросил я.

– Не знаю. Дверь.

– Дверь?

– Я думаю, в каком-то смысле, мы всё ещё в замке.

– Я никогда не был в замке.

Какое-то время я думал, что разговор окончен. Стрелок словно прислушивался к чему-то, но я ничего не слышал, кроме нас самих. Но потом он продолжил:

– Я сам не очень понимаю, как всё это работает. Доверяю собственному чутью. Но мне кажется, что всё это – часть замка. Его гигантская тайная комната. Но, может быть, я и не прав. В любом случае, если есть одна дверь, то где-то может быть и другая. Ну, или мы найдём более безопасный выход.

Я шёл за ним следом, обдумывая его слова. Они слегка резонировали с моими собственными теориями. Об игре, об её воображении. Если весь этот город — её фантазия...

Мы дошли до конца коридора, где была ещё одна лестница наверх и запертая на висячий замок дверь.

– Она ведёт на улицу? – спросил стрелок.

– Я не знаю. Может быть.

В его взгляде сквозило разочарование. Что он ждал от меня? Что я знаю план каждого здания в этом городе?

Он достал револьвер, перехватил его, схватившись за дуло, и со всей силы ударил по замку. Раздался громкий металлический звук. Потом ещё один. Кто-нибудь услышит. Кто-нибудь придёт. Выскочит из кабинета и набросится на нас.

После третьего удара замок с грохотом упал на пол. Дверь открылась, и мы оказались во внутреннем дворе университета. Университет был выполнен в виде занимающего целый квартал квадрата, но отсюда его остальные стороны скрывал туман. Справа от нас была тоненькая стенка с маленькой решётчатой запертой калиткой.

– Ты думаешь, замок реален? – спросил я, продолжая прерванный разговор.

Стрелок удостоил меня лишь коротким взглядом. Он рассматривал улицу сквозь прутья двери. Никаких признаков чудовищ. Лишь хищный серый туман.

Стрелок снова взял револьвер за дуло и начал колотить по замку на калитке. Я смотрел на укутывающую двор белую пелену и был почти уверен, что что-нибудь выползет из него, разбуженное резкими металлическими звуками.

Бум.

Бум.

Бум.

Сшибленный замок упал на землю. Калитка со скрипом открылась, и мы вновь оказались на улице. Было тихо и мрачно. Туман как будто шевелился слегка, как живой, но никаких существ из него не появлялось. Я должен был быть нашим проводником, но я послушно следовал за стрелком. А тот жался к краю здания, пытаясь держаться подальше от дороги.

Я должен был начать задумываться ещё когда увидел стрелка, сражающегося с тем монстром за окном квартиры. Но это казалось таким нереальным. Что бы ни происходило со стрелком или за окном моего дома, в одном я был уверен — сама квартира реальна. И я вместе с ней. С игрой с самого начала было что-то не так. Но игра — лишь игра воображения. Линии кода и текста, рисующие мир внутри головы повешенной. Иллюзии выплёскивались наружу. Я слышал стрелка за дверью. Видел странные сны. Мир начал сходить с ума, но всегда была чёткая граница. Где она теперь?

У меня была своя работа. Своя жизнь. Своё прошлое. Свои родители. Свои приятели. Я был отдельной личностью.

Я шёл за стрелком, пока мы не достигли конца улицы.

– Направо, – сказал я.

Нам надо было двигаться туда. Там была школа, которую я помнил. В которой я учился когда-то. Я и никто иной. Не какая-то выдумка безумной девочки, а я настоящий. Светофор моргал жёлтым, и в тумане его свечение казалось каким-то приглушённым, нечётким, как на картинах художников-экспрессионистов.

Сама мысль казалась полнейшим безумием. Я осознавал себя. Но и стрелок осознавал себя. Разве могу я ощутить собственную нереальность?

Всё крутилось вокруг неё. С самого начала. Или раньше? Было ли моё одиночество отражением её одиночества? Был ли я чем-то вроде ответа на её проблемы? Идеальным слушателем, способным понять? Способным помочь?

Я был защищён от всех этих вопросов внутри своей квартиры, на своём стуле, перед экраном, продолжая нажимать кнопки. Но снаружи, ощущая на коже прохладный осенний воздух, вглядываясь в хищный туман, который, кажется, вот-вот попытается меня сожрать, и следуя за стрелком — настоящим, живым, во плоти — всё изменилось.

Я не был игроком больше. А был ли я им когда-либо?

Или я просто ещё один персонаж?

38

Мы вошли в парк, и в безлюдной белой дымке это место выглядело совсем иначе. Застывшие аттракционы выныривали из тумана, словно готические замки. Будки с едой были открыты, но внутри никого не было. Хот-доги, попкорн и сладкая вата, продававшиеся здесь обычно, куда-то исчезли. Маленький детский паровозик стоял на перроне. Я слышал тихий стук колёс — далёкий, доносящийся из другого мира. Призрачные детские голоса, принесённые ветром. Лёгкое поскрипывание вдалеке. Фонтан опустел и был похож на абстрактную статую, но, если прислушаться, можно услышать лёгкое журчание.

Стрелок держал руку у рукоятки револьвера, и я бы последовал его примеру, если бы мог. Мне хотелось прервать тревожную тишину и призрачные звуки настоящей живой речью, но я не был мастером пустых разговоров. И стрелок, судя по всему, тоже. Он казался человеком, предпочитавшим быть сам по себе, и я мог легко понять его в этом. Но в таком месте... Я рад, что сейчас со мной был кто-то ещё.

Он шёл чуть впереди, в походке чувствовалось напряжение натянутой пружины. Я пытался идти расслабленно, не обращать внимания на призраков и не думать, что в любой момент что-нибудь могло выскочить из тумана и попытаться нас убить. Меня трясло — то ли от противного осеннего холода, то ли от лёгкого, как сквознячок, страха.

Мы намеревались пройти парк насквозь. Шли мимо скамеек и брошенных детских колясок. Мимо киоска с мороженым, с застывшим за прилавком роботом-продавцом. Стрелок едва не застрелил бедолагу, и я усмехнулся слегка.

– Жуткая штука, – сказал я.

Стрелок скосил на меня взгляд, но ничего не ответил. Не удостоил даже улыбки.

– Как тебе всё это? – спросил я. – Это место?

– Неподходящее время для разговоров, – ответил он.

– По-моему, очень даже подходящее. Тебе не страшно?

– Конечно, страшно. Но это не противоестественный страх. Здесь опасно. Ты разве не чувствуешь, как они следят за нами?

У меня мурашки побежали по спине.

– Нет. Я ничего не чувствую.

Для меня это был страх дома с привидениями. Я не думал, что кто-то правда попытается убить нас. Или старался не думать. Ведь уже пытались. Не так давно.

– Они прячутся в тумане, – сказал стрелок. – Отчего они напали на нас ранее, но не нападают сейчас?

Я поёжился. Воздух, казалось, стал холоднее. Мы прошли мимо ещё одной пустой будки с билетами. Подошли к большим железным воротам — закрытым, но не запертым. Стрелок потянул на себя и с жутким скрипом открыл одну из створок. Я обернулся, бросив последний взгляд на парк. Казалось, что-то шевельнулось . Я видел призрачные лица, проступающие и тут же растворяющиеся. Не монстры, но люди, которые должны были бы быть здесь. Чьи голоса приносил ветер с той стороны волшебной пелены, отделяющей нас от реального мира. От моего мира.

Мы вышли из парка и оказались на широченном проспекте.

– Куда дальше? – спросил стрелок.

Я махнул рукой.

– Так же. В ту же сторону.

Мы дошли до перекрёстка, пересекли широкую дорогу с маленьким сквериком посередине и сошли с проспекта на улицу поуже. Стрелок шёл впереди, и я за ним. Голоса смолкли, и здесь было уже не так жутко. И что бы там стрелок ни говорил про свой естественный страх реальной опасности, он расслабился слегка. Хотя туман по-прежнему клубился вокруг, и кто бы ни прятался в нём, они всё ещё были рядом.

– Как оно ощущается — быть персонажем? – спросил я.

Вопрос, наверное, прозвучал совершенно неожиданно, но он вертелся у меня на языке.

– Я не персонаж, – ответил стрелок.

– Но... Ведь...

– Она ведь встретила меня до того, как включила в игру. Как я могу быть персонажем?

– Логично, но... Ведь эта встреча произошла в игре.

– Видимо, это был пересказ того, что случилось на самом деле.

– Случилось во сне, – поправил я.

Он пожал плечами.

– Для меня это не был сон.

Сны, реальность, игра — я пытался связать всё воедино и не мог. Всё перепутывалось в какой-то клубок.

– Ты видел её живой не так давно, – сказал я. – Во время её сна. Но теперь ты здесь. Нет. Даже не так. Я следил за тобой, управлял тобой, когда она была всё ещё жива. Но одновременно мертва. В реальном мире. Она повесилась три года назад. Если ты не персонаж, если всё это происходило в реальном времени... Как такое возможно? Что она одновременно была жива и мертва? Нет. Даже не так. Что ты одновременно существовал сейчас и три года назад?

И снова он жмёт плечами, пытается стряхнуть с себя неразрешимое.

– Ты персонаж, – упорно повторил я. – Ты существуешь только в её голове.

– Возможно.

– Возможно? И это всё, что ты можешь сказать?

– Возможно, мы оба в данный момент существуем в её голове. Но мы пройдём насквозь и найдём дорогу дальше.

– То есть?.. Дальше?..

Я не понимал. Я не понимал, что он пытается сказать. То ли он всё знает, то ли говорит абсолютную чушь.

– Это всё замок, – сказал он. – Замок — загадка. Он пускает в себя, кого сочтёт нужным, и никого не выпускает назад. Я не знаю, найдёшь ли ты дорогу домой. Но я собираюсь пересечь замок насквозь и выйти с другой стороны. Я собираюсь найти мою Элизу.

– Если ты всего лишь персонаж в голове повешенной, то ничего этого нет. Ни замка, ни Элизы.

Он не удостоил меня в этот раз ни пожатием плеч, ни взглядом, ни ответом. Похоже, ему было нечего сказать. Но не было похоже и на то, что мои слова как-то задели его. Он упрямо шёл вперёд. Неуместный ковбой на улицах моего города. Упрямый и неостановимый. Его решимость не укладывалась в простую логику. Я не мог понять его, а он, похоже, не мог понять меня. Всё, что мне оставалось — это семенить следом.

39

Этот город действовал мне на нервы. И парень за спиной тоже.

Я чувствовал на себе пристальный взгляд — что-то пряталось там, в тумане. Следило, наблюдало. Хотелось выхватить револьвер и начать палить во всё подряд. Хотелось закричать. Хотелось ударить кого-нибудь. Я упрямо переставлял ноги, следил за туманом и, как мог, держал себя в руках. Парень начинал лепетать время от времени, но я старался его не слушать. Я тоже пытался выстроить картину мира в этих странных обстоятельствах, но его идеи сквозили паникой и паранойей. Персонажи, вымышленные миры. Всё это, на самом деле, было не так уж важно, пока на поясе висит револьвер, а впереди маячит чёткая цель.

– Далеко ещё? – спросил я.

– Пара кварталов и мы практически на месте.

– Хорошо.

Серое небо и вечно переливающийся туман. Город, нависавший над нами сверху, одновременно похожий на знакомые мне древние руины, вернувшиеся к жизни, и одновременно совершенно другой. Мусор перекатывается по асфальту, несомый ветром. Стены домов, исписанные граффити, успевшими высохнуть и поблёкнуть — остатки эпохи, которая давно прошла. Далёкие звуки, доносящиеся издалека, словно отголоски другого мира. Почему я здесь? Как попал сюда? Нет. Это неправильные вопросы. Бесполезные вопросы. В них тоже сквозят безнадёга и паранойя. Я не знаю, как я попал в замок. Я не знаю, как я попал сюда. Какая-то невидимая сила носит меня, словно игрушку, и я чувствую её хватку у себя на груди. Я чувствую её взгляд.

– Что мы будем делать, когда дойдём? – спрашивает он. – Ты хочешь, что бы я отправился с тобой в замок?

– Да.

Мы доходим до угла, и он делает мне знак, что нам пора свернуть. Эта улица — какая-то особенно тихая. Все отголоски голосов смолкли, и остался только ветер и шелест мёртвых листьев. В тусклом свете, затянутого тучами неба, эта улица напоминает поблёкшее воспоминание. Чужое воспоминание.

– Я жил здесь когда-то, – говорит он. – Очень давно.

Мы проходим ещё полквартала, прежде чем достигнуть нашей цели — небольшого двухэтажного здания  через дорогу напротив. Чёрные провалы окон, ошкрябанная массивная деревянная дверь.

– Пришли, – говорит он. – Я думаю, это здесь.

Мне кажется, что-то наблюдает за нами со второго этажа, но я не могу увидеть ничего конкретного. Только темноту. Я думаю, что дальше он пойдёт впереди, но нет — он по-прежнему предпочитает держаться сзади. Странный нерешительный человек. Я дёргаю одну из массивных дверей, и она со скрипом открывается, за ней — маленькая прихожка и другая пара дверей. Ещё один пронзительный скрип — и мы внутри.

Снова тишина и темнота. Что-то летает в воздухе. Странные жёлтые точки, но я не могу понять, что это. В темноте, мне кажется, я могу услышать, как бьётся сердце моего спутника. Сам я... Правая рука почти касается рукоятки револьвера, но в остальном я спокоен. Собранность и сосредоточенность полезнее страха.

– Куда дальше? – я непроизвольно понижаю голос.

Он делает жест рукой куда-то вправо. Каждый мой шаг эхом разносится по коридору. Павел пытается держаться так близко, что я почти чувствую его дыхание. Я вижу простые белые двери слева и справа и никакого следа той странной, о которой он говорил.

– В конце коридора, – шепчет он.

Несмотря на то, что выход буквально в паре шагов за спиной, создаётся ощущение, что мы где-то глубоко внутри огромного подземелья. Как будто я вернулся обратно в замок. Здесь нет окон, и свет едва проникает неведомо откуда. Его достаточно, чтобы видеть перед собой, но слишком мало, чтобы чувствовать хоть какое-то подобие безопасности. Пальцы касаются рукоятки револьвера. Тишину прорезают звуки шагов. Я чувствую на себе чей-то взгляд и оборачиваюсь, чтобы увидеть тень, стоящую там, где мы только что вошли. Она тут же исчезает, но я уверен, что она только что была.

– В чём дело? – спрашивает он.

Я не хочу пугать его сильнее.

– Ни в чём.

Но мне кажется, он тоже что-то почувствовал.

Мы доходим до конца коридора, и я вижу её. Массивная дубовая дверь. Совершенно непохожая ни на одну другую в этом городе, и совершенно неуместная здесь.

– Вот, – говорит он. – Я не помню, была ли она заперта в прошлый раз.

Я дёргаю дверь на себя. Она оказывается довольно тяжёлой, но открывается, обнаруживая за собой уходящие вниз ступени. Нижний край лестницы укрывает темнота. Я делаю шаг вниз, встаю на первую ступеньку и оборачиваюсь, что бы позвать его с собой. Я вижу тень, стоящую за его спиной, но не успеваю даже открыть рта, как дверь захлопывается, оставляя меня в кромешной темноте. Я не вижу совершенно ничего и ничего не слышу, кроме стука собственного сердца. Достаю фонарик из бокового кармашка рюкзака. Тусклый свет не показывает мне ничего нового. Здесь те же стены, что и в замке, а нижний край лестницы по-прежнему скрыт в темноте. Пытаюсь толкнуть дверь, но она больше не поддаётся. Стучу по ней кулаком, но не получаю никакого ответа. Что случилось с парнем? Тень убила его? Я пробую толкнуть дверь пару раз, хотя на тонких ступенях трудно найти опору. Дверь заперта, и пути назад нет.

Я снова один. Начинаю аккуратно спускаться вниз, освещая ступени тусклым светом фонаря.

40

Дверь резко захлопнулась.

– Что за чёрт.

Я дёрнул ручку, но она не открывалась. Дёрнул посильнее, но никакого результата. Я попытался успокоиться. Сердце колотилось как бешеное, дыхание сбилось. Я стал колотить в дверь и кричать, что есть сил:

– Открой! Открой!

Поднёс ухо к двери, но ничего не услышал. Кто-нибудь вот-вот набросится на меня. Темнота, казалось, жила и была враждебной. Я украдкой осмотрел коридор, но он был пуст.

Зачем я послушал его? Я должен был остаться дома. Лучше получить пулю, чем остаться одному в темноте в этом жутком месте. Я уже был здесь когда-то, и было так же темно и страшно, но отчего-то теперь всё ощущалось по-другому. Живее. Реальнее. Словно то был кошмарный сон, а теперь я оказался здесь наяву. Хотя и тогда всё не казалось сном.

Я надеялся, что дверь вот-вот откроется и стрелок будет на пороге. Я боялся отойти от неё, чтобы не упустить этот момент.

Этого не будет.

Нужно двигаться. Нужно идти вперёд. Исследовать это проклятое место. Я двинулся вдоль стенки, дошёл до первой двери и взялся за ручку. Глубокий вдох. Выдох. Дверь оказалась закрыта.

Я достал телефон и включил свет. В его тусклом свете коридор казался ещё более жутким.

Я проверил каждую дверь, и все они были заперты. Возле стола вахтёра наверх уходила лестница. Что-то стояло на лестничном пролёте, едва заметное, почти неразличимое в тенях. Оно исчезло, стоило мне направить туда луч фонаря.

Я осмотрел другую половину коридора, ведущую к туалетам, через которые я попал сюда в прошлый раз.

Может, в этом и была вся разница. В этот раз я не был в игре. В этот раз я дошёл сюда ногами. Это было настоящее место в моём городе, а не какое-то смутное воспоминание. Это моя школа. Полная моих страхов. Моего мрачного детского одиночества.

Я двинулся наверх, отчаявшись справиться с колотящимся сердцем и сбившимся дыханием. Казалось, что я впервые в жизни испытываю паническую атаку. Я держался за стенку и пытался не запнуться об лестницу. Добравшись до середины и взглянув наверх, я снова увидел эту тень, более отчётливую на фоне коридора второго этажа. Длинные волосы, короткая юбка. Я не мог ни отвести глаза, ни смотреть. Она исчезла, словно её никогда там и не было, словно мне показалось. Она вела меня куда-то, и я следовал, несмотря на то, что умирал от страха.

Ещё одна лестница. Шаг за шагом. Ступенька за ступенькой. Чёрт возьми, сердце вдруг свело судорогой, тупая боль, какой я никогда не испытывал.

Я сел на ступеньку посреди лестничного пролёта. Привалился к стенке. Закрыл глаза. Я не мог идти дальше. Не сейчас. Я дышал изо всех сил. И просто ждал. Мне казалось, что тёмная фигура где-то за моей спиной наблюдает за мной. Я пытался не думать об этом, но как такое возможно? Я внутри ожившего ночного кошмара, и я вполне могу умереть здесь. Как успокоиться? Как прогнать эти мысли?

Я закрыл глаза. Попытался вспомнить это место, каким оно было на самом деле. Ведь оно не было страшным. Откуда вообще взялись эти мысли о моём мрачном одиночестве? Я был счастлив здесь. У меня не было множества друзей, но были пара детей, с которыми я общался. Мы сидели на этой самой лестнице и смотрели, как солнечный свет проникает в окно на лестничном пролёте.

Я открыл глаза и увидел, как в темноте за окном качаются голые ветви. Здесь никогда не было так темно. Под потолком мягко горели лампы, в кабинетах сквозь окна проникал яркий свет. Здесь царил детский смех, и ребятня всегда носилась по коридорам, чуть не сшибая учителей.

Сейчас здесь стояла тишина. Словно само здание умерло.

Но я почувствовал, как дыхание моё немного успокоилось, и тупая боль в сердце немного рассосалась. С этим местом было что-то не так. И не только тишина, темнота и страшные тени. Оно что-то делало со мной. Внушало мне страхи, которых у меня не было. Я никогда не был один. Точнее, я был, но я не был одинок. Не мучился этим. Мне нравилось быть самому по себе. И тогда, и сейчас.

Это всё Она. Её влияние. Это Она ненавидела быть одна.

Я встал и преодолел остаток лестницы, дойдя до коридора на втором этаже. Я всё ещё чувствовал давление, но каким-то образом смог отделить его от себя. Словно я действительно был персонажем в её игре, и одновременно был игроком. И смог провести границу между ними.

Тёмная фигура стояла возле одного из кабинетов впереди, словно приглашая меня войти. Я двинулся к ней, и она тут же исчезла. Темнота по-прежнему давила, и страх никуда не делся, но отступил чуть глубже.

Я взялся за ручку кабинета, где только что стоял призрак. Сердце колотилось. Меня бросало то в жар, то в холод. Что-то ждало меня внутри. Я чувствовал это сквозь тонкую деревянную поверхность двери.

Я потянул её на себя и вошёл внутрь.

41

Что-то изменилось. Я прошёл несколько шагов по кабинету и понял, что парты стали гораздо выше. И пол гораздо ближе. Я взглянул на руки и увидел две чёрные тени. За окном уже совсем стемнело, и я был, наверное, едва заметен.

Девочка, заманившая меня в этот кабинет, сидела в правом ряду, почти в самом конце, у окна. Я прошёл между рядов парт и сел за ней, оставив рюкзачок возле стены. Ветви деревьев покачивались снаружи и стучали по стеклу.

Я смотрел в её спину. Чёрный силуэт, сидящий передо мной. Можно было различить её длинные волосы, остальное казалось почти бесформенным. Я и так знал, что это должна была быть Она. Повешенная. Кто ещё? Всё вращалось вокруг неё. Я чувствовал тоску и одиночество. Сердце щемило, словно от какого-то неприятного воспоминания.

Она обернулась. Овал лица, обрамлённый волосами, но лишённый человеческих черт. Не было даже глаз. Это выглядело жутко, но… страх казался слишком мелочным чувством рядом с этой щемящей сердце болью.

– Бедный одинокий мальчик, – произнесла она. – У тебя ведь никогда не было друзей. Никто тебя никогда не любил. Всегда один. Всегда несчастен.

– Это неправда.

Но я чувствовал иное. Я помнил, что часто оставался в школе после уроков, ждал, пока мать заберёт меня, когда она задерживалась на работе. Закатный багрянец. Все дети разошлись домой. Я сижу в кабинете один.

– Неправда.

К горлу подступает ком. Новые воспоминания. Я в своей комнате один. Играю в какую-то новую настольную игру сам с собой, потому что больше со мной поиграть некому. Моё сердце щемит от тоски. Мне жаль себя.

– Нет.

Я чуть старше и возвращаюсь домой. Всегда один. Серое небо. Угрюмые лица. В этом городе, казалось, на каждом углу затаился мрак.

– Всё было не так.

– Именно так.

Её голос детский и взрослый одновременно. Холодный и злой. Она напоминала ребёнка, устраивающего потоп в муравейнике.

– Я не чувствовал ничего подобного.

– Но ты чувствуешь это сейчас. Все бросили тебя, и ты вырос, кем вырос. Один в этой огромной квартире, мучающийся своим одиночеством.

– Нет. Всем иногда бывает тоскливо и плохо. Но я люблю быть сам по себе.

Даже на этом чёрном, лишённом черт, лице я чувствовал издевательскую ухмылку. Её молчание было тяжелее слов.

– Что ты хочешь от меня? – спросил я.

– Ничего, – ответила она. – Это просто игра.

– Отпусти меня.

– И куда ты пойдёшь?

– Я хочу последовать за стрелком. Мне нужен ключ от двери внизу.

– Зачем? Что ТЫ хочешь?

– Вернуться домой.

Я снова почувствовал её ледяную улыбку. Она затряслась, как будто в беззвучном смехе.

– Этому не бывать, – сказала она. – Ты попался в мою паутину. Будешь барахтаться, пока не надоешь мне, и затем умрёшь.

Я почувствовал, как в кабинете становится темнее. Что-то происходило со стенами. Они окрасились в густой чёрный. От них отделилась тень, столь же чёрная, как и тень повешенной, но с большим круглым просветом там, где должен был быть рот. Я вскочил со стула. Она приближалась. Тянула руки ко мне. Чудовища начали появляться со всех сторон. Я кинулся прочь. По-прежнему был ростом с ребёнка и сам был такой же чёрной тенью. Выскочил в коридор и увидел, как они всё ещё приближаются ко мне прямо сквозь стены, тянут руки, скалят рты в беззвучном крике.

– Хватит! – выкрикнул я.

Но это был детский, беспомощный, беззащитный крик. Я побежал дальше по коридору, пытаясь держаться подальше от этих существ. У меня больше не было телефона с фонариком, и даже рюкзак остался в кабинете. Путь к выходу был отрезан. Они теснили меня к концу коридора, где был тупик. Я бежал, слыша, как эхом разносится грохот моих шагов. Это сон. Это ужасный сон. Это так похоже на сон, что я ожидал, что проснусь в любой момент. Но тени приближались, а кошмар не заканчивался.

Я добежал до конца коридора и увидел то, что могло быть спасением. Ещё одна тяжёлая дубовая дверь. Я взялся за ручку, но она не поддавалась. То ли заперта, то ли слишком тяжёлая для этого беспомощного детского тела. Я продолжал тянуть, краем глаза видя, как приближаются чудовища. Рты открыты в беззвучном крике, руки тянутся ко мне, похожие на развевающиеся на ветру тряпки. Что сделают они со мной?

Я тянул. Тянул изо всех сил, и дверь сдвинулась с места. Приоткрылась совсем чуть-чуть, но дальше пошла легче. Проход расширялся. Брызнуло красное свечение. Я проскользнул внутрь и оказался в залитом свечением факелов каменном коридоре. Я попятился от прохода. Тени заглядывали в него, но не входили внутрь. Я почувствовал спиной холодную поверхность стены. Меня трясло. От страха. От возбуждения. Я смотрел на эти фигуры, столпившиеся снаружи, с кричащими ртами и невидимыми злыми глазами.

Я посмотрел на свои руки. Они снова были нормальными. Пол был на своём привычном месте. Кошмар закончился, хотя я и не проснулся в своей постели, как бы того хотелось. Мой рюкзак исчез. Телефон, который я использовал как фонарик, тоже пропал.

Я хотел уйти подальше от этих кошмарных теней, всё ещё таращащихся на меня.

Я выбрал направление наугад и двинулся в путь.

Замок кошмара

42

Это напоминало кошмарный сон, но это было реальностью. Я чувствовал голод, чувствовал боль в ногах от долгой ходьбы, чувствовал, как ветер прокатывался по туннелям и холодную поверхность камня под пальцами. Я был здесь во плоти, по-настоящему. Я понял, о чём говорил стрелок. Персонаж или нет, для меня этот мир существовал. Какой смысл задаваться вопросами метафизики, когда мне грозит голодная смерть, или что-то похуже.

Я слышал звук шагов, раздававшийся вдалеке. Тяжёлый, громкий, словно медленный топот. Потом он удалялся, становился тише, исчезал совсем.

Я устал. Останавливался и садился на холодный пол, прижимаясь спиной к стене, растирая болевшие голени. Дома самым далёким путешествием для меня был поход в магазин в пяти минутах ходьбы. Я проводил большую часть дня, не вставая со стула. А сегодня пересёк полгорода на своих двоих и чёрт его знает, сколько километров этих туннелей. Я не знал, что искал. Просто шёл вперёд. Хотел есть. Это была потребность номер один. Мне бы повезло, если бы я нашёл стрелка с его огромным рюкзаком, в котором наверняка полно съестного. Я бы кричал и звал его, если бы не боялся, что меня услышит источник этих тяжёлых шагов. Я чувствовал себя затерянным в лабиринте минотавра. Кто знает, может быть, так оно и было. Здесь всё казалось возможным.

Туннели не плутали, как в игре. В основном это был длинный прямой коридор с редко попадавшимися развилками. Я вспомнил про потайные комнаты. В игре они обозначались текстом. Как стрелок находил их на самом деле? Я пытался ощупывать стены, дёргал факелы, но ничего не происходило.

Я остановился от очередного приступа голода, скрутившего живот. В глазах темнело. Облокотился о стену и подождал немного, тяжело дыша. Я собирался уже отправиться дальше, но вдруг понял, что со стеной что-то не так. Она была тёплой. Ну или, по крайней мере, не такой холодной, как остальные. Я убедился в этом, проведя рукой вправо и влево, почувствовав перепады температуры на поверхности. Я начал ощупывать тёплый участок, надавливая камни, ища тот, что поддастся, и нашёл его там, где ожидал бы замочную скважину у двери. Щелчок, и каменная стена подалась, как тяжёлая дверь. Я шагнул внутрь и оказался в комнате повешенной. Здесь было светло. Вся комната была залита приятным тёплым солнечным светом. Плакаты на стене отличались. Словно были из более ранней эпохи. Вместо финалки и диаблы были wasteland и ultima. Но компьютер был тот же, хотя монитор поменялся с современного плоского на пузатый древний crt. Что это значило?

Дверь, которая должна была вести в мою комнату, была закрыта. Я надавил, но она не поддалась. Постучал. Нет ответа. Хотел позвать, но... Чёрт с ним.

– Эй? Есть кто? Откройте!

Приложил ухо. Прислушался. Дверь была холодной, и снаружи не доносилось ни звука.

На столе, как обычно, была записка. Вот только это была не её записка.

«Её рождение было самым радостным, что со мной когда-либо произошло. И я, и Мария — мы оба были так счастливы в тот день, танцуя вокруг нашего маленького тёплого ангелочка. Я хочу вернуть те дни. Когда мы были вместе. Когда мы были счастливы. Когда ты ещё не злилась на меня. И я не злился на тебя. Я хочу вернуть всё назад, но это невозможно. Хочу изменить, что я сказал. А ещё лучше — сделал».

Я прочёл письмо и положил обратно. Было нетрудно догадаться, чьё оно и о ком шла речь. Хотя какие слова и какие поступки хотел изменить автор — оставалось тайной. Живот заурчал. Я осмотрел комнату, но было не похоже, что кто-то оставил мне что-то съедобное. Пооткрывал ящики, но они были пусты, словно комната была лишь декорацией, и такие детали, как содержание ящиков, не имели значения.

И что дальше? Выйти и пойти дальше? Диванчик-кровать была той же, что и в её комнате. Я рухнул на него и закрыл глаза. Заснуть здесь и проснуться у себя дома. Было бы славно. Хотя у меня и не было оснований думать, что это сработает именно так.

Я полежал немного. Приятно было поваляться на кровати. Было ощущение, что я вернулся домой. Хоть на мгновение, хоть на несколько минут. Даже если это была всего лишь неточная имитация.

Сквозь опущенные ресницы я заметил, что свет словно померк в комнате. Я открыл глаза и чуть не закричал. Подтянул ноги, забился в угол на краешке кровати.

Огромная фигура стояла посреди комнаты. Несмотря на заливавший комнату свет, она всё равно словно находилась в тени. Массивный шлем на голове украшали закруглённые рога, как у быка. Огромные ноги и ручищи, сжимавшие гигантский двуручный топор. В шлеме были небольшие решётки на месте глаз, но сами глаза утопали в тени. Он стоял неподвижно, грудь поднималась и опадала, вторя глубокому дыханию. Я чувствовал на себе тяжёлый взгляд, хоть и не мог видеть глаз.

Потом он просто исчез, как неоновая вывеска гаснет в ночи, оставив меня одного на кровати с колотящимся сердцем.

Что это было, чёрт возьми. В любом случае оставаться здесь перестало казаться мне такой уж хорошей идеей. Это не дом. Я заблудился и потерялся в стране кошмаров и не имел ни малейшего понятия, как мне вернуться.

Выскочил из комнаты обратно в коридор. Тяжёлые шаги раздавались вдалеке, эхом прокатываясь по лабиринтам замка. Я пошёл дальше, стараясь не обращать внимания на голодные судороги в животе.

43

Маленькая точка продолжала блуждать по лабиринту. Большой белый круг, описываемый наподобие минотавра, мелькал в одном из коридоров, вынуждая избегать и прятаться. Показатели голода и жажды подходили к критической отметке, и я понятия не имела, как напоить и накормить моего персонажа. Приходилось идти вперёд в надежде, что что-нибудь да найдётся. Это замок бесконечных возможностей, должен же здесь где-нибудь оказаться буфет. Хоть я и не помнила, что бы добавляла такое. Я вообще не помнила всю эту секцию. Второго персонажа, безоружного и беззащитного. Необходимость в пище и воде. Всё те же лабиринты, но механики поменялись. Кто запрограммировал всё это?

Я пыталась вспомнить последние дни, когда сны прекратились, и я перестала посещать замок по ночам. Я помню, как мне было плохо. Оставшись без Гарика. Оставшись без Ксении. Я работала над игрой, но что именно я делала? Кажется, просто доводила до готовности то, что уже было там. Исправляла баги и всё такое. Кажется. Все эти последние дни были как в тумане.

Большой белый круг снова появился впереди, и мне пришлось скользнуть в одно из ответвлений туннеля. С каждый шагом сытость уменьшалась, стремительно приближаясь к нулю.

19.9

19.8

Надо было поесть как можно скорее. Я вчитывалась в монотонные описания коридоров, пытаясь найти тайные комнаты. Письмо отца не то, что бы впечатлило меня, но само его присутствие... И опять же, кто добавил его? Кто его написал? Это похоже на мои фантазии об отце, но я не помню, что бы я делала что-то подобное.

Я потихоньку привыкла к чужому стулу и клавиатуре и гигантскому монитору, занимавшему всё моё зрение. Здесь было уютно. Я представляла, как Он проводил здесь дни, удобно устроившись за игрой, с одним из тех геймпадов, которыми был усыпан стол. В квартире стояла приятная тишина, никаких криков из спальни, никакого топота соседей сверху. Даже гудение бойлерной за окном, вечно сводившее отца с ума, смолкло. Лишь бряцанье клавиш и поскрипывание стула, когда я потягивалась и устраивалась поудобнее. У меня всё ещё было странное чувство. Словно удавка на шее тянула меня обратно к потолку спальни, где я умерла. Здесь было бы совсем неплохо, не будь это место моим личным адом.

Я подпрыгнула на стуле, когда услышала тяжёлое бум в коридоре возле входной двери. Я встала, выглянула туда и бросилась в свою спальню, захлопнув дверь.

Он был там.

Чудовище из игры.

Сердце стучало. Я отползла в дальний конец комнаты, со страхом поглядывая на дверь. Тяжёлые шаги раздавались в квартире. Что это? Как такое возможно? Глупые вопросы. Я мертва, но я всё ещё здесь. Всё возможно. Но что всё это значит?

Я пыталась успокоить сбившееся дыхание, превратившееся во всхлипы.

Всё стихло, и я аккуратно подошла к двери, приложила ухо. Ничего. Вроде бы ничего. Я аккуратно приоткрыла и тут же закрыла обратно. Он стоял там, посреди комнаты. Когда шаги вернулись, я кинулась обратно в дальний угол. Сверлила глазами дверь, ожидала, что она вот-вот откроется, и чудовище будет стоять на пороге. Но всё опять стихло.

Аккуратно, стараясь не издавать ни звука, я поползла к двери. Собственное дыхание было предательски сбивчивым и громким. Я замерла. Прислушивалась, почти касаясь лбом белой деревянной поверхности. Тяжёлое дыхание. Он стоял с той стороны. Сердце вновь ускорилось. Меня бросало то в жар, то в холод, я почувствовала, как вся пропотела в один миг.

И снова шаги, удаляющиеся от моей спальни. Звук изменился, когда он свернул в другой коридор. Потом я услышала хлопок двери. И всё стихло.

Подождала немного, пока сердце замедлится и дыхание успокоится. Снаружи по-прежнему было тихо. Приоткрыла дверь спальни. Выглянула. Серая комната, освещённая гигантским монитором. Никакого движения. Никаких звуков. Тихонько прошла, заглянула за угол в коридор, ведущий к родительской спальне. Никого. Ничего. Лишь темнота. Я проскочила в большую комнату. Кинулась под стол и стала остервенело выдёргивать провода с задней панели компьютера. Он затих и замер, и стало ещё тише. Я принялась тащить его к себе. Я уже была в коридоре, когда услышала скрип и снова шаги. Я затащила компьютер и закрыла дверь. Села посреди комнаты, перед большим чёрным системным блоком, тяжело дыша от усталости и страха.

Я снова заперта здесь, пока это существо бродит снаружи. Привязанная к торчащим проводам из потолка, с маленькой похожей на мою душу лампочкой.

Я отсоединила свой компьютер. И запихала на его место этот новый. Он был больше и тяжелее. Я начала подсоединять провода. Боялась, что монитор будет некуда воткнуть, но правильное гнездо нашлось.

Включила. Села в свой старый стул. Мой старый монитор зажёгся. Запустила игру и коснулась своих старых клавиш. Во всём этом словно обитал ещё один призрак. Другой меня. Той, что не убивала себя. Той, что хранила надежду.

44

Я нашёл комнатку, полную мёртвых пожухлых растений. Попробовал жевать сухие листья, но они были горькие и противные. Выплюнул, и меня чуть не вырвало, если вообще было ещё чем. Мёртвые цветы торчали из длинных прямоугольных клумб, расставленных посреди комнаты. Словно какая-то теплица, разложенная прямо внутри замка, среди каменных стен, в пляшущих лучах факелов.

Что-то поблёскивало на стене. Я подошёл рассмотреть поближе и обнаружил что-то вроде ровного слоя зелёного налёта. Поддел пальцем, смял в комок, и сунул похожий на жвачку шарик в рот. Он тоже оказался слегка горьковатым, но не таким как мёртвые листья, похожим по вкусу на укроп. Я вдумчиво прожевал и сглотнул зелёную субстанцию. Думаю, это был мох. Но могло оказаться, что я только что съел комок плесени, в случае чего меня ждали большие неприятности.

Живот заурчал, требуя добавки.

Я поддел ещё немного и снова засунул в рот. Маленький влажный зелёный шарик. Я стал жадно соскрёбывать всё это со стен и спешно поедать. Не наступило никакого облегчения. Даже когда я соскрёб со стены всё, что там было, живот по-прежнему крутило от голода. Если так пойдёт и дальше, я представлял, как начну поедать крыс. Вот только я пока не видел ни одну.

Я посидел немного, прижавшись спиной к влажной стене, прислушиваясь к себе. Кажется, ничего не изменилось. Не стало ни лучше, ни хуже. Я по-прежнему хотел есть и, по-прежнему, есть было нечего.

Я встал и с трудом побрёл дальше. Держался рукой за стену. Рубашка была влажной и неприятно холодила спину. Я думал о еде. Я думал о консервах, оставленных дома. О греющемся чайнике. О тостах. О больших влажных крысах. Чёрт. Я хотел и спать тоже. У меня не было часов, и я понятия не имел, как давно было утро. Это был самый длинный день в моей жизни. Я устал. Хотел спать. Но есть хотел больше. Я, наверное, ещё не умираю с голоду, не так много времени прошло. Но живот болел, и голова кружилась. И ноги подкашивались.

Остановился. Прижался к стене. Чувствовал жар факела над головой. Начал медленно сползать к земле. Веки закрыты. Я вижу, как пляшет огонь где-то под потолком. Это не похоже на сон. Это больше напоминает смерть. Шаги вдалеке. И чей-то смех. И где-то пролетел самолёт.

Медленно наблюдая, как расщепляется сознание, я впервые поверил, что вполне могу умереть здесь.

45

Огромный бутерброд лежит на тарелке передо мной. Два больших куска хлеба, овощи, колбаска— с десяток ломтиков пепперони, перемешанных с салатом, помидорами и огурчиком, всё это смазано каким-то желтоватым аппетитным соусом и разрезано пополам. Огромный сэндвич. Настолько невероятный и чудесный, что я даже не сразу замечаю, что за столом напротив меня кто-то сидит. Кажется это Она. Повешенная.

Я отламываю маленький кусочек и отправляю в рот. Он растворяется и проваливается внутрь. Потом вслед за ним отправляется смазанная в соусе колбаска и салат. Солёное смешанное с чем-то кисловато-сладким. Салат придаёт оттенок свежести и обманчивой лёгкости.

Она улыбается мне. Странная улыбка. Одновременно приветливая и озорная, как у ребёнка, склонившегося с лупой над муравейником. В глазах проказливые огоньки.

– Нравится? – спрашивает она.

И я киваю с набитым ртом. Кажется, я не ел целую вечность, хотя прошли-то всего полдня, и, может быть, одна ночь.

И я ещё ни разу не видел её вот так вживую, так близко. Она не кажется призраком. Но есть в ней что-то странное. Словно, она двинулась умом слегка.

Я беру бутерброд двумя руками и продолжаю поглощать его. Напоминаю себе не торопиться, но контролировать себя сложно.

Очевидный вопрос приходит как-то запоздало, и я произношу его вслух, скорее, для себя, чем для неё.

– Как я попал сюда? Это сон?

Её улыбка становится шире, а глаза становятся насмешливыми.

–В этом замке порою сложно отличить сон от яви, – говорит она. – Я вот сейчас сплю, но это место реально.

Её речь напоминает стрелка. Столь же высокопарна. Впрочем, если он её персонаж, может быть этого и стоит ожидать. Рот слишком занят, чтобы задавать вопросы.

– Это замок, соединяющий между собой миры, – говорит она. – Я не знаю, откуда я знаю это. Просто знаю. Мне кажется, он сам мне рассказал. Этот замок. Он может соединить воедино реальность, сон, вымысел. Но я взяла кусочек замка под контроль, поместив его в свою игру.

Я приканчиваю первую половинку бутерброда. Возможно, слишком быстро. Нависаю над второй. Решаю сделать небольшой перерыв.

– Ты — Юля? – уточняю я.

– В каком-то смысле.

– Лилит?

Её улыбка становится шире.

– Мне нравится это имя. Я подумываю взять его. Откуда тебе оно известно?

Я пожимаю плечами.

– Просто известно. Я... – следующий вопрос даётся мне нелегко. – Я — персонаж твоей игры?

Губы снова растягиваются в эту загадочную, почти зловещую ухмылку.

– Возможно. Я думала об этом. Я наблюдала за тобой вчера.

– Только вчера?

– Ты бывал в замке раньше?

Я подумываю взяться за вторую половинку. Или оставить на потом.

И подумываю над её вопросом. Бывал ли я в замке раньше? Я проснулся ото сна, который не мог вспомнить. С чувством тревоги. С чувством, что произошло что-то важное. В тот день, когда дверь в мою квартиру оказалась мистическим образом закрыта.

Я посмотрел на неё внимательно. Пристально. Её глаза, с пляшущим в них дьявольским огоньком. Её улыбка, снимающая кожу с костей. Она была молода и красива, и зловещая аура вокруг неё казалось странно привлекательной.

– Это всё сон, – говорю я.

Казалось, она собирается рассмеяться.

– Ты говоришь какой-то бред, – говорю я. – О месте, которого не может существовать. Замок, соединяющий сны с реальностью. Звучит красиво, но... Но это невозможно.

Если это сон, то, где я сейчас на самом деле? Лежу в своей постели? Или умираю от голода на полу крепости, грезя об огромном бутерброде? Я очень расстроюсь, если проснусь, так и не доев его.

Я не задал самый важный вопрос. Но когда я отрываю глаза от бутерброда, её уже нет. Как будто бы и не было никогда. Может мне привиделось? Может всё это всё-таки был сон? Но я никак не просыпаюсь, а первая половинка бутерброда камнем лежит в животе.

Я беру в руки вторую и поднимаюсь со скамьи. В комнате ещё с десяток таких же длинных деревянных столов, как тот за которым я сидел. И один маленький входной проём без двери. Откуда-то издалека вновь доносятся тяжёлые шаги. Снаружи обеденной комнатки всё те же коридоры. Пульсация факела и поблескивающие, словно от влаги стены. Грохот шагов доносится слева, и я сворачиваю вправо.

Продолжаю свой путь, сжимая в руке половинку бутерброда, вместо револьвера.

46

Я медленно спускаюсь вниз по ступеням, держа руку на рукояти револьвера. Луч фонаря отражается от каменных стен, стараясь пробить тьму до конца лестницы. Ещё шаг. И ещё. Кажется, я вижу конец этого бесконечного спуска.

Лестница заканчивается в огромном пустынном подвале. Во все стороны раскинулись высокие упирающиеся в потолок колонны. Никакого источника света, кроме моего тусклого фонаря. Шаги разносятся эхом. Я слышу едва различимое позвякивание цепей вдалеке. Я иду на звук.

Темнота давит. Клубится вокруг, словно живой монстр, закручиваясь в странные витиеватые спирали в луче фонаря. Звон становится громче. И замолкает. И раздаётся опять. Луч выхватывает фигуру, сидящую возле одной из колонн, привязанную к ней цепью. Я подхожу ближе. Красное платье, обрамляет чей-то тощий скелет. Чёрные волосы скрывают лицо. Цепи натягиваются и звенят, я слышу хрип вместо голоса. Я боюсь коснуться рукой и откидываю волосы дулом револьвера. И отшатываюсь.

Элиза. Кожа туго обтягивает череп, делая её похожей на чудовище, но это она.

– Что...?

Я не могу закончить вопрос. И она, похоже, не может ответить. Только хрип.

– Ты хочешь есть?

Жива ли она вообще? Я подношу руку к её холодной груди. Пытаюсь нащупать пульс. И не могу.

Она смотрит на меня глазами, полными усталости. Я не уверен, что она узнаёт меня. Револьвер уже у меня в руке. Покончить с её страданиями. Я мечтал спасти её так долго. Я ведь затем и шёл сюда. Я не могу. Я не могу убить её. И не могу бросить её. Могу ли я взять её с собой?

Я замечаю что-то в тенях. Раскинувшиеся крылья. Ещё одна женская фигура. Но она растворяется, прежде чем я могу что-то рассмотреть.

Я подношу револьвер к тому месту, где цепь вбита в стену. Спускаю крючок. Выстрел эхом разносится по огромному залу. Её руки скованны, но она свободна.

– Пойдём.

Она смотрит на меня всё тем же усталым безучастным взглядом.

Это место.

Это просто не может быть правдой.

Я закрываю глаза. Всего на мгновение. А когда открываю, она исчезает.

47

Я вжимаюсь в стул, когда слышу шаги снаружи. Я чувствую, как он стоит с той стороны, словно надеется, что я впущу его. Потом уходит. Скрип двери. И тишина.

Нежно касаюсь пальцами клавиш. Точка на экране в лабиринте коридоров. Мы нашли что-то съедобное в одном из сундуков. И ржавый меч. И убили несколько крыс, из которых высыпались ещё припасы. Игра вернулась в обычный, более знакомый мне ритм. Я программировала такое. Монстры. Прокачка. Процедурно генерируемый клубок коридоров, неизменно, заканчивающийся спуском на ещё один этаж вниз.

И комнаты с секретами. Я нашла ещё одно послание от отца. В залитой светом комнате с плакатами Myst, Ultima и Wasteland на стене. Впрочем, содержание было не таким приветливым и добродушным, как в прошлый раз.

Он описывал какую-то другую женщину, которая явно не была мамой. Встретил её на работе. Они иногда обедали вместе. Мило болтали. Об играх и о фильмах. О семьях. Она нравилась отцу. Как друг. Может быть, в других обстоятельствах они бы пошли дальше. Она нравилась ему и, кажется, это было взаимным. Но он был женат, а она замужем. И он любил маму. И меня.

Было в этих строчках какое-то сожаление. Словно, он желал, чтобы нас не было. Он не писал об этом прямо. Но говорил, как она была красива. И как нравились ему те короткие минуты, которые он проводил с ней. Как он ждал их.

Из-за этого были их ссоры с мамой? Из-за этой женщиной? И как это попало в игру? Знала ли я об этом где-то глубоко внутри? Я не помнила, что бы отец рассказывал о ней хоть раз. Но... Никто кроме меня не мог добавить это сюда.

Большой белый круг продолжал преследовать маленькую точку в лабиринте, хотя мы спустились уже на несколько этажей вниз. То и дело на экране появлялось сообщение о его тяжёлых шагах, раздающихся издалека. И то и дело я слышала те же самые шаги за дверью спальни.

Погода за окном портилась. Ветер, казалось, собирался вырвать деревья с корнем. Небо было тёмное почти как ночью. Я видела бродящие на границе тумана тени с жутко открытыми овалами ртов. Где-то глубоко внутри я почти слышала их крик.

Я нажимала кнопки. Я сражалась. Я проходила игру. Был ли в этом какой-то смысл? Было ли что-то в конце? Я сделала её, но я не помнила, чем она заканчивается. Словно концовку писала какая-то другая я.

Боевой экран моргнул и из линий и символов сложился портрет. Мой портрет. И в тоже время не мой. Рот растянут в самодовольную улыбку, на голове маленькие рожки, по бокам раскинулись крылья.

Потом лицо исчезло, но и боевой экран тоже. Исчезли уровни, оружие и опыт. В руках у белой точки был лишь бутерброд, а большой белый круг, казалось, вот-вот найдёт его.

Я спряталась за угол. Я дышала тяжело. Сердечко колотилось. Я слышала шаги чудовища, которое вот-вот настигнет меня. Я чувствовала, как удавка затягивалась вокруг шеи.

Где-то хлопнула дверь. Где-то закричала мать. В настоящем или прошлом?

Я ведь помнила. Помнила что-то такое. Мать кричала, что отец любит другую. А он вышел и хлопнул дверью и ударил в неё кулаком с такой силой, что осталась вмятина. Его грудь вздымалась. Глаза горели. Он выглядел таким большим и страшным. Он смягчился слегка, когда заметил меня, но я всё равно испугалась. Он с грохотом вернулся обратно и скандал продолжился. Я больше не могла разобрать ни слова. Так что я подошла ближе. Прислонилась ухом к двери, к тому самому месту, где была пульсирующая от его гнева вмятина. Отец орал. Орал, что любит мать. Что любит меня. Вот только в голосе не было никакой любви. Только злость. И может быть усталость. Когда мать заорала в ответ, я отпрянула. Её голос напоминал визг. Я не могла разобрать ни слова. Когда она смолкла, я услышала всхлипы. Отец плакал.

Я слышала этот визг, раздававшийся, как сирена по всей квартире. Стены дрожали. Тени встали в шеренгу за окном и вторили ему, беззвучно растягивая свои огромные рты. Потом всё смолкло. Зловещая гробовая тишина.

Большая белая точка прошла мимо, и я повела свою маленькую и беззащитную дальше.

48

Я нашел ещё одну потайную комнату, только она выглядела совсем иначе. Большая двуспальная кровать, шторы задёрнуты, на красных стенах, словно пульсирующих цветом закатного солнца, передёргивались тени — вытянутые чёрные фигуры с широко открытыми ртами.

Записка лежала на краешке кровати.

«Он во всём сознался. Догадывалась ли я? Пожалуй. Но я могла забыть. Могла закрыть глаза. Могла сослаться на мою паранойю. Он бы никогда. Ни за что. Не может быть. Просто воображение переиграло.

Я не спрашивала его прямо. Даже ни на что не намекала. Из ниоткуда. За завтраком. Он сознался. Его голос был мёртв. Это была ошибка, – сказал он. Ему жаль. Но он не может держать в себе.

Думает, что поступил правильно, сознавшись. Что он — хороший парень. Чёртов слабак. Ну почему он не может ничего удержать в себе? Он напился и трахнул какую-то суку во время командировки. Конечно, не его слова. Он выразился аккуратно, вежливо. Назвал какое-то имя. Анастасия. Точно.

Я разбила тарелку вилкой. Я хотела наброситься на него. Придушить. Я горела изнутри. А он смотрел в пол. Стоял в дальнем углу кухни у окна и боялся поднять глаза на меня.

Во время командировки я выпил, и мы зашли с Анастасией слишком далеко. Так он сказал. Чёртов слабак. Чёртова размазня. Его рубашка странно пахла. Но я решила, что это ничего не значит. И не значило ничего, хотя мысль мелькнула.

И вот он выпалил всё, и я почти чувствовала, как стены вокруг горят. Как мир рушится. Я успокоюсь. Почти наверняка успокоюсь. Но в тот момент я его ненавидела. Хотела кинуть чем-нибудь. Придушить. Вонзить нож.

И на следующий день это не прошло.

И на день после.

И потом.

И потом.

И потом...

Однажды всё станет нормально.

Но пока, что я не могу видеть его, не чувствуя, как внутри всё мертвеет и закипает, и бесится одновременно»

Тени метались на стенах, пока я читал это послание и в комнате стоял какой-то странный едва заметный звук. Что-то вроде шипения закипающего чайника.

Я пересёк спальню и отодвинул шторы. Ослепительное пламя бушевало снаружи, хотя невозможно было рассмотреть, что именно горит. Словно всё за пределами этой комнаты состояло из пламени. Сам воздух был огнём.

Прикроватные тумбочки были пусты и внутри, и снаружи. Я съел свой бутерброд всего несколько часов назад, но не отказался бы найти ещё припасов на будущее. Но в этих потайных комнатах никогда ничего не было. Только записки.

Я направился прочь, вернулся в коридор замка, бросил ещё один прощальный взгляд на спальню и оцепенел от ужаса.

Чьи-то глаза смотрели на меня из-под кровати. Бледное женское лицо с раскиданной по полу копной чёрных волос. Рот приоткрыт слегка. Тело скрыто где-то в тени, но глаза неотрывно смотрят на меня. Медленно моргают. Продолжают смотреть. Живые и мёртвые одновременно. В них не отражаются никакие эмоции. Только апатия и безразличие.

Я ухожу прочь. Оборачиваюсь несколько раз, боясь увидеть существо из-под кровати у себя за спиной. Но оно не появляется. Оно остаётся в спальне, словно похороненный труп.

49

Я чувствую себя запертой в маленькой комнате. Мне хочется выйти. Мне хочется убежать. Я чувству удавку на шее, но дело не в этом. Туман стал ближе. Я видела дорогу напротив, но теперь всё за пределами лужайки перед домом тонет в сером мареве. И тени подступили ближе. И рот их раскрыт в беззвучном крике, в то время как из спальни доносятся визги матери. Неразборчивые проклятия и оскорбления. И странные клокочущие звуки, напоминающие пение какой-то жуткой птицы.

А в ответ этим звукам раздаётся не менее жуткий мерный тяжёлый топот. Я почти закричала сама, когда тяжёлый удар сотряс дверь спальни. Но потом шаги удалились, сопровождаемые этим жутким приглушённым улюлюканьем.

Небо за окном становилось всё темнее. И тени подступали всё ближе и ближе. Мир рушился.

Я вела точку по лабиринтам. Еды не было. Показатели голода и жажды достигали критических. А к большому белому кругу, преследовавшему его, добавилась ещё звёздочка. И мерное шипение, разносившееся вокруг. И иногда птичий клёкот, когда она была совсем близко.

Но было что-то ещё не так с замком. В коридоры начал проникать туман. Едва заметный, словно небольшая дымка. И в тумане этом игрок видел теней. Стоящих там, смотревших на него. Они напоминали оптическую иллюзию. Всегда держались на одинаковом расстоянии, плыли по воздуху, по мере его движения. Словно настоящие тени, отбрасываемые на поверхность туманной дымки.

Иногда я чувствовала чьё-то присутствие в комнате. Оборачивалась и успевала заметить её, сидящей на кровати за моей спиной. Меня. Другую меня. Ту, что я придумала в те последние дни. Наслаждающуюся болью. Распространяющую страдания на меня, себя и других. Она улыбалась, проворачивая нож в моём сердце. Она была снаружи и внутри. В игре и в реальности и здесь, в этом странном мире посередине. Напоминала мне обо всех ошибках. О Гарике, о Ксении, о родителях, о школьных друзьях и проваленных экзаменах, об этой дурацкой игре. Обо всём, о чём я не хотела думать и не могла выкинуть из головы.

Когда я сидела перед преподом и несла какую-то чушь и знала, что это чушь и сгорала от стыда, но не помнила, что надо было говорить. И Лилит была здесь. Мечтала показать мою неловкость, мой стыд, моё смущение им всем.

И когда я стояла на той лестничной площадке в доме Гарика, наблюдая за его изменой, её голосок нашёптывал в моей голове, как я должна убить их обоих.

Я сама во всём виновата. И она никогда не отрицала этого. Ей было всё равно. Она хотела, что бы они почувствовали тоже, что и я. Что бы они видели свою вину.

Когда я слышала обрывки родительской ругани, она была здесь. Они ненавидели меня, как ненавидели друг друга. Это я во всём виновата. Я загубила их брак. И Лилит купалась в этой боли, представляя их чудовищами. Усиливая мои страхи. Мою обиду. Собирая их. Пряча от меня. Закапывая куда-то глубоко-глубоко. Вынося за скобки.

Она обожала моё одиночество и то, что оно делала со мной. Ты достойна быть любимой. Быть почитаемой. Как было раньше. Когда-то. Но теперь весь мир забыл про тебя. Она нашёптывала и усиливала, но потом забирала. Прятала куда-то. Притупляла мою боль, но обещала, что подарит её другим. Она хоронила её где-то — то ли внутри игры, то ли внутри настоящего замка.

Конечно же, она не существовала. Она была лишь образом в моей голове, которым я мечтала стать. Сильной, независимой. Способной отбрасывать все тревоги. Способной не обращать внимания, как мир горит вокруг. И где-то в глубине души я предпочла бы ненавидеть весь мир, вместо того что бы ненавидеть себя. Я сделала её главной злодейкой внутри игры. Но в этом безумном посмертном мире, в чистилище в котором я оказалась, она обрела плоть и кровь. И мне предстоит сразиться с ней. И маленькая белая точка станет моим оружием. Хотя я и не представляла, что сможет он сделать. Это должен был быть Джон. Стрелок с его револьвером и винтовкой, и опытом убийцы чудовищ.

Я почти забылась, пробираясь по лабиринтам, уворачиваясь от большого белого круга и звёздочки, но ещё один удар в дверь вернул меня в реальную жизнь. Я обернулась. Она сидела на кровати. Улыбалась. С маленькими рожками на голове. Обёрнутая в свои чёрные крылья. Встала и крылья разошлись в стороны, открывая её неприлично нагое тело. Подошла ближе и положила пальцы на шею. Сжала. Противное удушье сдавило грудь. Лёгкие загорелись. Я попыталась вырваться, но она держала крепко. Я не могла дышать. Тело билось в предсмертной агонии, но не могло умереть. Она исчезла, вошла внутрь меня, словно запах дыма и сдавила сердце. Я начала судорожно глотать воздух, чувствуя, как всё ещё давит на шею тянущийся к потолку поводок.

Я чувствовала её внутри себя. Хотя она всегда была там. Мы были разные и одинаковые. Вместе и порознь. Реальные и вымышленные. Она была в моей голове. Была в моей комнате. Была в моей жизни. Была в игре.

Снова раздался удар в дверь. Снова раздался пронзительный крик.

Я коснулась пальцами клавиатуры и повела храбрую белую точку дальше.

50

Снова эти жуткие звуки. То ли птица, то ли какая-то доисторическая ящерица. Я заглянул за угол и успел увидеть кончик хвоста, исчезающий за другой угол. Шипение. Странное шипение, как будто бы отовсюду и ниоткуда. Хотел бы я, чтобы в моих руках был револьвер. Но нет, всё, что у меня было — это грозное урчание в животе.

Я не стал сворачивать и преследовать это существо. Минул перекрёсток и пошёл прямо. Я не понимал, почему оно прячется, чего оно боится. Да ещё этот дурацкий туман, появившийся из ниоткуда. Одно дело, смотреть на него из окна своей квартиры и совсем другое, в тесных коридорах, где от него никуда не спрятаться. Туман, в котором мелькали лица призраков и образы каких-то жутких чудовищ. Хищно клубившийся вокруг, напоминавший в тёмном подземелье образ другого мира, наложившийся на этот.

Снова шаги где-то впереди. На очередном перекрёстке я свернула налево. Все эти коридоры выглядели одинаково, и казалось, совершенно неважным в какую сторону идти.

Пройдя немного, я обнаружил небольшую комнатку, похожую на обеденный зал. Я натыкался на такие время от времени, все выглядевшие примерно одинаково, с длинными деревянными столами и скамьями. Но в этом на столе стояло настоящее сокровище — недоеденные кем-то кусочки, мяса плававшие в грязно-жёлтом соусе.

Я нырнул внутрь и набросился на еду, позабыв о шагах и вообще, обо всём на свете. Ел спешно, хоть и напоминал себе, что торопиться не стоит. Я так редко ем последнее время, что желудок мог отказаться переваривать жирные кусочки.

Я запихал всё в рот, макая остывшее мясо в жёлтый соус, который и по вкусу напоминал не слишком острую горчицу. Откинулся назад, насколько это возможно на деревянной скамье без спинки, пережёвывая последний кусочек.

А шаги ведь приближались. Соскочил со скамейки и сел в углу комнаты так, чтобы меня было не видно из коридора. Ближе и ближе. Кажется, существо шагало по другую сторону стены. Я слышал уже не только шаги, но и его тяжёлое дыхание, и позвякивание доспехов.

Оно прошло мимо, не обратив на моё убежище никакого внимания. Я выглянул аккуратно, увидев его удаляющуюся массивную спину.

Впрочем, отправляться в путь я не торопился. Нужно было отдохнуть после внезапного обеда. Я растянулся на каменном полу, подложив руки под голову и прикрыв глаза. Вместе с голодом отступали и мысли о неминуемой смерти. Может быть, ещё и прорвёмся, может быть, всё это ещё и кончится хорошо. Строить планы казалось бессмысленным и бесполезным. Как и персонаж видеоигры, я по большей части подчинялся воле создателя. Откуда мне знать, что ждёт в очередном коридоре за очередным поворотом. Мне оставалось только идти вперёд и постараться не погибнуть.

Я открыл глаза, ощутив в комнате чьё-то присутствие. Повешенная сидела за ближайшим столиком. Та же таинственная улыбка на лице и озорной блеск в глазах.

– Ты всё ещё здесь? – спрашивает она.

– Где мне ещё быть? Сегодня не принесла мне бутерброд?

– Я и не приносила. Это была не я. Он уже был там. Ты попадаешь сюда во сне?

– Я думал, я персонаж твоей игры.

– Нет. Моя игра про крутого ковбоя, который убивает монстров из револьвера. А ты я не знаю кто.

За хитрой улыбкой я не мог понять, говорила она серьёзно или нет.

– Ты ведь знаешь, что ты мертва?

Её глаза округлились на секунду.

– Ты меня с кем-то путаешь.

– Что сейчас происходит у тебя?

– В смысле?

– В смысле, в реальном мире.

– Всё как обычно. Учёба. Предки орут друг на друга. Я заканчиваю делать игру.

– Ты попадаешь сюда во сне? – я вернул ей её же вопрос.

– Да, – её взгляд стал задумчивым. – Только я не уверена, что это сон. Это кажется чем-то большим. Иногда это кажется просто снами. Я просыпаюсь с утра, и я едва помню свой визит сюда. Но иногда это столь живо и реально, что кажется, я правда была здесь. У тебя так же?

– Для меня это не сон. Я действительно здесь.

– Как тот ковбой? Джон. Ты не встречал его?

– Я...

– Кажется, мой будильник вот-вот прозвенит.

Она исчезла. Треск факелов. Где-то вдали я слышу завывания ветра. Жуткие лица в висящей в коридоре туманной дымке. Было так странно вести такой простой и непринуждённый разговор здесь. Но теперь он кончился. Она даже не была похожа на Лилит в этот раз. Может быть только слегка. И совсем не похожа на девушку, собирающуюся себя убить. Впрочем, а что ещё можно ожидать? Всегда так. Мы умираем внутри, сохраняя фасад нормальности. Всё в порядке. Тысяча мелочей отгрызают от меня по кусочку, и я не могу больше выносить всего этого, но всё в порядке. Я одна без друзей и поддержки, но это нормально.

Примерял ли я всё это на себя? Я всегда был один без друзей и семьи, но это было нормально. Действительно было нормально. Но я считал себя скорее исключением. И даже мне иногда было тяжело.

Я встал из-за стола, вышел из обеденной залы и осмотрел коридоры в обе стороны. Где-то гремели цепи. Где-то капала вода. Я двинулся дальше.

51

Я услышал звон цепей за спиной. Положил руку на револьвер и резко обернулся. Она издала какой-то хриплый звук, сверля белыми невидящими глазами. Кожа пожухла, как мятая бумага. Волосы скомкались, и, кажется, частично выпали. Я сразу понял, что это не Элиза, но чтобы осознать, что это Юлия — девочка из замка — ушло несколько мгновений.

Из приоткрытого рта шёл лёгкий хрип. Она пошатывалась, отчего цепи вокруг запястий жутко позвякивали.

Я сделал пару шагов назад, и она сделала пару шагов мне навстречу. Я поднял револьвер, коснулся дулом её лба. Кажется, ей было всё равно. Я заметил какую-то впадину на её шее, как будто след от ошейника. Неважно. Палец на курке. Я смотрю на неё. На пустые глаза. На мёртвую сморщенную кожу. На приоткрытый рот, издающий эти жуткие звуки. На отрешённое, почти невинное, выражение лица.

И я не могу выстрелить.

Я убираю револьвер и прячу обратно кобуру.

Чёрт!

Нехотя оборачиваюсь к ней спиной. От её мёртвого взгляда меня бросает в холодный пот. Я иду вперёд и слышу шарканье ног и позвякивание цепей за спиной.

Спаси меня.

Я не знаю, слышал ли я это или оно просто раздалось у меня в голове.

Я оборачиваюсь и вижу её живую. Гладкая розовая кожа. Живые умоляющие глаза. Цепи на руках и моток жёсткой грязно-красной верёвки вокруг шеи, уходящей куда-то назад в чёрное ничто этой гигантской залы с колоннами.

– Спаси меня, – её голос мертвенно-хриплый, как будто ей не хватает воздуха.

Я пытаюсь снять этот шнур с её шеи, но он туго впился в горло и под него невозможно просунуть пальцы. Я достаю из сапога нож и пытаюсь разрезать его аккуратно, чтобы не поранить её, но нож не берёт эту странную жёсткую верёвку.

Её лицо синеет. Тело начинает биться в конвульсиях. Потом улетает вверх, исчезает в темноте, словно чья-то невидимая рука резко дёрнула за другой конец верёвки.

Я осознаю, что моё дыхание сбилось и сердце колотится слишком сильно. Я вглядываюсь в темноту, и мне кажется, что где-то там, едва заметно, я вижу болтающиеся очертания её тела.

Я иду дальше. Луч фонарика выхватывает из темноты бесконечные ряды тянущихся всё дальше и дальше колонн.

52

Тени подступали ближе. Они дёргались и покачивались как деревья на ветру почти под самым окном. Едва заметные под совсем потемневшим небом. Мир погрузился во тьму. Комната освещалась лишь мерцанием монитора, отовсюду раздавалось это жуткое угрожающее шипение. Тяжёлый топот. И яростный стук то в стены, то в дверь, отчего я каждый раз вздрагивала.

Было ощущение, что квартира и весь мир пытаются вытеснить меня, и в этом было что-то знакомое.

Я сосредоточилась на игре. На белой точке, на том шипении и топоте и иногда позвякивании цепей, которое он слышал. От описания змеевидного тела, которое он увидел лишь на мгновение, прежде чем оно скрылось за углом, у меня зашевелились волосы на затылке. Обитает ли что-то такое и в моей квартире? Ведь, судя по всему, именно оно издавало это шипение.

Стук в дверь. Отдаляющиеся шаги. Что он хочет от меня? От таких сильных ударов дверь должно было уже сорвать с петель. Но она держалась, как будто и сама была каким-то чудовищем, более сильным, чем этот гигант снаружи.

Я видела себя в игре, и я не была уверена, как это понимать. Была ли это действительно я три года назад? Я не помнила этих визитов. Я не помнила игрока. Мне казалось, я увидела его впервые только после своей смерти, как чужака, роящегося в моих вещах. Но что, если это не так? Что, если я видела его в замке, в этих снах, которые может быть и не сны? Но они выпали из моей головы. Позабылись. Всё как в тумане в последние дни. Я спала мало. Университет... Там всё скатывалось в пропасть по той простой причине, что я уделяла ему слишком мало времени. Я стремительно теряла интерес к своему обучению, если даже когда-то и имела его. Да нет. Конечно, имела. Поначалу я очень даже любила всё. Сложные математические концепции, теория программирования и особенно практика.

Я не любила людей. Мы сошлись с Гариком, но со всеми остальными… Мне было ненавистно моё одиночество, но я не хотела общаться ни с кем из них. И не было каких-то особых причин. Я не знала никого из них и не желала знать. Я мечтала вернуться назад к людям из школы, которые любили меня и которых я любила. Но вместо этого сидела в кабинете в окружении незнакомцев, слушая лекции, которые из чего-то нового и необычного быстро превращались в рутину, заумную и занудную и кажется совершенно бесполезную.

Игра была попыткой к бегству. Мне нравился процесс, но я очень надеялась на результат. В эпоху, когда интересом публики правит ностальгия, я надеялась, что мой олдскульный dungeon crawler найдёт свою аудиторию. Я найду людей, которым будет интересно, что я делаю. Я буду опять в центре внимания. Учёба окончательно потеряет смысл, потому что я уже буду кем-то.

Эти мечты.

И вот чем всё обернулось.

Шипение. Этот противный мерзкий клёкот. Квартира полна монстров. Разве было когда-то иначе? Надежда погубила меня. Эта глупая тупая надежда. Что всё станет лучше. Что всё изменится. Стоило убивать себя из-за этого? Не знаю. Если бы всё просто закончилось... Но вместо этого... Что это? Я в аду? Это мой личный карманный уголок ада? И два чудовища мучают меня, бродя по квартире снаружи. Ничего не меняется. Ничего никогда не меняется. Надежда и амбиция — это яд.

Белая точка шла по подземельям. Подождать чуть-чуть, чтобы пропустить большой белый круг. Увернуться от звёздочки, хотя она, похоже, сама убегает от нас. И что-то ещё там. Что-то гремит цепями так близко. Ещё одна точка. Повешенная. Так он описывает её. Мёртвые глаза, потрескавшаяся кожа, моток проводов обтянут вокруг шеи. Я чувствую, как он всё ещё давит. На руках кандалы, которые гремят при ходьбе.

Моя белая точка отступает, но повешенная продолжает преследовать его. Медленно, но упорно, как и положено живому мертвецу.

Я не знаю почему. Я не понимаю. Но этот образ сжимает мне сердце. Туман становится гуще. Кажется, он проникает в квартиру и подступает к игроку, так что почти не видно стен. Грохот цепей всё ещё близко, но сам образ тает в этом тумане. Он становится светлее. Сквозь него вдруг начинают проступать другие стены, кажущиеся игроку смутно знакомыми.

Я слышу позвякивание цепей и когда оборачиваюсь, вижу её. Она висит под потолком. Мёртвая кожа. Пустые глаза. Я чувствую связку проводов вокруг её шеи. Я помню агонию, когда заканчивается воздух. Какой-то хриплый звук сбегает из её рта, но я не могу ничего разобрать.

Комната утопает в лёгком едва заметном тумане, он кружится, словно подхваченный ветром. Шипение. Топот. Противное хрипение мертвеца. Мир рушится. Я мертва уже три года. А мир продолжает рушиться. Всё должно было закончиться. Должно было просто закончиться.

Я веду игрока дальше. Я вижу конец коридора впереди. Что-то будет там. Что-то важное. Надежда? О нет. Оставь надежду. Всё что тебя ждёт — новый кошмар.

Слова мертвеца становятся разборчивы.

– Прости.

Я смотрю на неё почти с ненавистью. Хотя какое я имею право? Сейчас, я поступила бы точно так же.

Я обмякаю в кресле, чувствуя непомерную усталость. Пальцы касаются старой знакомой клавиатуры. Белая точка движется дальше. За спиной звякают цепи. Мир продолжает рушиться.

53

Я слышу её за спиной, оборачиваюсь, но ничего не вижу. Туман стал гуще. Образы мелькают в нём, столь быстро и незаметно, что кажутся игрой воспалённого воображения. Лица, фигуры, чудовища из ночных кошмаров. Где-то расправляются крылья, где-то открывается пасть. Позади гремят тихонько цепи, и раздаётся тихое хриплое дыхание.

По бокам в тумане начинает обрисовываться что-то более постоянное. Стены, кажущиеся смутно знакомыми. Бежевые обои и арка под потолком и чем дальше, тем они становятся чётче, а подземелье незаметнее.

Я вижу что-то вдалеке сквозь туман. Конец коридора. Подземелье совсем пропадает, и эти новые эфемерные стены становятся чёткими. Я пытаюсь коснуться их рукой, но рука проходит насквозь. Яркие огни факелов просвечивают сквозь обои. Где я? Коридор в комнату повешенной? Нет. Здесь запах другой. И свет. Здесь ощущается чувство далёкого позабытого прошлого. Детства.

Туман рассеивается, но эти новые стены остаются. Я слышу треск факелов. Я слышу цепи, но кажется, где-то далеко, на краю сознания. Дверь передо мной бесконечно знакома. Все эти белые эмалированные двери кажутся одинаковыми на первый взгляд. Но стоит к ним присмотреться… Маленькие уникальные царапинки, небольшие изъяны, словно неровности на хорошо знакомой коже. О, я провёл с этой дверью немало времени. Я знал её хорошо. Я легонько толкаю, и она приоткрывается. Я вхожу в комнату, которая была моим убежищем лет пятнадцать назад.

Слева мой жёлтый деревянный стол, с горящей уютным жёлтым светом вытянутой лампой. Пузатый монитор. Пожелтевшие от времени мышь и клавиатура. В дальнем углу диванчик, который кажется гораздо меньше, чем я его помню. Полка над ним уставленная книгами. «Тёмная башня» занимает чуть не половину полки, а рядом с ней стоит огромный том «Властелина колец», напоминающий какой-то древний религиозный талмуд. Здесь же лежит небольшая стопка компакт дисков. Я беру верхний, и это оказывается «Fallout» с эмблемой «Седьмой волк» в углу. Пиратство до эпохи интернета. Напоминание о том, в какое далёкое прошлое я попал. Так странно быть здесь.

Справа выходящее на улицу окошко, за которым ничего нет. Абсолютная режущая глаз темнота. Словно вся комната летела сквозь лишённый звёзд космос. И тоже самое за дверью, в которую я вошёл. Подземелье исчезло. Ни звяканья цепей, ни треска факелов. От пустоты снаружи у меня кружится голова, и я закрываю дверь. Отодвигаю стул. Простенький синий, кажется, немножко маловат и далеко не так удобен, как тот, что стоит у меня дома сейчас.

На столе прямо под лампой лежит листок бумаги. Я видел уже немало таких, но этот кажется особенным. Подчерк повешенной, но немного другой. Более аккуратный. Более собранный. Более старательный.

Заголовок сверху гласит:

Письмо

54

Здравствуй, Юлия.

Не знаю, сколько тебе сейчас. Надеюсь, у тебя всё хорошо.

Я даже и не знаю, что сказать. Ты, наверное, помнишь это дурацкое задание, которое нам задали в школе. Ты, наверное, никогда и не прочтёшь этого.

Я действительно очень надеюсь, что у тебя всё хорошо. Это правда, важно для меня. Я надеюсь, что тебя все любят, и даже если нет, то хотя бы ты сама себя любишь. Я чувствую сейчас, что у меня большое тёплое вечное лето. Но я знаю, что лето когда-нибудь закончится. Листья завянут и наступят морозы. И за окном будет не столь солнечно. И не столь радостно. Но что бы, ни случилось, ты должна помнить, что в мире всегда есть как минимум один человек, который на тебя рассчитывает. Я.

Я надеюсь, что у папы с мамой всё хорошо. Мне иногда кажется, что между ними не всё в порядке, хоть они и пытаются этого не показывать. Они — хорошие люди, и они очень любят меня. И надеюсь, они так же любят тебя. Надеюсь, вы общаетесь. Папа всё ещё играет в свои старые странные игрушки на компьютере? Он недавно показывал мне одну. Про подземелья. Только я не запомнила названия.

Я молюсь за тебя. Я знаю, что всё не всегда будет хорошо. Что жизнь может стать гораздо сложнее, чем сейчас. Но я знаю, что ты сильная и я знаю, что ты справишься. Найдёшь своё призвание, и свою любовь и всё-всё у тебя будет хорошо.

Ведь ты — будущая я, и мне не на кого рассчитывать, кроме тебя. Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста, не подведи меня.

Не теряй надежду.

Я молюсь за твоё счастье.

55

Я коснулась пальцами букв на экране, как будто могла так почувствовать настоящее письмо. Прочитала ещё раз.

Я чувствовала боль. И я чувствовала радость. Я чувствовала надежду. И я чувствовала разочарование.

Я перечитывала снова и снова, представляя маленькую девочку на том конце этого письма. Девочку, которую я знала так хорошо.

Не теряй надежду.

Я перечитала ещё раз.

Что-то изменилось внутри меня от этого письма. Что-то треснуло. Словно старые кости вставали на место.

Другая Юлия, мёртвая и сгнившая всё ещё висела под потолком за моей спиной. В её неразборчивом хрипе я могла понять только одно слово:

– Прости.

Я перечитала письмо.

Прости меня, маленькая Юлия. Я подвела тебя. Мне так жаль. Я лишила тебя счастья. Я лишила тебя надежды. Я лишила тебя долгой жизни и любви.

Можно ли что-то ещё исправить? Можно ли повернуть время вспять? Может быть в замке? Может быть в комнате дверей?

Удар. С такой силой, что, кажется, сама реальность затряслась.

Я перечитала письмо. Если бы вернуть всё назад. Я хотела жить. Я забыла, какой я была. Я забыла, как радоваться жизни. Я забыла, как идти вперёд несмотря ни на что.

Выстрел в солнце. Выстрел в солнце никогда не был ответом. Нужно идти в его тёплых лучах. Кто-то всегда верил, что я была сильной. Кто-то всегда рассчитывал на меня. Кто-то всегда поддерживал огонь на маяке. Но его скрыл туман, и небо затянули тучи и наступили холода, такие сильные, что можно было забыть, как за зимой всегда приходит весна и за отчаянием надежда.

Я закрыла глаза и почувствовала тёплый солнечный свет внутри себя.

Я перечитала письмо. Я сохранила его. Впечатала в себя каждую букву. Оно горело ярким светом, который жёг веки изнутри, который согревал продрогшие кости в сильнейший мороз.

Как я могла? Как я могла разбить надежды этого ребёнка. Как я могла забыть обо всём, о чём мечтала, на что надеялась, во что верила.

Удар в дверь, но, когда я открываю глаза, двери больше нет. И стен нет. И дома. Я вижу закованное в броню чудовище на пороге и толстое змеевидное тело в спальне. Там, где была спальня. Там, где был порог. Потом исчезают и они.

Я стою на дороге, утопающей в море тумана в конусе света посреди бесконечной тьмы. Мне нужна дрога в замок, и она будет открыта передо мной, ибо этот кусочек мира принадлежит мне. Я создала его, и я буду им править.

Я иду вперёд. Хищная дымка кружится вокруг. Я вхожу во тьму и прохожу сквозь неё от одного островка света к следующему. Во тьме белое марево оплетает и кружится вокруг, я почти чувствую его влажное призрачное прикосновение к коже. Я иду вперёд. Твёрдо и уверено. Отчаянно. С надеждой и смятением.

Тьма сменяется светом, и свет сменяется тьмой. И снова, и снова. В этом странном абстрактном ничто. Мир рушится. Мир разрушился. Ничего не осталась. Последняя дорога в пустоте.

Островок света бьёт в глаза, а за ним снова влажная липкая тьма. Влага остаётся на коже. Запах утренней свежести щекочет нос, пока в тумане мелькают жуткие искорёженные исковерканные лица. Я продолжаю идти. Я чувствую письмо всё ещё внутри меня. Словно заброшенная позабытая часть сознания. Юлия из прошлого. Светлая. Полная надежды. Юлия бесконечного лета. Когда-нибудь оно настанет вновь. Настало бы, будь я ещё жива.

Я увидела двери впереди. Ещё через несколько островков света. Огромные красные, словно вход в тронную комнату, которым они и были. Я замедлила шаг. Я волновалась. Нет. Боялась. Я знала, что ждёт меня за ними. Нечто прямо противоположное тому свету, что горел теперь внутри меня. Холодность. Отстранённость. Бесчувственность. Всё то, чем я хотела стать. Королева боли. Лилит.

Я остановилась перед этими огромными воротами, чувствуя себя беззащитной маленькой девочкой. Туман кружился снаружи островка яркого света, в котором я стояла. Красная вельветовая обивка дверей была украшена золотистыми изящными узорами. Я закрыла глаза. Сделала глубокий вдох. И надавила на них изо всех сил.

56

Cвет едва не ослепил меня, когда я вошла. Сквозь огромный витраж в дальнем конце било яркое солнце. Я была здесь давным-давно. Я помнила этот огромный зал. И помнила пустой трон в его дальнем конце. Только на этот раз он не был пуст. Она восседала, величественно задрав голову, укутавшись в чёрные крылья, с маленькими, торчащими из головы, рожками. На губах улыбка превосходства. В глазах лихорадочный, жутковатый огонь. Я, которая не я. Какой я хотела быть. Холодной. Величественной.

Я медленно пошла к трону, прислушиваясь к звону своих шагов и сбивчивому неуверенному дыханию. Я чувствовала, как письмо всё ещё горело внутри. В этой комнате, за одной из этих дверей, я могла всё изменить. Но сначала мне нужно было разобраться с ней. Той, кого я оставила королевой и владычицей созданного мной мира.

Я остановилась, глядя на неё снизу вверх. Её вид был скорее наглым, чем королевским.

– Ты пришла склониться передо мной? – её голос звонко разнёсся по тронному залу.

– Я пришла избавиться от тебя.

Она встала. Крылья расправились, открывая её вызывающую наготу. Она начала медленно спускаться по длинной дорожке ведущих к трону ступеней. Я сжала ладони в кулаки. Я напряглась. Я не знала, как должна победить её. Этот мир принадлежит мне. У меня должна была быть какая-то сила над ней. Но наблюдая за её приближением, в сердце поселилось сомнение.

Она остановилась надо мной, глядя сверху вниз, почти наголову выше. В глазах было превосходство. Ладонью она приподняла мой подбородок, заставив смотреть ей прямо в глаза. Пылавший там огонь отливал безумием. Я видела в нём своё отражение. Уныние и тоска исходили от неё волнами. Но это не были её чувства. Это были мои. Моё одиночество. Моё самобичевание. Жалость к себе. Ненависть. Слабость. Она впитала их. Подчинила. Превратила в своё оружие. Стремилась поделиться ими с миром. С теми, до кого могла дотянуться. И боль, моя собственная боль, вновь захлестнули меня. Сердце сжалось. Письмо поблёкло, растворилось, стёрлось. Девочка, написавшая его, плакала где-то глубоко внутри. Над разбитыми надеждами. Над счастьем. Над вечным летом, которое навсегда погасло.

– Ты забыла, – сказал Лилит своим сладким голосом, в котором огонь уживался с холодом. – Ты забыла последние дни. Ты забыла, почему решила покончить со всем.

Конечно же, я не забыла. Она глубоко вдохнула носом, и я почувствовала, что меня словно засасывает в неё. Нет! Это она должна вернуться на своё место. Я подняла руки и обвила пальцы вокруг её шеи. Слегка. Неуверенно. А потом сдавила крепче. Ещё крепче.

Она не замечала этого. На губах самодовольная улыбка, в глазах безумный огонь. Она вдыхает, и меня словно уносит куда-то. Но нет. Я ещё здесь. Твёрдо стою на ногах.

– Знай своё место! – кричу я.

Я изо всех сил сжимаю руки вокруг шеи. Чувствую, как бьётся её сердце. Медленно. Спокойно. Размеренно. Ей всё равно.

– Надо напомнить тебе, – говорит она. – Надо напомнить тебе, что именно ты хочешь вернуть.

Я сжимаю руки, вокруг её шеи, но, кажется, я сама не могу дышать. Я сжимаю хватку всё сильнее и сильнее, чувствуя, как она сжимается вокруг моей шеи. Одиночество. Безразличие. Пустота. Холодная, всепожирающая пустота. Миллионы звёзд смотрят на меня, но их взгляды проходят насквозь. Словно меня нет. Я пытаюсь кричать, но изо рта не выходит ни звука. Я внутри ночного кошмара. Одна, словно песчинка в бескрайней вселенной. Я не могу больше. Не могу. Зачем всё это?

В её безумном взгляде отражается моё отчаяние, пока я продолжаю изо всех сил сдавливать собственное горло. Моя боль волной устремляется от неё обратно ко мне. Меня накрывает. Уносит обратно в кошмарный сон последних дней.

Я смотрю ей в глаза. Сжимаю руки вокруг шеи. И вспоминаю.

57

В один прекрасный день я решила, что закончила. День не был таким уж прекрасным. Снаружи накрапывал дождик, громко стуча по стеклу, время от времени гремел гром, и комнату озаряли вспышки молнии. Да и день уже давно закончилась и солнце погасло. Горели фонари. Время от времени проезжали машины, шелестя по мокрому асфальту. Где-то лаяли собаки. Где-то ругались соседи. Родители давно спали. Мне тоже надо было спать. Но я запускала разные части игры и смотрела, где что идёт не так. И вроде как всё было так. Всё работало. Я могла добраться до финального боса и победить эту рогатую демонессу.

Секреты работали. Боёвка работала. Прокачка работала. Несколько диалогов работали. Уже несколько недель я не добавляла в игру ничего нового. Только проверяла и правила. И вот в голову мне закралась радостная и тревожная мысль. Что всё готово. Что всё закончено. Что я могу показать мою игру миру и ждать реакции.

Настроение было слегка приподнятым и возбуждённым. Мне казалось, что я прошла через ад и вышла с другой стороны. Королевство, может быть, и пало, но у меня было на руках что-то стоящее. Мой выстрел достиг солнца.

Я сходила в душ. Стоя под горячими струями воды, старалась собраться с мыслями. Те разбегались как тараканы и единственное решение, которое я приняла — это не принимать сегодня никаких решений.

Я долго ворочалась, пытаясь уснуть. Мне хотелось бы снова увидеть замок, но сны больше не переносили меня туда. Иногда поутру я словно бы вспоминала его холодные стены и длинные коридоры, но всё это было блёклым и нечётким, особенно рядом с яркими реальными ощущениями, которые я испытывала раньше.

Замок исчез. Игра сделана. Что дальше? Наверняка что-то хорошее. Моё одиночество, всегда казавшееся такой непосильной ношей, куда-то исчезло, растворилось, забилось в дальний угол. Я одна и это нормально.

Ранний подъём, холодный пол, рюкзак полный тетрадей и книг. Полдня в институте казались такими странными. Обычная знакомая рутина в мире, который, казалось, наконец-то перевернулся. Это было утро новой жизни, и я смотрела на людей по-другому. Они были и навсегда останутся для меня чужаками, но наверняка они тоже не так уж плохи в глубине души.

Я вернулась домой и после небольшого обеда с грохочущем сердцем отправила игру в сеть. Простенькое описание, простенькая картинка. Я даже записала небольшое видео с демонстрацией игрового процесса.

Я выложила «Northern Gate» в интернет, завалилась на кровать и стала ждать. Я нервничала, я волновалась, но я не боялась и не страдала. После того как игра была наконец закончена я поняла, насколько много сил и нервов она у меня забирала. Моя попытка к бегству, мой другой мир, куда я пыталась укрыться, но в тоже время... Он тоже был источником того стресса, который терзал меня. Что я хотела на самом деле? Наверное, чтобы он был единственным стрессом. Что бы он определял меня, кто я такая, кто я есть. Мне нравилось ощущать себя автором, больше, чем ощущать себя студентом. Мне хотелось стать кем-то большим, чем я есть. Здесь и сейчас, и не откладывая на потом.

Я не бралась за уроки, я просто ждала. Ждала терпеливо. Первые минут пятнадцать. Потом подскочила к компьютеру, чтобы посмотреть статистику. По нулям. Ни одного визита. Впрочем, глупо было ждать какой-то реакции так скоро. Дай ей время. Люди придут. Всё мои нервы и время и силы не будут напрасны. Не могут быть.

Я всё-таки разобрала рюкзак и взялась за математику, лёжа на своём диванчике и разложив вокруг книги и тетради. Сосредоточиться было трудно. И было ещё это чувство, которое сейчас стало сильнее — это не моё, это не то, кто я есть. Я не хочу этим заниматься.

Впрочем, я занималась этим уже несколько лет. И даже если я не хотела этого, это всё равно уже стало частью меня.

Я закончила к вечеру и проверила статистику. По нулям. Лёгкий укол тревоги закрался в сердце. Тревоги? О нет, настоящей паники. Но он был лёгким. Я успокоила себя, я засунула переживания подальше. Ещё было слишком рано. Меня трясло, но это было предвкушение и волнение. Это было не отчаяние. Пока.

Прошёл ещё один почти такой же день. Моя игра уже не была самой свежей новинкой в своём жанре «Dungeon Crawler», но статистика, по-прежнему, не показывала ни одного просмотра. Я бы поменяла что-нибудь, если бы знала, что менять. Почему? Почему никто не смотрит мою игру?

Ещё рано. Твёрдый решительный голос. Ещё равно переживать о чём-то. Нужно ждать.

И я ждала. Только следующее утро уже не было утром новой жизни. Погода стояла скверная и лица людей в группе выглядели чуть ли не враждебно. Я с трудом высидела свои уроки, чувствуя, что борюсь с подкатывающей к горлу истерикой.

Вернувшись домой и снова увидев одни нули я разревелась. Разревелась изо всех сил, хотя всё ещё надеялась. Хорошо ещё родителей не было дома. Меньше всего на свете мне хотелось объяснять им, что происходит со мной. У них и своих проблем хватает.

Я выплакала все слёзы и лежала в позе зародыша, вздрагивая время от времени. Мне не хотелось вставать. Не хотелось есть. Не хотелось идти в душ. Не хотелось спать. Не хотелось на следующий день идти в университет.

Но я пошла. Серый день, такой же, как и остальные. Без работы над игрой университет стал главным фокусом моего дня, и я ненавидела его.

По нулям. На странице новинок моя игра ещё чуть ближе ко дну.

Ещё один день.

Потом ещё один.

Потом ещё один.

Или два.

Сколько дней прошло? Я не помню. Пока моя игра не ушла с экрана новинок я решила поддерживать надежду. Что мне нужно? Хотя бы одно мнение? Хотя бы одно слово? Хоть что-то вместо тишины.

Мне казалось, я, наконец-то, нашла космический ужас в реальной жизни. Огромных чудовищ, которым безразлична моя маленькая никчёмная жизнь. Этих чудовищ так много как звёзд на небе и все они холодны, молчаливы.

День за днём я медленно умирала. Каждый день вкручивался в мою маленькую измученную душу, как огромный девятисантиметровый гвоздь. Если всем безразлично. Если моя жизнь, мои старания, моя боль и слёзы никому не нужны, то зачем жить?

Нет. Не было никакой философии. Была лишь боль, скручивающая сердце. Отчаяние. Тоска. Одиночество, обрушивавшееся на меня с новой силой.

Ещё один день. Выходной. Игра почти исчезла со страницы новинок и всё ещё ни одного посетителя.

Так глупо. Так глупо было надеяться. Так глупо было делать ставку на себя. На свои старания. Моя попытка к бегству провалилась. Столько усилий потрачено напрасно. Я испытывала какое-то космическое одиночество. Словно в мире больше не осталось людей. Словно никто и никогда за целую вечность, больше не увидит меня, не заметит, не услышит.

Я не знала, что было глупее — делать эту игру или надеяться на чей-то интерес к ней. Но теперь, здесь и сейчас я не знала, что делать дальше. У меня больше не было сил бороться. Не было сил пытаться доказать, что я больше, чем я есть.

В воскресенье вечером игра сошла с первой страницы новинок. Никто так и не заметил её. У меня больше не было слёз. Не было чувств. Была боль. И была усталость. К чему трепыхаться. К чему пытаться. Никому не нужна была моя жизнь и наверняка никто не заметит мою смерть.

Я встала на стуле и накинула на шею моток проводов, на которых под потолком покоилась одинокая лампочка. Я закрыла глаза. Прислушалась к себе. Жизнь или смерть. В тот момент мне было всё равно. Я не видела ничего хорошего в будущем. Я хотела перестать существовать.

Я стукнула пяткой по спинке стула, и он упал. И петля сдавила шею, и я силилась вздохнуть, но не могла. Попыталась сдёрнуть петлю с шеи, но не могла. Кончиками пальцев ног тянулась к кромке упавшего стула, но лишь оттолкнула его дальше. Лёгкие горели. Сердце сдавило болью. Я пыталась схватиться за провод и подтянуть себя вверх, но не хватало сил.

А потом боль ушла, хотя ощущение удавки осталось. Я могла дышать. Я висела под потолком, словно воздушный шарик. Почему я здесь? Я хотела исчезнуть. Вместо этого я осталась в своём маленьком лично аду.

Крик матери.

Какие-то люди снимают моё тело с потолка.

Отец, кажется, не знает, куда себя деть.

Он сидит на моём стуле. Перебирает дискетки. Начинает плакать.

Это нечестно. Никому не было дела до меня. Не надо делать вид, что теперь кого-то волнует моя смерть.

Я хочу исчезнуть, но я заперта. Родители заходят в комнату, чтобы проститься с ней, как будто бы со мной, и больше я их не вижу.

Я хотела исчезнуть.

Я хотела исчезнуть.

И всё ещё хочу.

58

Руки опустились. Я всхлипывала. Я вздрагивала. Я чувствовала, как холодные слёзы стекают по щекам. Письмо погасло, а боль вернулась. Лилит протянула и прижала меня к себе, свернув крылья, заключив меня в подобие кокона. Было тепло и приятно, словно вернуться внутрь материнского лона.

– Всё будет хорошо, – заворковала она. – Я исполню твоё желание. Я помогу тебе.

Тишина. Та оглушающая тишина последних дней. Словно я не существовала больше. Гарик исчез. Ксения исчезла. Родители не обращали на меня внимания. И игра, в которую было вложено столько сил, мелькнула и исчезла так никем и не замеченная. Глупо было надеяться на неё. Но я надеялась. И потом надежда разбилось, и пустота заполнилась болью. Столь сокрушающим одиночеством, от которого казалось невозможно оправиться.

Она шипела нежно и поглаживала меня по волосам. Мягкая и горячая. Я закрыла глаза и почувствовала, словно меня уносит куда-то. Словно я растворяюсь. Я услышала, как она громко втягивает воздух носом и ощущение усилилось. Как будто душа отлетала куда-то. Бечёвка на шее ослабла. Одежда опала, словно путы, а потом исчезло и тело. Я открыла глаза, но ничего уже не было. Ни комнаты дверей, ни Лилит. Ничего. Я перестала существовать. Ни звуков. Ни прикосновений. Блаженное и желанное ничто. Вслед за осязанием ушли и эмоции. Ушла боль. Я висела в пустоте, и даже осознание собственного я начинало растворяться. Я чувствовала себя пыльцой одуванчика, разносимой во все стороны ветром. Я везде. Я нигде. Меня нет. Совершенно исчезла.

И в то же время где-то на краю всего этого я чувствовала что-то ещё. Чьё-то присутствие. Чьё-то пребывание. Я пыталась разглядеть, но у меня не было глаз, и не было света, и у этого кого-то не было очертаний. Здесь был кто-то, кто изо всех сил не хотел сдаваться. Не хотел переставать существовать. Цеплялся за своё я. Лёгкий и эфемерный, словно призрак, едва заметный, воздушный. Свет в отсутствии света. Тепло там, где его не может быть. Лёгкий звук, который невозможно услышать.

Чувство, которое невозможно выразить словами.

И вопреки всякому здравому смыслу, несмотря на риск вновь обрести себя, я потянулась к нему. И оно потянулось ко мне.

59

Я сидел с закрытыми глазами в своём старом детском кресле. Прислушивался к жужжанию включающегося компьютера. К едва заметным вибрациям пустоты снаружи. К каким-то призрачным звукам, доносившимся со всех сторон. Как будто дом, в котором находилась эта комната, одновременно существовал и не существовал. Вот гудение лифта, но очень далёкое, очень тихое и какое-то странное. То замедляется, то ускоряется, то перескакивает чуть назад, как на потёртой плёнке. И потом смолкает, как будто кто-то решил убавить громкость. Я слышал собачий лай, но как будто бы сжатый, как из старой приставки денди. И такой же тихий. Звуки, столь незаметные и нежные, что каждый раз задаёшься вопросом — существую ли они на самом деле. Уместен ли вообще такой вопрос здесь? Что, чёрт возьми, происходит?

Одинокий ярлычок в углу тёмного рабочего стола. Её чёрно-белая фотография, столь же нечёткая и искусственная, как собачий лай. Как чьё-то эферальное пение. Когда я касаюсь мышки, я чувствую приступ ностальгии и переполняющее сердце волнение. Опять? Я собираюсь запустить эту игру опять? Я только что был внутри неё. Можно предположить, что я всё ещё внутри. И в тоже время... Что я увижу на экране? Эту комнату? Себя в кресле?

Я отпускаю мышь. Я не хочу. Я не хочу двигаться дальше. Я устал. Физически и морально. Я хотел вернуться назад. Хотел свободы. Хотел увидеть реальный мир с реальными людьми.

Я закрываю глаза обратно. Я прислушиваюсь к звукам. Где-то дует ветер, похожий на старую скрипку, где-то раздаются шаги, слишком однотонные для реального мира.

Стук в дверь, и я чуть не падаю на пол.

Что за чёрт!

Ещё раз. Три быстрых тук тук тук. Я встаю. Подхожу к двери. Прислушиваюсь, но ничего необычного.

– Кто там?

Мой голос звучит осторожно и неуверенно. Ответа нет. Касаюсь ручки, словно она может укусить. Поворачиваю. Приоткрываю. В маленькую щёлку за дверью видна лишь та же чёрная необъятная пустота, что и за окном. Но ниже, кажется, что-то есть. Открываю шире. Посреди бескрайней тьмы возле порога на уровне пояса левитирует поднос. На нём три бутерброда с колбасой и дымящаяся кружка чая словно возникшие из старых детских воспоминаний. Из груди вырывается лёгкий смешок. Отлично!

Я аккуратно беру поднос, стараясь не рухнуть в бесконечную чёрную бездну, ставлю на стол и закрываю дверь, оставляя жуткий провал снаружи. Возвращаюсь на детский стул и после первого же глотка сладкого чая снова ощущаю приступ ностальгии. Мама приносила мне еду примерно так же, когда я был в школе.

Напиток растекается по животу, согревая всё тело. Запихивая бутерброды в рот, понимаю, насколько голоден.

Я закрываю глаза. Прислушиваюсь к тому, что доносится изнутри. К воспоминаниям юного Павла пятнадцатилетней давности. Старые игры. Старые журналы. Одно время у меня был здесь небольшой телевизор, и я смотрел «Секретные материалы», «Звёздный путь», «Альф» и всякое другое по вечерам перед сном. Иногда перебирая настольные игры или просматривая коллекцию комиксов. Часть из этих вещей хранилась в кладовке, часть на балконе. То, что хотелось держать поближе, было спрятано под кроватью или лежало на полке, занятой сейчас книгами.

Я съел последний бутерброд. Сделал ещё один большой глоток чая и наконец-то включил игру.

Пенультимут

60

Шипящий звук эхом разлился по огромной зале. Я кинулся к ближайшей колонне, заметив какое-то шевеление в темноте. Шипение усилилось, но тень скользнула глубже, туда, где я не мог видеть её. Револьвер был уже у меня в руке. Дыхание ровное. Я оставил рюкзак возле колонны, чтобы не мешал.

Откуда-то издалека послышался ещё один звук. Громкие мерные шаги, как будто приближался огромный зверь. Но помимо странных звуков я не мог разглядеть ничего. Лишь тянущаяся во все стороны тьма и смутное очертание ещё одной толстой квадратной колонны. Тусклый свет фонаря едва добивал до неё.

Но что-то было там. Я не видел, но чувствовал. Словно чей-то взгляд сверлит меня, так что волосы начинают шевелиться на затылке. Потом ещё один странный звук. Резкое клокотанье, похожее на птицу.

Что-то кинулось на меня из темноты, я выстрелил, и оно исчезло, метнувшись в сторону и снова спрятавшись в тенях. Топот тоже приближался. Шипение усилилось и, кажется, я смог распознать, с какой стороны оно доносится. Вскинул туда руку с револьвером, и оно притихло, отдалилось, словно испугавшись.

С другой стороны массивные шаги становились ближе, пока не стихли, когда огромная фигура остановилась на границе света и тени, там, куда еле достигал мой  фонарь. Я видел округлый доспех, словно вместительный котёл, поверх которого поместили шлем с рогами. В руках — большой двуручный топор с двусторонним лезвием. Нагрудная броня приподнималась и опадала в такт тяжёлому дыханию.

Шипение вновь усилилось, и вместе с тем массивная фигура двинулась в мою сторону. Раздался клёкот, и я еле успел увернуться, когда огромная то ли птица то змея пронеслась мимо меня, задев левую руку чем-то склизким и противным. Рука запылала болью, как при ожоге. Я выронил фонарь, и абсолютная темнота сгустилась вокруг. Шаги приближались, шипение раздавалось, кажется, уже совсем близко. Я опустился на колени и, не обращая внимания на боль в руке, стал искать фонарь.

 Шаги смолкли и всё моё тело напряглось. Я скорее почувствовал, чем увидел, как что-то огромное со свистом опускается на меня сверху. Сделал кувырок сторону и увернулся от звонкого клац, высекшего искры из каменного пола.

Я встал и в кромешной темноте побежал прочь. Револьвер в правой руке, в барабане пять патронов. И ещё пять в винтовке за спиной. Ещё с пяток револьверных патронов лежало в кармане джинсов. Как обычно. На всякий случай. Но как всё это поможет мне против тех, кого я совершенно не видел?

Глаза постепенно привыкали к темноте, видимо свет всё-таки проникал откуда-то в это странное место. Топот приближался. Раздалось очередное улюлюканье, и я вслепую сделал кувырок в сторону. Словно ветер пронёсся. В этот раз оно меня не задело. Левая рука по-прежнему горела, хотя боль и стала менее заметной.

Тяжёлые шаги приближались, и они были уже не такие медленные и размеренные. Быстрее, торопливее. Я думал попытаться обогнуть их, попробовать вернуться и поискать фонарь. Двинулся в сторону, надеясь, что они пройдут мимо, но звук неуклонно приближался, словно чудище абсолютно точно знало, где я нахожусь. Я увидел его смутные очертания, когда он подошёл уже почти вплотную. Сделал рывок назад, едва увернувшись от лезвия топора. И в следующий миг раздалось улюлюканье, и не успел я ничего понять, как змеевидная тварь больно ударила меня в живот и отбросила в сторону.

Я встал, прижимая больную левую руку к новому ушибу. Правой изо всех сил обхватил рукоять револьвера — единственную надежду выбраться из этой передряги живым.

Кажется, я различал, где находится рогатая тень. Вскинул револьвер, нажал на курок и даже сквозь эхом разнёсшийся по залам грохот выстрела услышал чёткое дзынь, с которым пуля отскочила от брони.

И вновь стремительно приближающееся улюлюканье. Выстрелил в него в темноту наугад, прежде чем сделать рывок в сторону. Почувствовал, как хвост чудовища ударил меня по спине сквозь куртку и распластался на камне залы, пытаясь собраться с силами. Впрочем, времени на это не было. Чудовище в доспехах стремительно приближалось. Я вскочил на ноги, чувствуя, как горит ушиб на спине. Я вскинул револьвер на стремительный топот шагов, но передумал. Пустая трата ещё одного патрона ничего мне не даст. Я был в западне и не видел шансов на успех. Я вернул револьвер в кобуру, повернулся к чудовищу спиной и побежал со всех ног. Левая рука болела. Спина болела. Угрожающее шипение, кажется, раздавалось со всех сторон. Не было ни паники, ни страха. Я умел подавлять их. Забивать поглубже в подсознание, оставляя на поверхности лишь холодное и расчётливое осознание возможной смерти. Сбежать казалось лучшим решением. И я бежал. Бежал изо всех сил. Бежал быстрее, чем мне казалось возможным. В кромешной темноте. Под торопливый звук собственных шагов, уханье сердца и размеренное ровное дыхание.

61

Компьютер размеренно шипел под столом. Звук сейчас казался слишком громким, хотя в детстве я его практически не замечал. Поначалу, по крайней мере, казался слишком громким. Пока я не сосредоточился на проблеме на экране. Проблеме, казавшейся безвыходной.

Меч и заклинания куда-то исчезли и способности стрелка были ближе к человеку, который вёл меня сквозь город. Револьвер и винтовка, и почти неиссякаемый запас патронов. Вот только они не причиняли никакого урона. Патроны отскакивали от доспехов минотавра, а гарпия получила немного урона вначале, но первой же атакой «разбила фонарь», после чего меткость стрелка резко снизилась. Патроны просто шли мимо и неважно, что я использовал — револьвер или винтовку.

После одного близкого случая, когда здоровье стрелка чуть не упало до нуля, я нажал кнопку сбежать и восстановил здоровье аптечками вне боя.

Очертания карты изменились. Если до этого я видел большую залу, полную изображавших колонны квадратов, то теперь остался только один квадрат почти вплотную к стрелку и дальше ничего. И стоило мне нажать стрелку вправо, как исчез и он. Одинокая стрелочка на абсолютно чёрном экране. В описании зловещее шипение и размеренный топот приближающихся шагов. Я увидел белый круг на экране и внутри него маленькая звёздочка. Ещё мгновение и снова началась битва. Что за чёрт? Раньше такого не было. Монстры не рисовались на экране и не нападали сами. Даже эти первый раз появились как обычная случайная битва. Гарпия ходит первой и наносит стрелку удар в грудь. Минотавр замахивается своим топором, но стрелок уворачивается. Я жму кнопку сбежать. Эти твари неуязвимы. Какой смысл сражаться. И как только боевой экран исчезает, кидаюсь в инвентарь, восстанавливаю аптечкой полученный урон и, вернувшись на карту, начинаю быстро нажимать вправо. Мелькают квадратные колонны, но половина нажатий, кажется, вообще ничего не делает. Белая стрелка на чёрном фоне. Без внешних ориентиров движение незаметно.

Но что же мне делать? Я останавливаю стрелка, но вижу, как в описании угрожающие звуки снова приближаются, и начинаю снова жать вправо.

– Мне нужна помощь.

Я говорю как будто сам с собой, но потом поднимаю глаза к потолку и повторяю громче.

– Мне нужна помощь. Если ты слышишь, сделай что-нибудь.

Словно в ответ я снова слышу это тихое эферальное пение. По-детски нежное. По-матерински заботливое. Пение богини, звучащее то ли на самом деле, то ли у меня в голове.

62

Я тянусь за этим маленьким, едва заметным, едва уловимым чувством. В пустоте, где я едва осознаю себя, кто-то зовёт меня. Как будто я нужна. И это греет почти как строки письма. Я тянусь, плыву, словно в воде, а потом начинаю падать. Меня утягивает вниз, и вместе с тем, сознание из разрозненных кусочков словно собирается воедино. Я слышу свист ветра в ушах. Я всё ещё в бесконечной темноте, но теперь я вижу её собственными глазами. Моргаю и чувствую собственные веки. Ощущаю прохладу на теле и длинные волосы, щекочущие нос. Где-то далеко внизу в темноте появляется белая точка. Я двигаюсь к ней. Меня засасывает внутрь. Я чувствую исходящую оттуда боль. Я ощущаю Лилит везде и всюду. Я не хочу, но я продолжаю падать. Точка света расширяется, превращаясь в настоящую дыру. Мне хочется кричать, и я слышу свой тонкий тихий незначительный голосок.

Чувство падения обрывается, и я обнаруживаю себя сидящей в уголке родительской спальни. В руках матери листки бумаги. О нет! Это записи из моего дневника. Те самые. Я не хочу быть здесь. Отец с виноватым видом сидит на краю кровати, хотя ему не в чем винить себя. Он поглядывает в мою сторону, хотя меня здесь на самом деле не было. Я подслушивала за дверью с другой стороны. Лилит тоже здесь, в этой спальне, стоит в другом углу во всей своей вызывающей наготе с издевательской улыбочкой на лице. Ей не нужно слов. Я и так всё знаю. Это я виновата.

– Что всё это значит? Про какую такую женщину здесь написано?

Голос матери похож на крик хищной птицы.

– Я не знаю.

Голос отца тихий и спокойный. Но где-то на глубине в нём чувствуется раздражение.

– Это всё не могло взяться на пустом месте,– говорит мать.– Ты действительно изменял мне с кем-то?

– Нет.

– Хочешь сказать, она всё это выдумала?

Отец молчит. Его взгляд, направленный на меня, полон скрытого упрёка. Немой вопрос озвучивает Лилит.

– Зачем ты выдумала всё это?

– Я не знаю.

Её лицо, кажется, треснет от этой издевательской улыбки. Она так любит мучить меня. Она сильная. Она холодная. Она бесчувственная. Ей никто не нужен. Она не испытывает боли. Только причиняет её и наслаждается этим. И я хотела быть ей. Хотела отрезать себя от всей горечи. Тогда? Или даже сейчас?

– Я не знаю, – повторила я. – Может быть, я хотела всё исправить. Нет. Не так. Я хотела, что бы можно было всё исправить. Что бы была единая точка, когда всё пошло не так. Проблема, которую можно было бы решить. Что бы жизнь была как история. Я придумала это. Придумала историю нашей семьи. Мрачную и печальную. Но лучше той правды, с которой я сталкивалась каждый день.

– Это не твоя вина.

Лилит исчезла и вместо неё стояла другая я. Не та, которой я мечтала стать в эти мрачные дни, но та которой я была когда-то.

– Не было никакой причины, – сказала я. – Всё подвержено гниению и разложению. Даже наша семья. Даже любовь. Всё завяло. Всё разваливалось. Королевство не пало в один день. Оно медленно разрушалось изнутри. Я хотела, что бы жизнь была историей. Что бы у всего была причина. И я всё испортила.

– Это ничего не значило. Это всего лишь одна из их ссор. Ты ничего не испортила. Нечего было портить.

– Это ведь началось при тебе.

Она стояла в своём уголке, словно бы окружённая сиянием вечного лета, как ангел, как святая. Я, которой мне никогда уже не стать. Но её лицо погрустнело слегка.

– Может быть, – сказала она. – Слегка.

– Я подвела тебя.

Она ничего не ответила. Её взгляд не был осуждающим. Но он был печальным.

– Это правда, – сказала я.

– Это неважно, – ответила она. – Есть люди, которые сражаются за тебя. В этот самый момент. Ты нужна им.

– Они даже не знают меня.

– Знают. В каком-то смысле. И ты в каком-то смысле знаешь их. Они пытаются помочь тебе.

– Они пытаются выжить в том кошмаре, который я на них навлекла.

– Ты должна помочь им помочь тебе. Ты должна сражаться.

– Но...

– Нет никаких «но».

Её сияние словно пульсировало в такт биению моего сердца. Отец с матерью застыли как статуи. Сквозь шторы светило яркое закатное солнце, и вся комната была залита оранжевым свечением.

Затем моё второе я исчезло, а затем и комната, и я сама. Моё сознание вновь размазалось по огромному чёрному ничто. Я чувствовала присутствие Лилит и ту холодную боль, исходившую от неё. Я постаралась прислушаться и присмотреться, найти замок и тех, кто заперт в нём вместе с ней. И со мной. Я нашла комнатку, словно застрявшую посреди этой чёрной пустоты. Кто-то звал меня изнутри. Кто-то просил моей помощи. Я устремилась туда. Я заглянула внутрь. Вошла, всё ещё будучи бесплотным сознанием. Чувствуя, но, не видя и не слыша. Человек внутри был связан со мной. Когда-то он принял на себя мою боль, и теперь она была в нём, словно затаённая печаль, словно позабытое воспоминание, являющееся к нам в самых мрачных снах.

Там же была и игра. Моя игра. Но кто-то испортил её. Кто-то сделал так, что её невозможно было пройти. Кто-то ослабил моего героя и усилил моих чудовищ.

– Убирайся, – почувствовала я в пустоте.

Я не могла видеть, но я чувствовала её.

– Теперь это моё, – голос, полыхающий злобой и холодной ненавистью. – Ты — часть меня теперь, сиди и не вмешивайся.

Я потянулась к игре, но почувствовала, как меня обожгло жутким холодом. Она оттолкнула меня. Она шипела от злости. Куда подевалось её вечное холодное спокойствие? Она боялась?

– Мне нужна помощь! – крикнула я.

Звук потонул в темноте, словно призрак.

– Пожалуйста!

Я не знала, к кому обращалась. К себе? К той себе, что всё ещё надеялась? Что всё ещё верила?

Я потянулась к игре опять. И вновь меня обожгло холодом, и всё сознание взбунтовалось, желая сбежать.

– Нет! – сказала я.

Я тянулась. Я хотела коснуться своего творения. Снова стать его частью. Вернуть надежду, которая никогда не должна была покидать его. Меня сковало такой болью, что, казалось, последние остатки погибнут вот-вот, но я не отступила. Больше никогда. Ни за что. Пусть от меня уже почти ничего не осталось, но я не отступлю ещё дальше. Я не исчезну насовсем. Навсегда.

Но я услышала смех. Холодный и злой. И, как и прежде ощущение, что меня засасывает куда-то. Что, то немногое, что оставалось от меня, растворяется в другом сознании. Я не знала, получилось ли у меня сделать хоть что-то, но я вновь потеряла контроль. Может быть, мне казалось, я была почти уверена, что изменила что-то.

Хоть что-то.

63

И снова это жуткое улюлюканье. Я постарался сделать резкий рывок в сторону, не замедляя бега, но замешкался и почувствовал, как эта тварь скользнула по правой ноге. От стопы до колена обожгло болью. Я повалился на асфальт. Шаги были далеко. Шипение отдалялось. Я схватился за ногу, не выпуская из рук револьвер. Вокруг стояла кромешная тьма. Я не видел больше колонн и не натыкался на них. Они могли и вовсе исчезнуть или быть всего в паре метров от меня. Левая рука и спина всё ещё болели, хотя я уже привык и мог почти не обращать на них внимания. Игнорировать свежий ожог на ноге было сложнее. Посреди боли и отчаяния где-то глубоко в голове я услышал тихое пение. Песня надежды или нежные стоны смерти. Я восстанавливал дыхание. Я успокаивался. Я замедлял сердце. Расслабил руку на рукоятке револьвера. Поднялся, и в первое мгновение ногу обожгло болью. Я перенёс вес на левую. Встал поудобнее. Боль не исчезла, но притупилась слегка.

В темноте вдалеке я различал свечение, которого раньше там не было. Фиолетовое сияние в той стороне, откуда доносились шаги. Слишком далеко, чтобы стрелять по нему. Но оно приближалось и приближалось быстро. Но было и ещё одно, гораздо ближе. Оно кружилось вокруг. Существо, которое всегда оставалось в тенях, теперь было чётко видно. Оно остановилось. Я вскинул револьвер. Раздался зловещий птичий клекот, и едва оно двинулось в мою сторону, я выстрелил. Существо завопило и бросилось в сторону, уносясь прочь. Душераздирающий звук, но на губах у меня играла улыбка.

Я мог видеть их, но я всё равно опасался существа в доспехах. Оно казалось неуязвимым. И сражаться с двумя одновременно... Я заковылял прочь. Надеясь, что смогу расправиться с летающей змеёй прежде, чем бронированный монстр доберётся до меня. Надеясь, что она атакует вновь.

И она не заставила себя ждать. Замерла вдалеке. Издала приглушённый расстоянием крик и бросилась на меня. Рука наизготовку. Мучительное ожидание. Я подпустил её так близко, как смог осмелиться. Выстрел. Я надеялся произвести второй, но она бросилась прочь так стремительно, что не было никакого шанса.

Монстр в доспехах был уже в опасной близости. Свечение превратилось в два различимых глаза за решёткой забрала. Я перевёл револьвер на него и снова выстрелил. Раздалось противное клац, с которым пуля отскочила от метала. Мне нужно было попасть между прутьями на шлеме, но я промахнулся.

Существо было слишком близко. Монстр замахнулся топором. Я пытался побежать назад. Повалился на землю и пополз. Топор высек искры у меня между ног. Я вскинул револьвер. Выстрелил и услышал влажный шлепок. Я попал. И я выстрелил снова. И снова пуля вошла в плоть. Я снова нажал на спусковой крючок, но услышал лишь щелчок.

Монстр заревел. Снова вскинул свой топор. Я перекатился в сторону. И тут заметил, что ко мне стремительно приближается вторая пара фиолетовых глаз. Я выронил револьвер и схватил нож. Выставил его в сторону змеи, и спустя мгновение она врезалась в лезвие. Я ощутил, как удар выворачивает кисти рук, но я удержал нож. Я видел, как он вошёл по рукоять в бледное женское лицо, обрамлённое чёрными волосами. Один глаз погас, и второй в ужасе смотрел на меня. Оно визжало, несмотря на плотно сжатые губы. Змеиный хвост дёргался, словно в агонии.

Я выпустил нож и в фиолетовом свечении всё ещё живого глаза нашёл револьвер. Второе существо взревело, занося надо мной свой огромный топор. Я откатился в сторону, увернувшись от лезвия. Спрятал пустой револьвер в кобуру и потянулся за винтовкой, которая застряла между мной и каменным полом. Топор уже взмывал в воздух. Я снова покатился в сторону, топор ударил о камень и в всполохах искр я заметил винтовку, соскользнувшую с плеча и оставшуюся лежать там, куда пришёлся удар. Оружие, проделавшее со мной столь долгий путь, от королевского дворца в ту роковую ночь и до этих безумных коридоров Северных Врат, лежало теперь разрезанное пополам. Я ощутил какое-то тяжёлое чувство, словно от потери старого друга, но сейчас было не время.

Револьвер снова в руках. Левой рукой, которая всё ещё болела и плохо шевелилась, я достаю из кармана патрон. Только одни. И заряжаю его в барабан. Топор снова взвивается в воздух и снова меня спасает перекат в сторону. Чудище рычит, словно в раздражении. И пока оно поднимает свой топор вверх, я целюсь в фиолетовые огни за забралом. Пуля врезается в плоть. Чудовище рычит. Одной рукой оно по-прежнему сжимает топор, второй вцепляется в шлем и срывает его. Под ним обнаруживается не чудовищное рыло и не голова быка, а обычное мужское лицо. Немного мрачное и печальное. Слишком маленькое над огромными шарами котлообразных доспехов. Он не рычит больше, но издаёт недовольный расстроенный стон. Отбрасывает топор, и устремляется на меня, вытянув вперёд огромные железные руки, которые, наверное, могут раздавить меня и без всякого оружия.

Я пытаюсь отползти назад и одновременно трясущейся левой рукой достаю из кармана ещё пару патрон. Один падает на землю, и у меня нет времени подобрать его. Второй отправляется в барабан. Я стреляю, и чудовище останавливается, прижав массивную руку к голове.

Я нахожу потерянный патрон и отправляю его в барабан. Когда рука отрывается от головы, я стреляю вновь. Чудовище, если можно его так назвать, снова издаёт свой печальный стон. Один его глаз гаснет. Он тяжело опускается на землю и совершенно неожиданно начинает всхлипывать и подвывать. Странные звуки, кажущиеся такими неуместными здесь, эхом разносятся по огромной зале.

Всё ещё лёжа на земле, я заряжаю в барабан два своих последних патрона, неуверенный, нужны ли они мне сейчас.

– Кто ты такой? – спрашиваю я.

Но монстр или рыцарь или просто мужчина средних лет не обращает на меня никакого внимания. Он прячет лицо в свои огромные железные руки и продолжает тихонечко всхлипывать.

Всё кончено?

Я убрал револьвер в кобуру и опустил голову на холодный камень. Змееподобное существо давно затихло вдалеке и единственными звуками были монотонные всхлипы и моё тяжёлое дыхание.

64

Я выдохнул и откинулся на спинку стула. Всё было кончено. Чудовища мертвы и... Что дальше? Я понятия не имел что дальше. Описание плачущего мужчины в огромных доспехах производило жуткое впечатление. Мне казалось, где-то в глубине эфира, окружавшего эту комнатку, я слышал его жалобные стоны.

Винтовка неожиданно сломалась посреди боя при попытке выстрелить. Револьверных патронов почти не осталось. Я положил палец поверх стрелочки влево, намереваясь вернуться обратно, туда, где эти два чудовища напали на меня впервые, но замер в нерешительности.

Что дальше? Было ощущение, что всё подходит к концу. Одолеть этих монстров было чертовски нелегко, но это лишь разминка перед финальным босом. И чувство, расползавшееся у меня в затылке, было смесью беспокойства и любопытства.

Я ткнул влево и стрелок пошёл, оставив позади белый круг и звёздочку, обозначавших поверженных врагов. Он остался в темноте. Колонн было не видно. Фиолетовое свечение постепенно растворилось в тенях за его спиной. Я продолжал вести его, хотя экран замер. Движение было ожидаемой воображаемой реакцией у меня в голове и никак не отражалось на экране, пока не появилась маленькая белая точка в дальнем левом углу. Свечение фонаря, – объяснило описание на экране. Я подобрал его, и колонны вновь выросли вокруг. И ещё небольшой квадратик рядом с одной из них. Большая длинная полоса обозначила край этого гигантского холла. Я направился к коробке первым делом. Внутри был огромный запас патронов и аптечек. Я подобрал их все и направился к полоске. Большая двойная дверь из красного дерева, обитая золотистыми узорами. Я не знал, как чувствовал себя стрелок, но моё сердце стучало. Конец этой игры был близок. Даже в обычных обстоятельствах, сидя в темноте своей комнаты с геймпадом в руках, этот момент обычно вызывал у меня благоговение. Но сейчас момент даже и близко не был обычным. Я был внутри этой игры и впереди я надеялся найти выход.

Где-то в эфире я слышал далёкое пение. Я закрыл глаза. Воздух гудел. Кровь бежала по вискам, словно спотыкаясь слегка. Я нажал «энтер» и словно бы сам увидел тот яркий свет, что ослепил стрелка с другой стороны.

Он вошёл внутрь, возвращаясь в комнату дверей и тронный зал. Лилит во всей своей вызывающей наготе восседала на троне, ожидая нас.

Финальный бой

65

Я держал руку возле рукоятки револьвера. Здесь было так тихо, что звук собственных шагов казался оглушительным. Обнажённая демонесса восседала на троне. Чувство опасности кричало в голове. Рука, словно по собственной воле, хотела схватить револьвер и пустить его в ход. Но я не мог атаковать первым. Она поднялась и медленно двинулась вниз по ступеням. Крылья перегородили свет из витража, и я оказался в её огромной тени. Её лицо было лицом девочки из подземелья, но из-за наглой улыбки, дьявольского блеска в глазах и высокомерно задранного носика, сходство казалось отдалённым.

Когда она достигла нижней ступени, я не сдержался. Рука упала на револьвер. Я всё ещё держал его в кобуре. Держал сердце и дыхание в узде. Старался мыслить холодно, трезво, расчётливо. В ситуации, которую я не понимал, и от которой не знал, чего ожидать. Я напрягся, как взведённая пружина и рефлексы могли сработать в любой момент. Я дёрнулся слегка, когда она резко вытянула руку. Сложенные пистолетиком пальцы смотрели на меня. Она рассмеялась, видя мой испуг. Громкий раскатистый смех, отливавший безумием. Потом он резко замолк. В руке появился настоящий револьвер, и я с трудом успел рвануть в сторону, прежде чем он выстрелил.

Я спрятался за одной из дверей. Железная громадина, которая могла вести в какое-нибудь заброшенное подземное убежище.

Я услышал её шаги. Мягкий шелест по красной прорезавшей комнату ровно посередине ковровой дорожке. Собственный револьвер уже был у меня в руке. Я выглянул аккуратно и едва успел убрать голову, прежде чем в мою сторону полетела ещё одна пуля — пронеслась мимо и прошила насквозь деревянную дверь в отдалении. Из дыры вырвалась тонкая полоска яркого солнечного света.

Я кинулся из своего убежища глубже в лабиринт дверей. Тяжёлые сапоги были гораздо громче тихого шелеста её босых ног. Я остановился у другой большой двери. Я чувствовал засасывающее меня внутрь притяжение. Дверь в другой тронный зал три года назад. Я не стал задерживаться здесь. Двинулся дальше, стараясь двигаться медленнее и тише.

Я остановился у белой деревянной двери, прижавшись к ней спиной. Я услышал выстрел и снова этот безумный смех. Он вызывал у меня жуткие ощущения — казался знакомым и другим. Девочка из подземелья. Юлия. Я едва знал её и всё-таки. Это была она и не она. Чудовище и невинная девочка слившиеся воедино.

Я выглянул и увидел её, смотревшую совсем в другую сторону, бредущую медленно покачивая бёдрами с револьвером в вытянутой руке. Я выстрелил и попал. В животе появилась маленькая кровавая дырочка, и кровь брызнула оттуда во все стороны. Она вскрикнула, прижала свободную руку к ране и выстрелила в мою сторону.

Я быстро спрятал голову и пошёл прочь, меняя укрытие. Я остановился возле толстой деревянной двери и прислушался, пытаясь понять, откуда доносятся её тихие босые шаги. Я снова поменял укрытие, быстро перейдя за соседнюю тонкую дверь из красного лакированного дерева.

Я выглянул и увидел её. Она шла ко мне спиной. Я вытянул револьвер, но не решался нажать на курок. Отчего-то казалось неправильным стрелять ей в спину. Что за чушь? Отбрось эти сомнения. Она или ты — здесь нет другого выхода. Я прицелился ей в затылок. У меня было достаточно времени на это. И нажал на курок. Пуля прошла сквозь её густые чёрны волосы, и проделала дыру в черепе, из которой рекой полилась кровь. Она обернулась, и я тут же спрятал голову, не дожидаясь выстрела в мою сторону. Я успел заметить, что рана на животе исчезла, оставив лишь кровавые разводы на коже. Попадание в голову должно было убить её мгновенно, но я услышал безумные смех и выстрел. Дверь, словно содрогнулась слегка, но я остался невредим. Я двинулся прочь в другое укрытие.

У меня всё ещё был револьвер и холодный рассудок. У меня не было свежих ран, а у неё... Я убил её дважды, а она продолжала шлёпать своими босыми ножками по мраморному полу комнаты дверей. И в этом была проблема.

Она шла к моему укрытию. Я двинулся прочь, стараясь издавать как можно меньше шума.

– Я тебя слышу, – раздалось протяжно за спиной.

И затем снова этот маниакальный смех. Я начинал чувствовать себя в ловушке. Я умел держать себя в руках. Меня учили этому. Паника никогда не была фактором в моих действиях. Но где-то на глубине под несколькими слоями напускного спокойствия, я ощущал именно её.

Я отошёл подальше, спрятавшись у очередной двери. Это была всего лишь калитка с прутьями. С другой стороны от неё вместо комнаты дверей виднелась небольшая роща. Я перезарядил револьвер на всякий случай, стараясь по-прежнему действовать как можно тише. В следующий раз, если будет возможность. Я выпущу в неё весь барабан. Если её не берёт одна пуля... Кто знает. Шести может хватить.

Я двинулся дальше, от двери к двери, не видя её в густом лабиринте, но представляя примерно, где она находится. Я ориентировался по звукам её шагов. Они отдалились и стали тише, но я всё равно мог примерно определить направление.

Она засмеялась. Она выстрелила, хотя не была даже близко ко мне. Я знаю, где она. Но она не знает где я. И в этом было моё главное преимущество. Её неуязвимость против моего многолетнего опыта. Я бы рассмеялся, если бы это не выдало меня. Потому что пока что у моего многолетнего опыта не было никаких шансов.

Я обходил её, надеясь, как и в прошлый раз увидеть её беззащитную спину. Выглянул из-за укрытия и увидел её. Только не спину. Она смотрела прямо на меня. Револьвер исчез куда-то. На лице и на боку были ярко-красные кровавые потёки. Она не шевелилась. На губах улыбка и глаза сияют зловещим огнём. Я собирался выстрелить. Собирался изрешетить её симпатичное личико, не оставить ничего от её милой головки и проверить, сможет ли она регенерировать это.

Вот только я не мог. И не потому, что она была сейчас беззащитна и безоружна. Меня словно парализовало. Та связь, которая впервые возникла при чтении страниц из её дневника, внезапно вернулась. Натянулась, словно поводок и обдала меня болью не внешней, но внутренней. Словно холод сковал мою душу. Чувство тоски. Чувство отчаяния. Одиночества. Я вспоминал мою навсегда потерянную Элизу. Сгоревший город, где я рос. Маленькую квартирку, где мы все были когда-то счастливы. Друзей, исчезнувших в прошлом. Предательство Гарика и Ксении. Бесконечную ругань, позабывших про меня родителей. Холодность и бесчувствие институтских стен, и абсолютное безразличие к труду, в который я вложила так много. Я свернулась калачиком на полу своей квартирки. Я плакала. Я мечтала уйти. Отпустите меня. Убейте меня. Я больше не могу. Я совсем одна. В тишине. В холоде. В пустоте.

Я пытался стряхнуть это наваждение, но у меня не получалось. Я с трудом удерживал револьвер в слабеющих руках. Я прижался к двери, у которой стоял. Я сдался? Был близок к этому? Хотелось выпустить револьвер. Рухнуть на пол. Молить о смерти.

– Это неправда, ­­– прошептал я.

Голос был слабым, едва слышным.

– Это неправда. Все эти эмоции. Мы сами выбираем их. Всё не могло быть настолько плохо. Это всё у тебя в голове.

– Неважно, – ответила она.

Действительно, какое это имело значение? Я чувствовал всё это. Для меня сейчас всё это было правдой.

Я не выпустил револьвер. Я сместил чуть-чуть центр тяжести. Навалился на дверь, к которой прижимался. Простая лакированная деревянная. Такие были здесь сплошь и рядом. Она не взывала ко мне и, наверное, не имела ко мне никакого отношения. Неважно куда она вела, лишь бы подальше отсюда.

Я навалился на неё всем телом и провалился внутрь.

66

Стрелок исчез с экрана. Осталась комната дверей, усыпанная маленькими чёрточками и жирная белая точка Лилит. Одна из дверей слегка мерцала, и её описание рассказывало об идиллических полях и приятных порывах ветра и жёсткой шершавой деревянной коре дерева под спиной. О месте, которое было явно не здесь.

Лилит приблизилась к мерцавшей двери. Я представил, как она неуверенно кладёт руку на её деревянную поверхность, раздумывая последовать ли туда за стрелком. Мне вспомнилось, как меня самого засосало в одну из таких дверей, и сейчас где-то в глубине сознания я ощущал нечто похожее.

«Небольшая книга лежала рядом, утопая в море колыхавшейся травы. Солнце висело высоко в небе, полуприкрытое жидкими тучками. С запада доносился едва заметный запах моря и призрачные крики чаек»

Я следил за текстом на экране и за жирной точкой стоящей справа от мерцавшей слегка чёрточки двери. Мог ли я сейчас управлять чем-то? Я потянулся к клавиатуре, положил палец на стрелочку влево и легонько нажал. Жирная точка исчезла. Провалилась, по всей видимости, вслед за стрелком. Это я сделал? В любом случае, я надеялся, что это к лучшему. Не знаю, как и почему, но любое осложнением могло сыграть нам на руку в битве с демонессой, которую нельзя было убить.

Я откинулся на спинку стула. Закрыл глаза и как будто бы снова услышал эферальное пение, растворявшееся в окружавшем комнату эфире.

67

Хлопки выстрелов доносились откуда-то издалека. Я скорее почувствовала их, чем услышала. Как лёгкое покачивание на волнах, как рябь на воде. Я всё ещё была здесь. Внутри неё, но сама по себе. Я постаралась собраться. Сосредоточиться. Стать единой и получить хоть какой-то контроль.

Хлопок. Опять хлопок. Чей-то смех вибрирует в темноте. Мой? И не мой одновременно. Я почувствовала её, как облегающую меня кожу. Но ощущение было мимолётным.

Борись!

Как? Меня почти нет. Я почти исчезла. Я чей-то едва заметный фантом воображения. Я бессильна что-либо изменить.

Нет! Ты сможешь. Я верю в тебя, всегда верила.

Заткнись ты, наконец. Заткнитесь вы там обе.

И снова этот маниакальный смех. Меня трясло, словно желе, которое кто-то ткнул ложкой. Я постаралась сосредоточиться. Собрать себя воедино.

Давай же!

Я увидела. На мгновение я увидела её глазами. Комната дверей. Револьвер в руке. Стрелок где-то здесь. Я хочу его убить. Покончить с ним. Нет. Я не допущу этого. Словно чья-то железная хватка отшвырнула меня прочь, обратно в темноту.

Я уничтожу тебя. Уничтожу тебя полностью. Вас обеих. Если вы не будете сидеть спокойно на своём месте. Теперь это моя игра. Моё тело. Моё шоу. Так что сидите и не рыпайтесь.

Но она ведь часть меня. Она должна быть под моим контролем. Как получилось так?

Море заволновалось вокруг после очередного выстрела. Я почувствовала боль в боку. Издала лёгкий болезненный стон и вновь увидела её глазами. Стрелок прячется за одной из дверей. Он осторожно выглядывает. Несмотря на боль в боку вскидываю револьвер и стреляю. Мимо. Он прячется обратно в своё укрытие. А когда я убираю рану в боку и, наконец, добираюсь до чёртовой двери его там уже нет. Каким-то образом он ухитряется двигаться почти бесшумно несмотря на свои огромные сапоги и тяжёлый ранец за спиной.

Опять ты здесь. А ну прочь.

И видение исчезает. Я вновь во тьме, сознание без тела.

Мы справимся. Мы поставим её на место. Она лишь часть нас. Маленькая тёмная злая часть и не более. Она не сможет управлять нами.

Но все мои попытку снова вернуть контроль оказываются тщетны. Словно железная стена удерживает меня в маленьком коконе пустоты, из которого невозможно выбраться. Я стучу по нему воображаемым кулаком. Наваливаюсь несуществующим плечом. Пытаюсь разодрать на части. Всё тщетно. Новый взрыв маниакального смеха. Я замолкаю. Я затихаю. Я сдаюсь. Будь что будет. Я хотела исчезнуть давным-давно. Будь что будет.

Нет!

Её голос. Детский и звонкий. Словно первый поцелуй. Словно первый раз прочесть любимую книгу. Восторгаться фильмом, от которого много лет спустя останется лишь блёклое воспоминание. В её голосе рассвет жизни. Мне ещё рано сдаваться. Я слишком молода. Это свечение всё ещё должно быть где-то внутри меня. Эта ностальгия. Где-то в прошлом лежат силы двигаться в будущее.

Очередной хлопок и он как будто разбивает мне голову. Боль пронзает её насквозь. Я тянусь руками и вижу, как кровь стекает со лба, заливает глаза, липнет к пальцам. Я оборачиваюсь и вскидываю револьвер. Стреляю в белое тонкое дерево двери, за которой он прячется, но вместо его мёртвого тела сквозь маленькую дырочку от пули я вижу какую-то древесную рощу.

Я отпрянываю пока она меня не заметила. Я всё ещё вижу её глазами, но как будто в тумане. Пытаюсь спрятаться. Возможно ли это? Я вижу, как она приближается к двери. Кровь на её руках. Боль в голове постепенно проходит. Это единственное, что я чувствую чётко. Холодный пол под ступнями, словно эхо, далёкий воздух. Само тело. Его тяжесть. Равномерное покачивание маятника при ходьбе. Я чувствую его чуждость. Оно не только далёкое, едва заметное, словно накидка поверх кожи, оно ещё и чужое. Округлости крупнее, рост выше. Наросты на лбу раздражают меня даже в своём эфемерном едва заметном состоянии. И крылья. Крылья кажутся страшными, но в них есть что-то притягательное.

Мне кажется, она рыщет внутри себя, так же как и снаружи. И я прячусь чуть дальше, взор тускнеет, и чувство плоти становится едва заметным призраком. Я всё ещё близко. Готова рвануться и перехватить контроль в любую минуту. Держусь за неё кончиками пальцев. Но я больше не понимаю, что происходит снаружи. Чувствую покачивание, от которого меня мутит слегка. В руке ощущение власти и силы. Я могущественна. Я сильна. Я могу делать то, что захочу. И он лишь насекомое с бесполезной пукалкой, неспособной причинить мне никакого вреда. Я раздавлю его, но сначала позабавлюсь.

Нет. Это она. Это не я. Но есть ли разница? Хочу ли я что бы была разница? Эта женщина не способна чувствовать боль. Одиночество. Страдание. Ей не нужны ни любовь, ни компания. Её не волнует, что о ней скажут другие. Я хотела быть ей. Я хотела чувствовать себя как она. Но было в ней что-то ещё.

Она убила тебя.

Она — это я.

Она любит причинять боль.

Любила ли я причинять боль? Моя дурацкая игра была полным провалом, но что я хотела добиться ей? Какое чувство вызвать? Боль. Ту боль, которую чувствовала сама.

Я держалась за неё кончиками пальцев, и я чувствовала её. Я была ей. И мне нравилось это. В каком-то смысле мне нравилось это. В каком-то смысле это было моей мечтой в те далёкие мрачные дни.

Я отпустила и стала вновь собой. Жалкой и несчастной. Одинокой. Потерянной.

Ты не одна. Никогда не была одна. Позволь им помочь тебе. Это всё. Это всё что нужно. Позволь мне помочь тебе.

Я вновь подалась вперёд. Коснулась её. Почувствовала ледяное спокойствие и безразличие. И боль, которую она использовала. Пропускала через себя, не задерживая и не фиксируя. Используя страдание, как ресурс. Я подалась чуть дальше. Увидела стрелка. Он замер, прислонившись к двери, с револьвером, нацеленным на меня. Я шла. Медленно. Ледяной пол под ступнями, покачивание бёдер, лёгкое трепыхание крыльев за спиной. Я чувствовала уверенность. Чувствовала власть. Над собой в первую очередь. Над чувствами и эмоциями. Я была безразлична ко всему. Мне было всё равно. Она не замечала этого. Для неё это было естественно. Но для меня... Столь необычно. Столь приятно. Столь мощно. Отпустить своё многострадальное эго и позволить хоть на мгновение стать никем. И вместе с тем, одновременно, всем.

Стрелок что-то сказал. И я что-то ответила. Кажется, «Неважно» Слова доносились, словно сквозь толстую кромку белого шума. Стрелок подался вправо, прячась за дверью и затем, кажется, провалился внутрь. Я ускорила шаг. Лилит ускорила шаг. Стрелок исчез. Дверь была закрыта. Она коснулась её деревянной поверхности рукой. Прохлада. Вибрации.

Давай.

Словно какой-то далёкий позыв подсказал мне, что нужно делать. Я подалась вперёд. Перехватила контроль всего на мгновение, но этого было достаточно. Всем весом навалилась на дверь, она распахнулась и мы полетели внутрь.

68

Я закрываю глаза и открываю их опять. Откуда-то издалека доносится солёный ветер, и пронзительные, хоть и приглушённый расстоянием, крики больших белых птиц. Я сижу возле дерева, наполненного тёплыми воспоминаниями. Если я подниму руку и начну ощупывать его кору, то обнаружу вырезанное сердечко с двумя инициалами внутри. Т и М. Том и Мэри. Она уехала из этих мест год назад, когда её отец по каким-то торговым причинам которые я не особо понимал, двинулся на север вглубь острова. Я любил её всё ещё. И наверняка она любила меня. Но я не знаю, увидимся ли мы вновь.

Время идёт и отсеивает всё плохое. Но хорошие воспоминания остаются. Я всё ещё помню её улыбку. Могу представить её лицо, если закрою глаза. Почувствовать вкус её поцелуя. Не так уж и много их она мне подарила. Говорила, что это неприлично. Но я запомнил каждый.

Справа от меня в океане травы лежит книга. Я касаюсь пальцами её шероховатой обложки и чувствую, как губ вновь касается улыбка, но вместе с ней в сердце колышется лёгкая грусть. Время идёт и отсеивает всё плохое. Но иногда, так хочется вернуться. Не просто помнить, но пережить вновь.

Ты должен радоваться, а не грустить. Где-то в книге даже были такие строки. Ты должен помнить хорошее.

Я поднимаюсь с земли, беру книгу под мышку. Беру маленький букетик цветов, который лежит по другую сторону от меня. Вдыхаю солёный ветер и начинаю путь через море травы к лежащей в полукилометре к югу грунтовой дороге. Ветер ерошит волосы и ласкает кожу. Небо сегодня прелестного серого цвета. Чуть более тёмного на востоке, чуть более светлое на западе, куда мне предстоит путь. Вполне возможно сегодня будет дождь, может быть даже и с грозой.

Я добираюсь до дороги, продолжаю свой путь по обочине. Отсюда виден океан, и приглядевшись, я замечаю огромный парус, неспешно плывущего судна. Впереди на горизонте появляется повозка. Проезжая мимо, возница слегка приподнимает кепи в приветствии.

– Томас, – говорит он.

– Здравствуйте, мистер Пинкер, – отвечаю я, приветственно кивая в ответ.

Из кузова возницы доносится весёлое похрюкивание, и маленький поросёнок выглядывает из-за борта, пока мистер Пинкер удаляется.

Я продолжаю путь к дому. Туча за моей спиной становится всё темнее и кажется, я даже вижу струи дождя где-то далеко на востоке. А мне предстоит ещё одна остановка по пути домой. Отец не обрадуется, если я вернусь промокшим до нитки. И ещё мне очень не хотелось замочить книгу.

Но, тем не менее, и пойти прямо домой я тоже не могу.

Вскоре в стороне от дороги я замечаю ещё одно своё любимое дерево. Хотя воспоминания связанные с этим деревом порою тяжёлым грузом ложатся на сердце.

Время отсеивает... Помни о хорошем... Я помню. Я помню. Но иногда это так тяжело.

Я улыбаюсь. Я улыбаюсь, потому что я помню. Истории, которые она мне рассказывала. Наши разговоры. Наши прогулки.

Я схожу с дороги и вновь иду сквозь море травы к дереву, под которым похоронена мама.

69

Я — он, и я одновременно я. Я не просто вижу его глазами, но чувствую. Чувствую горечь и чувствую радость. Чувствую, как он наслаждается простыми вещами. Как приятен ему ветер на коже. И вид моря по правую руку. Как трава трётся об ноги, когда он сходит с дороги. Я — это он, но я, по-прежнему, и я сама.

И я чувствую других здесь. Лилит здесь. Словно лёгкий холодок из открытого окна. Она — тоже Том. И ей это не нравится. Словно вторжение в её частное сознание. Она чувствует себя голой под взглядами толпы. Откуда я знаю это? Потому что я — она. Я чувствую всё, что чувствует она. Этот дискомфорт. Этот почти что гнев... И в то же время... Раскаяние? Она не может быть им. Она отказалась от этого. От этих простых чувств. От любви и тоски смешанных воедино.

Здесь юная Юлия и я чувствую тепло исходящее от неё. Она тянется ко мне. Прижимается. Почти сливаясь воедино. Здесь кто-то ещё. Но они словно тени вдалеке. Я едва ощущаю их.

Я иду к могиле матери. Ветер с моря дует в спину. Трава колышется под ногами. А по левую руку собирается дождь. Я надеюсь вернуться домой до того, как начнётся ливень. Я боюсь, что он испортит книгу.

Я останавливаюсь возле могилки. Кладу букетик поверх небольшого нароста земли. Сажусь на траву. Я редко говорю с ней. Просто сижу. Пропускаю через себя воспоминания. Она говорила не плакать, но как могу я? Она говорила помнить о хорошем. И я помню. Помню весёлые моменты. Помню тихие разговоры. Я даже помню, как мы ругались и это больше не кажется плохими воспоминаниями. Я помню её громкий возмущённый голос. И её усталость. Я хочу вернуть её назад изо всех сил.

Но нет. Это невозможно. Я пытаюсь не думать о плохих днях. О последних днях. Когда врачи не знали, как ей помочь. Когда она бормотала что-то жуткое и невнятное. И этот образ... Последний образ.

Нет!

Последнее, что я помню, это как она смеялась. Как мы праздновали её день рождения, и был большой торт.

Озноб проходит сквозь меня. Не сквозь Тома. Сквозь меня внутри него. Я тянусь к Лилит. Я чувствую её оцепенение.

Иногда это тяжело — жить, как она завещала мне. Но я стараюсь изо всех сил. Я помогаю отцу в мастерской. Люблю, когда мы ездим в город. Новый мэр гораздо лучше старого. Улицы стали чище и за порядком стали лучше следить. Кому-то кажется, что стражников развелось слишком много, но отец говорит это к лучшему.

Я тянусь к Лилит. Как будто касаюсь её руки. Чувствую её холод и тьму. Втягиваю её в себя. Она сопротивляется, но лишь чуть-чуть. Что-то надломилось внутри неё. Фасад бесчувственности треснул. Под ним была просто я. Моя боль. Моё одиночество.

Моя надежда.

Я чувствую, как по щеке стекает одинокая слеза. Но я всё равно улыбаюсь. Искренне. Радостно. У меня была лучшая мама, о которой только можно было мечтать. Она ушла от нас слишком рано, но она была с нами. И будет всегда жить внутри нас.

Я втягиваю Лилит в себя. И она перестаёт сопротивляться. Мы становимся едины.

Я, какой я была когда-то — полная света.

Я, какой я хотела когда-то быть — полная тьмы и холода.

И я настоящая.

С востока доносятся звуки грома и первые вспышки молний. Огромная туча становится всё ближе.

Я посильней прижимаю книгу с её воспоминаниями, прощаюсь и продолжаю путь к дому.

Прощай Элиза, я всегда буду любить тебя.

70

Я открываю глаза, стараясь понять, где нахожусь. Я только, что был Томом, переполненным тоской и любовью к своей умершей маме и после пробуждения это чувство всё ещё одолевает меня. Я смотрю на потолок и медленно прихожу в себя.

Я дома. Не в своей парящей в пустоте детской комнате. Не в готическом замке. И не... По-летнему яркое солнце проникает в спальню сквозь малую щель среди штор. Я перекатываюсь к краю большой двуспальной кровати, спускаю ноги на пол и поднимаю туловище. Приоткрываю шторы чуть пошире и вижу залитый солнечным светом двор своего дома. Ни следа тумана. Никаких чудовищ. Где-то лает собака. Где-то смеются дети. Где-то с грохотом закрывается большая железная дверь, и я вижу, какую-то старушку неспешно плетущуюся мимо моего окна.

Я дома.

Всё кончено?

Но так не может быть. Как же стрелок? Как же Лилит? Как же Юлия? Ведь она тоже была там. Я почувствовал её рядом с собой, когда нас затянула в сознание того мальчика. Что-то произошло там между ней и Лилит, чего я не могу ни понять, ни объяснить.

Я дома. Я должен радоваться. Но было странное чувство. Как недосмотренный сон. Как недоделанное дело. Как недопройденная игра. Если всё кончилось так, то это неправильная концовка.

Я встаю с кровати и босыми ногами топаю в коридор. Вмятина никуда не делась. Я подхожу к железной двери, со щелчком отпираю замок и толкаю.

Она открывается без особых усилий. Закрывается. И открывается.

Я нахожу тапки возле порога и пробую открыть железную дверь, ведущую из маленькой прихожки в подъезд. И она тоже отпирается без проблем. Я спускаюсь по ступенькам и открываю дверь на улицу. Стою на пороге в одних трусах, впитываю осенний прохладный воздух и солнце, которое слепит, но не греет. Старушка, всё ещё ковыляющая мимо, смотрит на меня, как на сумасшедшего. И улыбка во весь рот, наверное, отлично дополняет образ.

Я дома. Но как же так?

Я возвращаюсь обратно. Запираю все двери и прохожу по коридору глубже в квартиру. Мой большой монитор горит, словно дожидаясь меня. Яркие белые линии на идеально чёрном. Комната дверей. Стрелок. И белая точка. Лилит? Юлия?

В тексте упоминаются рожки и большие чёрные крылья. Она стоит на четвереньках. На полу под её головой образовалась небольшая солёная лужица. Всхлипы эхом разносятся по большому залу.

Я сажусь в кресло. Откидываюсь. Читаю дальше.

Стрелок держит револьвер, нацеленный в её маленькую головку. В затылок, прикрытый свисающей книзу копной чёрных волос.

– Давай, – говорит девочка. – Пока она не вернулась.

Реплики появляются и исчезают на чёрном экране. И под всем этим горит один единственный выбор.

Выстрел.

И стрелочка указателя прилипла к нему, как к неизбежности. Я жму вниз, но, конечно же, ничего не происходит. Других вариантов нет.

У меня мурашки пробегают по спине. Всё моё чутьё, инстинкты человека и игрока кричат, что это неправильно. Что что-то здесь не так. Плохая концовка внутри плохой концовки. Но что ещё я могу сделать?

Я кладу палец на кнопку «энтер», но не решаюсь нажать. Давай же. Покончи с этим.

– Покончи с этим, – белая точка на экране вторит моим мыслям.

Я не слышу её всхлипов. В по-летнему солнечном ярком дне всё это кажется нереальным. Словно ничего не было. А было ли? Или это всего лишь не в меру красочный сон. Но как же то, что я вижу сейчас. Как же та связь, которую я до сих пор чувствую. Притупившаяся тоска, опустившаяся на глубину сознания. Её тоска. Её боль.

Я убираю палец с «энтер». Кладу пальцы на клавиатуру, как для слепой печати. Надавливаю указательным пальцем правой руки. Буква не появилась на экране, но указатель пропал. И словно набирая чит-код, я продолжаю печатать. Перевожу средний палец правой руки во второй ряд и нажимаю вторую букву. Средний палец влево и в первый ряд. Мизинец другой руки в нижний ряд. Правый указательный палец в нижний ряд, что бы ввести последний две буквы.

Указательный палец зависает над кнопкой ввода. Вдох. Выдох. Сердце колотится. Это не могло быть сном. Не могло быть просто игрой. Я чувствую свою связь с этими людьми. Словно поводок. Словно натянувшийся нерв.

Я жму энтер и жду, что будет дальше. Сработает ли.

71

Она на четвереньках передо мной. Лилит. И в тоже время не она. Её всхлипы жутким эхом разносятся по залу. Крылья опустились к земле, словно покрывало. Чёрные волосы скрывают лицо. Маленькие рожки хищно упираются в мою сторону. Револьвер у меня в руке. Дуло смотрит в копну чёрных волос и палец лежит на курке.

Но я не могу выстрелить. И не могу отвести револьвер в сторону. Она плачет, и во всхлипах я различаю слова. Она умоляет меня покончить с этим. Пока Лилит не вернулась. Пока она вновь не стала опасной. И каждое её слово бьёт меня в грудь словно удар.

Палец на курке и рука дрожит. Наверное, впервые в жизни. Это неправильно. Всё не должно кончиться так. Я вспомнил паренька. Томаса. Мы все были там. Мы все почувствовали что-то. И я ощущал трёх девочек, которые стали одной. И я чувствовал, как какая-то тёмная сущность запертая там вместе с нами, постепенно исчезает. Лёд тает.

Но дело было даже не в этом.

Несмотря на крылья и рожки, дуло моего револьвера упиралось не в Лилит. В девочку из подземелий. Несчастную маленькую девочку преданную всеми. Я не мог стрелять в неё.

И не мог не стрелять, потому что внутри неё дремало чудовище. Потому что весь кошмар, через который мы прошли, случился по её вине. Потому, что только этот единственный, оглушительный, чудовищный выстрел мог со всем этим покончить.

Моя рука дрожала впервые в жизни. Моё сердце колотилось как никогда. Казалось, что я нацелил револьвер на самого себя и выстрел этот станет решающим выстрелом. Нажми на курок — и ничего не будет как прежде. Меня прежнего уже не будет.

– Пожалуйста, – простонала она. – Просто покончи с этим. Пока она не вернулась. Пока всё не началось сначала. Ради всех нас. Это единственный способ покончить с этим.

Нет.

Нет.

Нет.

Должен быть другой путь. Я мог стрелять в неё раньше. Когда револьвер был в её руках. Когда моя жизнь висела на волоске. Но сейчас? Я привык к хладнокровию. Я привык доверять рассудку. Я научился этому. Я мог нажать на курок не задумываясь. Когда это было действительно нужно. Но не сейчас.

Этой девочке нужно было что-то другое. Она была одна слишком долго. Живая и затем мёртвая.

Я убрал револьвер.

– Что ты делаешь?

Я опустился к ней и взял её за плечи. Поставил на ноги и прижал к себе. Крепко обнял её, уткнув личико в собственное плечо.

– Что ты делаешь?

Второй вопрос прозвучал приглушённо. Всхлипы отдавались в моё плечо. Рубашка намокла. Её руки вцепились мне в спину. Я старался, что бы её нагота не стала причиной какой-то неловкости. Обхватил её руками вокруг поясницы, но потом, когда крылья исчезли, сжал вокруг лопаток. Она словно уменьшилась ростом немного. Плач стал громче. Не одинокие всхлипы, но настоящая истерика. Она рыдала навзрыд, прижавшись к моему плечу. Я разбирал некоторые слова. Она сказала «Спасибо» несколько раз. Может быть, мне показалось, но где-то среди рыданий прозвучало приглушённое «Папа».

Я не знал, что происходит с ней. Не видел её лица под копной волос. Но её рожки исчезли. И тело, кажется, стало не просто ниже, но чуть меньше, скромнее.

Она висела на мне, наверное, минут десять. Истерика потихоньку иссохла, превратившись сначала обратно в отдельные рыдания, а потом и вовсе стихла. Она отпустила меня, и я отпустил её. Она отошла, прикрыв руками девичью наготу. Я порылся в рюкзаке, нашёл одно из своих покрывал и протянул её. Она завернулась в него и благодарно улыбнулась.

– Спасибо.

Её улыбка была доброй и милой, и казалось, мрачные огонёчки полностью исчезли из глаз. Хотя бы на время. Она обошла меня и босыми ногами пошла по зале, осматривая и ощупывая двери. Она была тихой и задумчивой, но какой-то расслабленной. И совсем другой. Она выглядела так, как будто огромная гора наконец-то свалилась с её плеч, хотя я не был уверен, что же такого на самом деле изменилось. Может быть это Томас, может быть моё объятие, может быть что-то ещё, а может быть всё сразу.

Я шёл за ней, наблюдая, как она проводит ладошкой по разным дверям. Большая железная. Маленькая белая деревянная. Она больше всего подходила к таким. Может быть, искала какую-то конкретную.

– Что ты ищёшь? – спросил я.
  И удивился, как хрипло прозвучал голос.

Она пожала плечами. Не знала. Или не хотела говорить. Или не знала как сказать.

– Дорогу домой, – сказал она.

Она остановилась перед одной из этих маленьких деревянных, дверей покрытых белым лаком. Положила на неё левую ладонь. Её глаза сверкнули, когда она посмотрела на меня.

– Прощай, – сказала она.

– Прощай, – ответил я.

Но она ещё долго стояла, не отрывая от меня своих голубых глаз. Как будто не могла решиться. Хотя уже и решила всё для себя.

– Прощай, – сказал она ещё раз.

И толкнула дверь. И провалилась внутрь. И дверь закрылась за ней.

И больше я её никогда не видел.

Возвращение домой (эпилог)

72

Я вернулась назад. В тот злосчастный вечер. И все те мысли. Все те чувства. Они вновь навалились на меня. Связали по рукам и ногам. Сделали свисавший с потолка провод с лампочкой вновь заманчивой идеей.

Нет.

Это не было воспоминанием. Я, правда, была здесь опять. Помня всё своё безумное посмертное путешествие. Я умерла. Я осталась здесь, привязанным к потолку призраком. Я вернулась в замок. Я втянула других в свой личный кошмар. И теперь, благодаря им, я опять здесь. Будь они все прокляты.

Нет.

Меня трясёт. Я не могу сдержать слёз и слышу, как рыдания разносятся по квартире. Отдаются эхом в её стенах ещё много лет после того, как меня не станет. Холод. Холодное безразличие. Никому нет дела до меня. Зачем мне жить дальше.

Нет.

Нет и ещё раз нет.

Но я чувствую всё это. Это странное ощущение. Словно два сознания существуют во мне одновременно. И одно помнит лишь боль и не надеется ни на что хорошее. Второе...

Я смотрю на лампочку под потолком. Может быть, в этот раз я исчезну? Что будет, если я заберусь туда? Всё повторится? Замкнутый цикл? Опять и опять? Вряд ли. Хотя кто знает. Я вернулась домой, что бы всё изменить. Но ничего не изменилось. Я — по-прежнему я. Бедная и несчастная. Безнадёжная. Выброшенная. Ненужная.

Нет. Это она говорит. Злая холодная стерва, которая живёт внутри меня.

Она — это я. Моя тёмная половина.

Я смотрю на лампочку. Смотрю на провод. Вспоминаю, как он впивался в шею. Как горели лёгкие. Как я задыхалась. И как, в конце концов, я точно так же осталась одна. Я хотела исчезнуть. Хотела тогда. Хочу ли сейчас? Та половина меня, которая ничего не помнит, хочет. Конечно же, хочет. Вторая половина? Вторая половина знает, что ничего хорошего из этого не выйдет.

И это всё? Это твоя единственная причина жить? Ты жалкая никчёмная дрянь. Лучше бы ты осталась там навсегда. Лучше бы ты убедила его вышибить тебе мозги.

Нет. Нет.

Две мои половинки вместе корчатся на кровати. Я обхватываю себя руками, пытаясь успокоить ручьями текущие из глаз слёзы. Я такая слабая. Такая несчастная. Я хочу умереть. После всего, что было, я всё равно хочу умереть.

А как же письмо. Как же твоя юная часть, которая верит в тебя и надеется. Как же свет.

Я помню его. И он всё равно не может ничего изменить.

Есть люди, которые всё ещё любят тебя. Есть люди, которым ты нужна. Не сдавайся. Возьми себя в руки. Сделай решение идти дальше. Искать хорошее. Найти способ радоваться, как бы сложно это не было.

Я слышала её детский голос в свой голове. Свой голос, доносящийся эхом из далёкого прошлого.

И всё равно я смотрела на лампочку. Почти как на неизбежность.

Никто не ожидал, что ты вернёшься, и всё сразу станет хорошо. Это только начало. Они дали тебе шанс начать сначала. Позволь им помочь тебе.

Я закрываю глаза. Я дышу, стараясь успокоиться. Но снова взрываюсь очередным приступом истерики. Я слышу щелчок, открывающей входной двери. Пытаюсь проглотить слёзы. Вытереть лицо одеялом. Смотрю на лампочку и думаю, что момент утерян. Нужно сделать вид, что всё в порядке. Они не должны знать, что со мной что-то не так.

Нет!

И голос этот настойчивее предыдущих. Что значит «нет»? Я не могу показать им этого.

Ты должна. Ради себя и ради них.

Я пытаюсь дышать спокойно, но это не получается, и из открытого рта всё ещё вырываются тихие жалобные всхлипы. Я чувствую себя разбитой. Совершенно сломанной. Забитый нос, растрёпанные волосы, зарёванное лицо. Я не хочу, что бы они видел меня такой.

Стук в дверь.

– У тебя всё в порядке?

Голос отца. Слишком мягкий. Слишком спокойный. Я хочу ответить «Да», но не нахожу в себе сил врать. Я всё ещё всхлипываю через вдох. Я всё ещё хочу умереть. Ни черта со мной не в порядке.

Он открывает дверь и входит внутрь. Мать за его спиной.

– Что случилось? – спрашивает он.

А я сижу здесь в соплях и слезах. Уже давно не ребёнок, прибегающий к родителям после ночного кошмара. Самостоятельная почти взрослая женщина. И в то же время... Здесь и сейчас... Мне больше не к кому обратиться.

Я не знаю с чего начать. Всё кажется таким маленьким и таким глупым. И одновременно огромным и способным раздавить. Я смотрю на них. На их обеспокоенные лица, и мне кажется, что я — юная Юлия из странны вечного лета, и надежда всё ещё есть. Первая фраза станет первым шагом к спасению. И я произношу многозначное и всеобъятное. Тихий крик.

– Мне нужна помощь.

73

Я вернулся домой. Это казалось невероятным, но я вернулся домой. Входная дверь открывалась. Я проверял её каждое утро, и каждое утро я мог открыть её. Никакого зловещего тумана. Никаких монстров. Первый выход на улицу, первая прогулка вокруг квартала ощущались сюрреалистически. Я ожидал, что в любой момент город вновь обернётся кошмаром, что всё вернётся. Но глядя на голубое небо, как по заказу выглянувшее из-за туч, я начинал задаваться вопросом — а было ли это всё? Казалось, этот вопрос теперь надолго поселится во мне. Было ли это сном? Временным помешательством? Игрой не в меру разыгравшегося воображения. Я помнил всё. Помнил всё слишком чётко. Замок-крепость. Монстров. Призрака в соседней комнате. Ковбоя, провёдшего меня по улицам этого города, когда из тумана выпрыгивали чудовища, которых я даже не мог себе вообразить. Где это место теперь? Осталось в замке? Или прячется здесь под тонким слоем реальности?

Было сложно сосредоточиться на работе. Работал я из дома и сроки были не слишком строгие, так что у меня было какое-то время собраться с мыслями и прийти в себя. С точки зрения времени, ничего этого как будто и не было. Я ушёл на выходные как обычно, а когда очнулся у себя в постели, было всё ещё воскресенье. Время то ли не шло, то ли отмотало себя назад. Но судя по состоянию квартиры всё это всё-таки было. Вода выпита, и холодильник заметно опустел. Мой рюкзак пропал. И телефон тоже. Была дикая мысль отправиться в школу и поискать их там. Впрочем, дикая ли?

Был ещё один вопрос, ответ на который я не решался начать искать. Возможно, центральный вопрос. Я заходил в её комнату. Сидел на её стуле. Смотрел на её окно и моток проводов пот потолком, который всё ещё был здесь. Была ли она здесь? Сейчас или когда-либо?

Я так и не решился узнать ничего, когда ответ сам постучался ко мне в дверь. Было утро пятницы и погода начала опять портиться, как обычно осенью. Единственные, кто мог постучаться ко мне в дверь — соседи, с которыми мы делили небольшую прихожку. Но когда я открыл дверь, к моему удивлению, на пороге стояла она. Она улыбнулась мне и пролепетала скороговоркой:

– Я жила здесь когда-то. Хотела бы забрать кое-что. Привет.

– Как ты...?

– У меня есть ключи, – она потрясла ими у меня перед лицом. – Собственно, это наша квартира. Моего отца. И матери. Мы сдаём её вам. Я зайду?

Я кивнул. Она сняла белые кедики и уставилась на меня. Она выглядела почти так же. Может быть старше слегка. Хотя по-настоящему, вживую, не призрака и не... что именно я видел в замке... я видел её впервые, казалось, что на пороге стоит мой старый, хорошо знакомый друг.

– Может всё-таки, пропустишь меня?

– Да, извини.

Я отошёл в сторону, и она вошла в квартиру, осматриваясь по-хозяйски.

– Ты... Как... – я не знал, с чего начать.

Что она помнит вообще? Если я сомневался в реальности произошедшего, то она... Она была мертва и теперь жива. Это был никакой ни сон. Никаких сомнений. Если конечно и её смерть...

Она прошла по коридору, свернула направо в моей комнате и направилась в свою. Я заметил её взгляд, скользнувший по мотку проводов под потолком, но она решительно направилась к столу. Она наклонилась к коробочке с дискетами и стала перебирать их?

– Ты не помнишь меня? – спросил я.

И она остановилась. Замерла. Шумно сглотнула. Села на стул и повернулась ко мне. Рассматривала меня изучающе, пока я пытался по взгляду понять, о чём она думает.

– Я... Я не знаю.

И я снова увидел перед собой ту беззащитную девочку. Как будто мой вопрос вернул её в давно позабытый кошмар.

– Но ты помнишь что-то? Замок? Меня? Джона?

Она вцепилась в подлокотники, опустила взгляд вниз. Заговорила тихо.

– Я видела тебя во сне, хоть и не узнала сразу. В жутком кошмарном сне. Где я была мертва и привязана..., – она неопределённо мотнула головой куда-то вверх. – И ты тоже был там. Жил здесь. Ты встречался с моим отцом, когда снимал квартиру.

Я кивнул.

– И я никогда тебя раньше не видела. Но я помню тебя. Помню тебя из снов.

– Ты помнишь замок?

– Да.

Она снова повернулась к столу и стала перебирать дискетки. Я наблюдал за ней, но не мог решиться. Я не хотел отпускать её. Словно поводок натянулся. Старая связь, которую она когда-то набросила на меня.

– Я помню всё, – сказал я. – Для меня прошло всего несколько дней.

Она замерла.

– Что ты помнишь?

– Ты была мертва, – я мгновенно пожалел о своих словах, но не остановился. – Когда я снимал квартиру. Я снял её, потому что она была дешёвой, потому что ты умерла в ней. Я нашёл твою игру.

Она убрала руку от дискет и обратила всё своё внимание на меня. Её огромные голубые глаза были широко распахнуты. Губы сжаты в бледную тонкую линию. Я боялся расстроить её, но и остановиться уже не мог. Я рассказывал, как оказался заперт в квартире. Об игре. О дневниках. О комнате дверей и том, как был внутри неё самой, видя мир её глазами, чувствуя её чувствами, о сохранившейся связи. О призраке и Джоне, спасшем меня и о жутком городе. О школе и замке и о, том, как я нашёл свою детскую комнату и о том, чем всё закончилось. Закончилось для меня всего несколько дней назад.

Я рассказывал, а она не отрывала от меня своих огромных глаз. В какой-то момент я опустился на её кровать. Я ожидал, что она прервёт меня и убежит, но она внимательно слушала. Я ожидал, что она будет смотреть на меня как на безумца. Отбросит каждое моё слово, как бред сумасшедшего. Чем больше я говорил, тем сильнее всё это казалось безумием мне самому.

Но когда я закончил, и в комнате повисла тишина, мне показалось, что какая-то связь протянулась в обратную сторону, от меня к ней. Она смотрела на меня как зачарованная. Рот приоткрылся слегка, словно она хотела что-то сказать, но не могла никак решить что.

– Я видела какие-то отрывки во сне. Но они никогда не складывались во что-то цельное. Просто кошмары, оставшиеся с того дня, когда я чуть не убила себя.

Она прижала ладонь ко рту.

– Я ведь правда чуть не убила себя в тот день. Точнее... Господи.

Я медленно и решительно кивнул. Она отвела глаза, как будто что-то вспоминая или обдумывая, и сидела так довольно долго. Губы шевелились беззвучно. Руки сложились в замок. Потом она оттолкнулась от стола и подъехала поближе ко мне. Протянула мне руку, и я сжал её, чувствуя, как сердце застучало от этого простого жеста.

– Ты веришь мне? – спросил я.

Её глаза замкнулись на моих, но она ещё не давала ответ. И когда дала, это было лишь неуверенное пожатие плечами.

– Может быть.

Она отпустила мою руку, но стул остался на месте, возле кровати, на которой, слегка возвышаясь над ней, сидел я. Я не мог оторвать от неё взгляда. Я чувствовал какое-то притяжение. Раньше это была жалость, но теперь было что-то ещё. Какое-то чувство зашевелилось в глубине сознания. Она была младше меня, но не так уже сильно. Лет на семь по моим расчётам и вошла в тот период жизни, когда это уже не имело большого значения. О чём я думаю только? Я воспринимал её почти как ребёнка раньше, но теперь я смотрел на неё иначе.

Её глаза вдруг зажглись, и она выпалила преувеличенно озорным голосом:

– Так значит, ты играл в мою игру?

– Что-то вроде.

– И как тебе?

– Я не уверен, сколько всего из того, что я испытал было правда в твоей игре. Но если попытаться отделить её от всего остального и взглянуть объективно...

– Отвечай уже, – она легонько ударила меня кулачком по коленке.

– Я бы назвал её довольно примитивной.

– Так в этом же и суть. Это ретро-игра.

– И всё же. Это не извиняет однообразия. Ты, правда, добавила в неё все свои дневники?

– Не все. Но да. Я хотела положить в неё что-то личное.

– Но они совсем не сочетаются со всем остальным.

– Почему же? Это межпространственный замок. Там не такого понятия, как не сочетается. Там может быть всё что угодно.

Я улыбнулся, пытаясь смягчить удар:

– Тогда это тем более не извиняет однообразия.

– Да заткнись ты уже, – она тоже улыбалась.

Это было такое странное чувство. Я видел её впервые, но как будто знал уже давным-давно. Как старый друг по переписке, которого, наконец, увидел вживую.

– И ты добавила в игру меня?

– Нет. Я не видела тебя раньше.

– Но я встречал тебя в замке.

– Это странно. Я помню Джона. Как встречала его в этих странных живых снах, которые казались и не снами вовсе. Но тебя. Я тоже видела тебя в снах, но в других. Не таких ярких. И уже после того как игра была закончена. После того дурацкого вечера.

– Может быть, это была твоя другая половина.

– Я не помню тебя. Точнее я помню. Но совсем иначе. И я не знаю твоего имени. Ты ведь знаешь моё?

– Юлия.

Она кивнула.

– А ты?

– Павел.

– Приятно познакомиться.

Она снова улыбнулась, и я выпалил почти случайно:

– Может, сходим куда-нибудь?

И она случайно ответила:

– Конечно.

74

Что-то закрутилось и что-то завертелось. Мы начали общаться. Мы начали встречаться. Время шло. Она взяла меня за руку. Я приобнял её слегка. Она прижалась поплотнее, и в её тёплом расслабленном теле я почувствовал то, о чём мы боялись сказать. Что-то происходило.

Я узнал, что её родители развелись спустя пару лет после того злосчастного вечера. Впрочем, он не был злосчастным. Не в той версии, в которой мы жили сейчас. И та другая версия была для неё не более чем тревожным сном. Для меня... Кошмар отодвигался всё дальше в прошлое и постепенно начинал казаться приключением. Хотя иногда посреди ночи я просыпался в холодном поту, и мне казалось, что я опять оказался в замке.

Юлия ходила к психотерапевту, и я встречал её обычно после приёмов и мы гуляли по парку и сидели на скамейке и разговаривали.

Её родители разошлись и разъехались, купив в кредит пару квартир поменьше, а большую простаивающую сдавали в аренду. Юлия осталась с отцом, но после окончания института и устройства на работу собиралась съехать. Вполне возможно я бы вскоре оказался выселенным из своей слишком большой квартиры. Но всё сложилось иначе.

Моя рука обняла её, и её маленькое тёплое тельце прижалось ко мне. И было ясно без всяких слов, что между нами была какая-то связь.

Но были и слова. Были поцелуи. Были объятия. Из убеждённого одиночки я превратился во влюбленного болвана. И в какой-то момент я намекнул, что было бы здорово съехаться, и она согласилась. Она подселилась ко мне. А может это я остался у неё. На тот момент уже сложно было понять, чьим домом являлась та квартира.

И из слишком больших апартаментов для одного она превратилась в уютное гнёздышко для двоих. Я боялся иногда, не остались ли какие-нибудь призраки обитать в этих стенах. Мы повесили миленькую люстрочку на место связки проводов в её бывшей комнате. Мы заделали вмятину в двери какой-то специальной замазкой. Но достаточно ли этого? Иногда мне казалось, что её уносит в какое-то далёкое прошлое, и я не знал, хорошее или нет. Иногда слеза скатывалась по её щеке откуда ни возьмись, но она смахивала её и заставляла меня забыть одной из своих самых милых улыбок.

Я думал иногда, что же случилось с Джоном. Был ли он лишь персонажем игры или его приключение продолжилось после смерти Лилит. Я задал этот вопрос Юлии, и она сперва просто пожала плечами, но потом ответила абсолютно уверенно:

– Конечно, он настоящий. Когда игра закончилась, он продолжил свой путь.

Но такой ответ не особо удовлетворил меня. Он казался неоконченным делом. Последним кусочком пазла, не вставшего на место, даже если это и не касалось напрямую меня.

Мы стали жить вместе где-то в середине зимы. Она по-прежнему ходила к психотерапевту, и мы часто гуляли с ней после приёмов. Она выходила из дома, а где-то спустя час я следовал за ней. Мы встречались у входа в небольшой парк, сидели на скамейке и болтали о всяком, а достаточно намерзшись, возвращались домой.

Зима сменилось весной, снег начал таять. Я ехал к ней навстречу, скучающе уткнувшись лбом в стекло автобуса, наблюдая за текущими вдоль дороги ручьями и спешащими по своим делам пешеходами. Моё внимание привлёк мужчина с огромным ранцем, шедший под руку с молодой девушкой. Его правая рука неподвижно застыла у собственного бедра. Лицо... Мою скуку как рукой сняло. Я прилип к окну, жадно вглядываясь. Обветренное лицо, выглядевшее не старым, но скорее постаревшим раньше времени. Шляпа пропала. Волосы отросли. Взгляд казался гораздо менее напряжённым и пронзительным. Он смеялся, о чём-то болтая со своей спутницей.

Автобус мчался вперёд, оставляя их позади. Я вскочил, стараясь протиснуться сквозь толпу к заднему окну, чтобы не потерять их из виду. Но это оказалось не слишком легко. Автобус остановился и я вышел. Это была в любом случае моя остановка, но сейчас, вместо того что бы отправиться навстречу Юлии, я пошёл в другую сторону. Я вглядывался сквозь группки людей, запрудивших улицу, пытаясь снова найти ту парочку, но от них как будто не осталось и следа. Я дошёл до парка, куда они могли бы свернуть, но их там всё равно не было.

Не привиделось ли мне? Или, может быть, они просто свернули непонятно куда, но по-прежнему где-то здесь, неподалёку. Я так и стоял, глупо оглядываясь вокруг, словно пытаясь увидеть давно позабытого призрака. Так и нашла меня Юлия.

– Что-то случилось?

Я помотал головой. Она обняла меня и одарила нежным поцелуем, и я глупо улыбнулся ей, почти позабыв про стрелка.

– Ты как будто кого-то ищешь.

Я посмотрел на неё внимательно, не уверенный стоит ли ей рассказывать.

– Да так, – сказал я. – Показалось, что увидел знакомое лицо в толпе. Старого друга.

Она внимательно присмотрелась ко мне, словно ища тайный смысл моих слов, но, в конце концов, наградила меня ещё одним поцелуем непонятно за что и мы отправились на нашу обыкновенную прогулку.

75

Я любил сидеть здесь, поглядывая на море. Предаваясь воспоминаниям. Небольшая веранда, кресло-качалка, в котором я провёл, казалось, последние лет двадцать. День был погожий с утра, но потом небо затянулось тучами. Надвигался шторм с востока. Кресло слегка поскрипывало. С моря доносился влажный запах соли и далёкие крики птиц. Мне нравилось это место. Может не так сильно, как ей, но теперь я вряд ли куда-то уйду отсюда. Когда её не стало, сама идея двигаться куда-то казалась бессмысленной. Сколько бы мне ни осталось, всё закончилось. Я думал об этом без жалости к себе, без сожалений. Я думал об этом спокойно. Как факт, который я легко могу принять.

Мы провели с Элизой много хороших лет, но всё подходило к концу. Мы вернулись с ней в замок. Мы бродили по его коридорам. Мы открывали двери и видели множество странных миров, пока не решили остаться здесь.

Момент встречи с ней я никогда не забуду. Её тоненькую фигурку на фоне бесконечных снежных равнин. Они отпустили её. Отпустили мне навстречу с одним лишь единственным условием. Повернуть назад. Не искать их. Я думал, что это значит. Что мы можем победить. Что мы можем избавить наш мир от чудовищ, от страданий. Уничтожить всё зло в мире. Они боялись меня. Я мог победить.

Она помотала головой. Она сказала, что это не так. Что это их подарок им обоим. Прощальный подарок. Я ничего не понимал, а она отказывалась объяснять. Они взяли с неё обещание, никогда не говорить, о том, что она видела. О том, кто эти таинственные существа, насылающие демонов на наш мир. И за все годы вместе она сдержала это обещание.

Я? Что мог я? Я смотрел на север, где ждало меня неведомое и невероятное. Победа или смерть. Но я выбрал её. Я послал весь мир к чертям и последовал за Элизой.

Кресло покачивалось, и я сидел в полудрёме. Иногда я вспоминал тяжесть револьвера. Грохот винтовки. Я не брал оружие в руки уже много лет. Я хранил их в сундуке. Но потом закопал за домом. В маленьком подобии могилки, где покоился сэр Джонни Грэм, рыцарь южного королевства, которого давно уже нет, и которого в этом мире и не существовало никогда.

Я мало, что знал об этом мире. Мы никогда не путешествовали и новости из-за моря почти не доходили сюда. Корабли иногда проплывали мимо, но редко причаливали к острову. Здесь я был плотником, хотя никогда не занимался ничем подобным, пока не ступил на этот остров. Элиза знала это место. Она мечтала, что мы поселимся здесь ещё задолго до нашей встречи на заснеженной равнине. Тихое и спокойное место, где можно просто наслаждаться жизнью.

Кресло покачивается и с востока вдоль берега дует холодный ветер. Я вижу струи дождя вдалеке и первые сполохи молнии. Я провёл в этом кресле много лет, но обычно она была рядом. Её смерть была ударом, но я удивительно легко отошёл от него. Мне не хватало её, но в душе было странное тёплое чувство. Те годы, что мы провели вместе, грели меня. Я выбрал её. Я выбрал счастье. Я выбрал покой. Я не был героем. Герой бы пошёл до конца. Герой бы спас мир. Но я спас только её и себя.

Кресло поскрипывает, и ливень с востока постепенно приближается. Я вижу маленькую фигурку, приближающуюся сюда по кривенькой просёлочной дороге. И я улыбаюсь. И я счастлив. Тому, что было. И тому немногому что осталось.

Я выбрал жизнь.

И я никогда не жалел об этом.