Между делом

Мара вышла из сумрака междумирья и привычно обернулась сухонькой старушкой. Поправила платок, огляделась. В здешнем мире стояло лето, а у неё на границе миров уже третий день дул промозглый ветер. Хорошо хоть здесь можно было посмотреть на солнце.
У реки Мара остановилась. Вода отступила от берегов, обнажив корни старой ивы. Там, где прежде было по пояс, теперь воробью по колено.
— И куда всё подевалось? — проворчала она.
В корнях запуталась брошенная рыбацкая сеть. Внутри что-то отчаянно барахталось. Мара наклонилась. Большая зелёная лягушка безуспешно пыталась выдернуть лапку из туго затянувшейся петли.
— Ну и как тебя угораздило?
Лягушка замерла и посмотрела на старуху золотистыми глазами.
— Рыбы им мало, теперь и лягушек ловят. И нечего на меня смотреть. Я лягушек не ем.
Мара потянула сеть. Петля затянулась ещё туже. Лягушка дёрнулась.
— Да погоди ты! Не видишь, старая женщина старается?
Она уселась на корень и принялась разбирать узлы. Нитки намокли, перепутались, намертво зацепились за сучья. Пришлось выдернуть одну из костяных шпилек, которыми Мара закалывала волосы. Наконец петля ослабла. Старуха осторожно освободила лапку и опустила лягушку на мокрый камень.
— Ступай. Да от сетей подальше держись.
Лягушка не двигалась.
— Чего ещё? Благодарностей мне не надо.
Мара поднялась, отряхнула юбку и пошла дальше вдоль берега. Через несколько шагов оглянулась. Камень был пуст.
— Вот и славно.

\*\*\*

Василиса, младшая дочь Водяного, терпеть не могла рыбацкие сети. Но ещё больше она не любила аистов. У этих длинноногих нахалов было совершенно определённое представление о том, для чего существуют лягушки. Поэтому, заметив на другом берегу аиста, Василиса поспешила в заросли осоки. Аист перелетел реку. Пришлось выбираться на берег.
Впереди показался высокий забор царского сада. Василиса нашла щель между досками и протиснулась внутрь. Здесь ходили люди, а аисты людей сторонились. Странные птицы. Лягушку съесть не боятся, а от человека шарахаются.
Возле старой яблони царь наставлял младшего сына.
— Две ночи братья твои сторожили и оба проспали! Молодильные яблоки и без того силу теряют. Раньше одного хватало, теперь и пяти мало. А тут ещё вор повадился. Смотри, Иван, не оплошай!
— Не беспокойся, батюшка. Не сомкну глаз.
— Мало не сомкнуть. Ты ими ещё и смотреть не забывай.
Царь удалился. Иван-царевич устроился под яблоней, положил рядом лук со стрелами и приготовился сторожить.
Василиса спряталась под широким листом лопуха. Солнце скрылось, на небе появились первые звёзды. Пора было сбрасывать лягушачью шкурку.
Днём Василиса оставалась лягушкой, а с наступлением темноты принимала человеческий облик. Так повелось с её рождения. Не сказать, чтобы удобно, но у каждой царевны свои особенности.
Она приготовилась к превращению. Ничего не произошло. Василиса попробовала ещё раз. Она растопырила лапки, встряхнулась, попыталась вывернуться. Без толку.
Что же это такое? Неужели теперь она навсегда останется лягушкой? А как же с добрыми молодцами то общаться?
Василиса посидела немного, прислушиваясь к ночным звукам. Нет, паниковать рано. Надо спокойно разобраться, что случилось. Отец наверняка что-нибудь придумает для любимой дочери.
Она выглянула из-под лопуха.
Иван-царевич сидел под яблоней, запрокинув голову к звёздам. Хорош собой, статный, лицо открытое. И, похоже, неглуп: вон как внимательно небо изучает.
Василиса засмотрелась.
— Раз, два, три... Вон ещё одна. Значит, четыре... — донеслось из-под яблони.
Иван считал звёзды. На двадцать седьмой он сбился и начал сначала.
Василиса тоже подняла голову. Между ветвей мелькнуло золотое крыло. На яблоню опустилась Жар-птица и потянулась к самому крупному яблоку. Царевич ничего не замечал.
Василиса посмотрела на птицу, потом на Ивана. Достанется ведь ему от отца. А он, похоже, и впрямь старался не заснуть.
Она набрала побольше воздуха.
— Ква-а-а! Ква-а-а!
Иван подскочил, схватился за лук и увидел Жар-птицу.
— Ах ты, воришка!
Он бросился к дереву. Птица взмахнула крыльями, царевич успел ухватить её за хвост. В руке осталось золотое перо.
Жар-птица перелетела ограду и направилась к лесу. Иван кинулся следом.
Василиса выбралась из-под лопуха. Аиста поблизости не было. Можно было возвращаться к реке. Только вот в каком виде возвращаться к отцу? Она посмотрела на свои зелёные лапки и вздохнула.

\*\*\*

Жар-птица летела быстро. То мелькнёт между деревьями, то исчезнет. Иван бежал за ней всю ночь, продирался через кустарник, перепрыгивал поваленные стволы. Дважды терял след, дважды снова замечал золотой отблеск среди ветвей.
К рассвету птица исчезла окончательно.
Иван остановился, прислонился к дереву. Сапоги промокли, ноги гудели, в горле пересохло.
Он достал золотое перо, повертел в руках. Хоть не с пустыми руками возвращаться. Отец, конечно, спросит, где остальная птица. Ну так пусть сначала попробует поймать её сам.
Где-то неподалёку должна быть вода. Иван прислушался. Ни плеска, ни журчания. Зато под ногами обнаружилось сухое русло ручья. Царевич пошёл вдоль него. Через некоторое время лес расступился, открыв каменистый склон. У подножия горы лежала свежая осыпь. Земля между камнями была мокрой, кое-где поблёскивала вода.
Здесь и бил родник. Теперь его завалило.
Иван попробовал раздвинуть камни. Верхние поддались, нижние сидели плотно. Между ними сочилась тоненькая струйка.
Царевич опустился на корточки и подставил ладони. Воды набралось всего на один глоток.
— Вот тебе и напился.
Он оглядел сухое русло, следы копыт на влажной земле. К роднику приходили звери. Лоси, косули, кабаны. Видно, давно уже приходили зря.
— И где же вам теперь пить?
Иван вздохнул. До дворца путь неблизкий, дома наверняка уже переполох. А тут камни.
Он снял кафтан, положил на траву золотое перо и принялся за работу. Большой валун с места не сдвигался. Иван нашёл толстую дубовую ветку, просунул под него и налёг. Ветка выскользнула, едва не ударив по лицу.
— Хорошо ещё, что никто не видит.
Он подложил под ветку камень поменьше и попробовал снова. Валун дрогнул. Иван налёг сильнее. Камень медленно подался и покатился вниз, увлекая за собой мелкие. Из-под осыпи показалась мокрая земля. Где-то в глубине забулькало.
Царевич опустился на колени, принялся разгребать оставшиеся камни руками. Острые края царапали пальцы, глина забивалась под ногти. Наконец между камнями пробилась струя.
Иван убрал ещё несколько обломков. Вода хлынула наружу.
Он посидел немного, переводя дух, потом умылся, напился. Вода была холодная, вкусная, зубы заломило.
— Ну вот. Теперь и зверью будет где напиться.
Он вытер ладони о траву, поднял кафтан, спрятал перо за пазуху и отправился домой.
Надо было ещё объяснить отцу, куда подевалась Жар-птица.

\*\*\*

Родник долго не мог пробиться из-под камней.
Там, в глубине горы, вода прибывала, напирала, искала выход. А выхода не было. Сначала ещё удавалось просачиваться между валунами. Потом осыпь осела плотнее, и последние щели закрылись. Он слышал далёкий шум леса, чувствовал корни деревьев, тянувшиеся к влаге. Но больше всего тревожился о реке.
Каждый день он спешил к ней по своему руслу. Вливался в её воды, слушал, как она шумит на перекатах, смеётся у берегов, спорит с камнями. Иногда река сердилась на него за холодность. Он и правда был холодным, даже в самый жаркий день. Такая уж у родников натура.
Теперь она оставалась одна. Он пытался пробиться, давил на камни, находил тончайшие трещины. Вода сочилась по капле. Этого было мало.
А потом наверху загрохотало. Камни сдвинулись. В узкую щель ворвался свет. Родник рванулся к нему, ударил струёй, раздвинул рыхлую землю.
Свобода!
Он мог наконец течь, куда тёк прежде. Река ждала его. Родник бросился по старому руслу. Вода перескакивала через камни, подмывала сухие листья, пробивалась под корнями. Там, где осыпавшаяся земля перегородила путь, он напирал, пока не находил прохода.
Скорее!
Он помнил её полноводной, шумной, своенравной. Помнил, как она весной выходила из берегов, а летом щекотала прибрежные травы. Теперь русло лежало почти сухим. В редких заводях застоялась тёплая вода. Камни обнажились, осока поникла. Река едва двигалась.
Родник устремился к ней, пробивая дорогу через наносы песка и глины. Первые струи достигли пересохшего русла, исчезли в жадной земле. Он прибавил ходу. Вода поднималась, заполняла промоины, перетекала через камни.
Наконец родник влился в реку.
Она шевельнулась, подхватила его течение. По её руслу пробежала рябь, зашумели перекаты. Вода коснулась высохших корней ивы, поднялась к берегам. Река набирала силу, словно торопилась рассказать любимому обо всём, что случилось за время разлуки.
Родник струился всё быстрее. Ему было что слушать и было что рассказать.
У старого брода стояла Мара. В воде на мгновение отразилась не сгорбленная старуха в платке, а высокая женщина с тёмными глазами. Мара прищурилась, оглянулась на ожившую реку.
— Ишь, соскучились, — проворчала она.
И впервые за долгое время улыбнулась.
— Любовь, она такая. Всему сказочному миру волшебство вернула.