Октябрьские тезисы духа. Продолжение

 Глава десятая. Квартира художника

Сообщение на трёх ноутбуках исчезло через несколько секунд.
Осталась только белая строка:
«Теперь переходим ко второму пункту программы: организация».
Никто не произносил ни слова.
За окнами старой профессорской квартиры шумел ночной Васильевский остров. Ветер гонял по набережной мокрый снег, а в тёмных стёклах отражались три экрана, три бледных лица и перевёрнутое блюдце, которое с того первого сеанса никто не решался убрать.
— Организация чего? — наконец спросил Андрей Петрович.
— Вот это мы и должны выяснить, — сказал профессор Кранц.
— Нет, — возразил Костя. — Мы уже выяснили достаточно. Первый дух призывает к борьбе, второй, возможно, потребует жертв, а мы сидим здесь и делаем вид, что это академический семинар.
Кранц посмотрел на него поверх очков.
— Вы предлагаете прекратить?
— Я предлагаю хотя бы понять, кто именно с нами говорит.
— Дух Ульянова был вполне определёнен.
— Это не ответ. Мы не знаем, действительно ли это был он. Мы не знаем, почему сообщения появляются на компьютерах. Не знаем, что произошло с теми, кто пытался связаться с нами после первого сеанса.
Последняя фраза повисла в воздухе.
О первом аспиранте они старались не говорить. Он исчез за несколько дней до публикации «Тезисов-24». Телефон нашли в университетской библиотеке. Самого Кости — другого Кости, автора записей на сеансе — никто не видел.
Профессор утверждал, что аспирант уехал к родственникам.
Но никто ему не верил.
В этот момент в дверь постучали.
Все вздрогнули.
На пороге стоял мужчина лет пятидесяти пяти, худощавый, с короткой серебристой бородой и внимательными глазами. На нём было длинное тёмное пальто, а под мышкой он держал плоскую папку.
— Профессор Кранц? — спросил он.
— Да.
— Меня зовут Павел Сергеевич Веденин. Я художник. Мы не знакомы, но у нас есть общий знакомый — доктор Андрей Петрович.
Доцент нахмурился.
— Я вас не знаю.
— Зато вы знаете мою работу. Летом вы читали лекцию в мастерской на Петроградской стороне. О дипломатии и символическом пространстве.
Андрей Петрович задумался и нехотя кивнул.
— Входите, — сказал Кранц.
Веденин прошёл в комнату и поставил папку на стол.
— Я слышал о вашем сеансе.
— От кого?
— От человека, который не должен был о нём знать.
Профессор и доцент переглянулись.
Художник раскрыл папку. Внутри лежал лист бумаги с несколькими строчками, напечатанными на старой машинке.
«Следующий разговор состоится там, где краска скрывает стену, а стена помнит больше, чем люди».
— Это было оставлено в моей мастерской три ночи назад, — сказал Веденин. — С тех пор я слышу шаги в пустых комнатах.
— И вы решили устроить новый сеанс? — спросил Костя.
— Нет. Я решил предоставить место.

Через два дня они собрались в другой части города — в доме на улице Репина, в старой квартире художника, расположенной в глубине Васильевского острова.

Улица Репина была короткой, почти игрушечной. Здесь царила особая тишина: не петербургская торжественная, а камерная, словно город внезапно отступал от узкого пространства между стенами.

Квартира Веденина находилась в доме с облупившимся фасадом и высокими окнами. Потолки были почти четырёхметровыми. В комнатах стояли мольберты, деревянные манекены, рулоны холста, старые рамы и гипсовые головы.
На стенах висели картины, большинство из которых хозяин так и не закончил.
Одна изображала красную площадь, залитую утренним туманом.
Другая — пустой вагон метро, в котором вместо пассажиров сидели тени.
Третья представляла собой почти полностью чёрное полотно. В центре его был изображён маленький белый круг.

— Это ваша мастерская? — спросила Аглая Степановна, медиум.

— Теперь уже и квартира, и мастерская, и кладбище неоконченных мыслей.

Профессор Кранц усмехнулся.
— Вы всегда так разговариваете?

— Только когда нервничаю.

Состав группы в этот раз изменился.
Профессор Кранц и Аглая Степановна остались. Был приглашён Андрей Петрович. Вместо аспирантов пришёл молодой историк религий Семён Ларионов, недавно защитивший диссертацию о мистических обществах начала XX века.

Но самым необычным участником стал иностранный гость.
Его звали Раджив Анант Мехта.
Он был советником посольства Индии, специалистом по культурной дипломатии и членом международного Теософского общества. По-русски он говорил свободно, но с лёгким акцентом. На сеанс он пришёл в тёмном костюме, без дипломатического сопровождения и без телефона.

— Я не уверен, что духи действительно существуют, — сказал он, снимая перчатки. — Но я уверен, что люди иногда слышат правду только тогда, когда принимают её за голос мёртвого.

Эта фраза не понравилась Кранцу.

— Вы считаете, что всё происходящее — психологический феномен?

— Я считаю, что не следует торопиться выбирать между чудом и обманом.

Хозяин расставил свечи.

В центре стола вместо блюдца лежал небольшой диск из белого мрамора. На нём были нанесены буквы русского и английского алфавитов, а также несколько символов санскрита.

— Почему не обычное блюдце? — спросил Ларионов.
— После первого сеанса я не доверяю посуде, — ответил Веденин.

Все положили пальцы на мраморный диск.
Аглая Степановна закрыла глаза.

— Мы призываем дух, который уже являлся нам, — произнесла она. — Дух, назвавший себя Владимиром Ильичом Ульяновым.

Свечи качнулись.
Сначала ничего не происходило.
Затем диск медленно двинулся.
Он прошёл по кругу, остановился возле буквы «С», затем резко ударился о край поля.

С Т А Р И К.

— Вы снова здесь, — прошептал Кранц.
Диск двинулся быстрее.
«ВРЕМЯ НЕ ЖДЁТ».

Андрей Петрович сжал губы.
— Вы намерены продолжить разговор об организации?

«ОРГАНИЗАЦИЯ ЕСТЬ ФОРМА БОРЬБЫ. БЕЗ ФОРМЫ ЭНЕРГИЯ РАССЕИВАЕТСЯ».

— И что вы предлагаете? — спросил Кранц.

Ответ последовал почти мгновенно.

«ДИСЦИПЛИНУ. ЦЕНТР. ЕДИНУЮ ЛИНИЮ. ПЕЧАТЬ. СВЯЗЬ».

Раджив Мехта до этого молчал. Теперь он поднял голову.

— А если единая линия окажется ошибочной?

Диск замер.
В комнате стало холоднее.

«КТО ВЫ?»

— Человек, который слишком много раз видел, как освобождение превращается в новую форму подчинения.
Диск резко повернулся к нему.

«ДИПЛОМАТ?»

— Временно.

«ТЕОСОФ?»

— Иногда.

«ПАЦИФИСТ?»

— Не совсем.

— Тогда кто вы? — спросил Ларионов.

Мехта посмотрел на мраморный диск.

— Человек, который пытается понять, можно ли изменить мир, не превращая людей в расходный материал.

В этот момент одна из картин Веденина упала со стены.

За ней обнаружилась кирпичная кладка. На кирпичах проступили влажные тёмные буквы.

«МОЖНО»

Все повернули головы.

Аглая Степановна вскрикнула.

Мраморный диск задрожал.

Затем по комнате прошёл запах сандала.

Свечи погасли одновременно.

И в полной темноте прозвучал другой голос.

Тихий.

Почти беззвучный.

Но его услышали все.

— «Я прошу прощения, если вмешиваюсь».

---


 Глава одиннадцатая. Второй голос


Когда свечи снова зажгли, мраморный диск находился в центре стола.

На нём лежала тонкая полоска белой ткани, которой раньше не было.

Аглая Степановна сидела неподвижно, широко открыв глаза.

— Кто вы? — спросил профессор Кранц.

Диск медленно двинулся.

М О Х А Н Д А С.

Затем добавил:

К А Р А М Ч А Н Д.

Раджив Мехта прикрыл глаза.

— Махатма Ганди, — прошептал он.

— Махатма — это не имя, — сказал дух.

Буквы складывались медленно, с паузами.

«ЭТО ИМЯ, КОТОРОЕ ДРУГИЕ ДАЛИ ЧЕЛОВЕКУ ПОСЛЕ ЕГО СМЕРТИ».

Старик проявил себя иначе, чем первый дух.
Не было ударов, резких перемещений и нервной торопливости. Диск двигался спокойно, почти смиренно. Иногда он останавливался на несколько секунд, будто дух обдумывал каждое слово.

— Вы пришли спорить со Стариком? — спросил Кранц.

«Я ПРИШЁЛ НЕ СПОРИТЬ. Я ПРИШЁЛ ПРЕДУПРЕДИТЬ».

«ПРЕДУПРЕЖДЕНИЕ НЕ МЕНЯЕТ ХОД ИСТОРИИ,» — резко ответил первый дух.

Диск Ганди остановился.

«НО ИСТОРИЯ МЕНЯЕТСЯ ТЕМ, ЧТО ЛЮДИ СЧИТАЮТ НЕИЗБЕЖНЫМ».

На столе возникли два движения.
Первое — стремительное, резкое, требовательное.
Второе — спокойное, равномерное.
Вначале духи не использовали слова. Их движения сталкивались на мраморном поле, будто два разных ритма задавали вопрос одному и тому же будущему.
Затем появился первый текст.

СТАРИК:
«ВЛАСТЬ НЕ ОТДАЮТ ДОБРОВОЛЬНО. ЕЁ БЕРУТ».

ГАНДИ:

«ВЛАСТЬ, ВЗЯТАЯ БЕЗ ИЗМЕНЕНИЯ ЧЕЛОВЕКА, ВОЗВРАЩАЕТСЯ К НЕМУ В ПРЕЖНЕМ ОБЛИКЕ».

СТАРИК:

«КЛАССОВЫЙ ВРАГ НЕ ОТКАЖЕТСЯ ОТ ПРИВИЛЕГИЙ ИЗ-ЗА ПРОПОВЕДИ ДОБРА».

ГАНДИ:

«НЕОПАСНО ЖДАТЬ ДОБРОТЫ ОТ ВРАГА. НО ЕЩЁ ОПАСНЕЕ — НАУЧИТЬСЯ ЖИТЬ БЕЗ НЕЁ».

Веденин наклонился над столом.

— Что значит «жить без неё»?

Диск Ганди медленно вывел:

«КОГДА БОРЬБА С ЖЕСТОКОСТЬЮ ДЕЛАЕТ ЧЕЛОВЕКА ЖЕСТОКИМ, ЖЕСТОКОСТЬ УЖЕ ПОБЕДИЛА».

Старик ответил немедленно:

«ЭТО МОРАЛЬНАЯ ФОРМУЛА. ИСТОРИЯ НЕ РЕШАЕТСЯ ФОРМУЛАМИ».

Ганди:

«ИСТОРИЯ, РЕШАЕМАЯ ТОЛЬКО СИЛОЙ, СОЗДАЁТ НОВУЮ ТЮРЬМУ».

Старик:

«ТЮРЬМА СУЩЕСТВУЕТ УЖЕ».

Ганди:

«ТОГДА НЕ СТАНОВИТЕСЬ ЕЁ НОВЫМ НАДЗИРАТЕЛЕМ».

В комнате никто не двигался.

Раджив Мехта смотрел на мраморный диск, словно пытался услышать за буквами знакомую интонацию.

— Махатма, — сказал он, — вы действительно считаете, что ненасильственная борьба может остановить государственную машину?

«НЕНАСИЛИЕ — НЕ ПАССИВНОСТЬ».

Буквы появлялись одна за другой.

«ЭТО ОТКАЗ СОТРУДНИЧАТЬ С НЕПРАВДОЙ».

«ОТКАЗ ПОДЧИНЯТЬСЯ».

«ОТКАЗ ПОДДЕРЖИВАТЬ ЛОЖЬ СВОИМ ТРУДОМ».

«ОТКАЗ ПРОИЗВОДИТЬ ТО, ЧТО ИСПОЛЬЗУЕТСЯ ДЛЯ УНИЖЕНИЯ».

«ОТКАЗ МОЛЧАТЬ, КОГДА МОЛЧАНИЕ СТАНОВИТСЯ СОУЧАСТИЕМ».

Старик вмешался:

«ЗНАЧИТ, ЗАБАСТОВКА».

«ДА».

«БОЙКОТ».

«ДА».

«МАССОВОЕ НЕПОВИНОВЕНИЕ».

«ДА».

«ОТКАЗ ОТ ПЛАТЕЖЕЙ».

«ЕСЛИ ПЛАТЕЖИ КОРМЯТ НАСИЛИЕ — ДА».

«ЗАХВАТ ПРЕДПРИЯТИЙ?»

Ганди долго не отвечал.

Затем диск выдал предложение:

«ПРЕДПРИЯТИЕ НЕ ДОЛЖНО БЫТЬ ЗАХВАЧЕНО. ОНО ДОЛЖНО БЫТЬ ВОЗВРАЩЕНО ТЕМ, КТО СОЗДАЁТ ЕГО ЦЕННОСТЬ. НО ВОЗВРАЩЕНИЕ НЕ РАВНО МЕСТИ».

Старик словно рассердился.

Свечи снова ярко вспыхнули.
Диск завертелся в противоположном направлении делая короткие остановки

«ЗЕМЛЕВЛАДЕЛЬЦЫ НЕ ОТДАДУТ ЗЕМЛЮ. БАНКИ НЕ ОТДАДУТ ДОЛГИ. КАПИТАЛ НЕ ОТКАЖЕТСЯ ОТ ВЛАСТИ, ПОТОМУ ЧТО ЕГО ПОПРОСИЛИ ВЕЖЛИВО».
Диск тут же повернулся несколько раз по часовой стрелке
«НЕ ПРОСИТЕ. ПЕРЕСТАНЬТЕ ПОДДЕРЖИВАТЬ».

«И ЧТО ОСТАНЕТСЯ?»

«ЛЮДИ.»

---

      Глава двенадцатая. Диспут о власти


Профессор Кранц невольно потянулся к блокноту.

— Можно ли зафиксировать это как тезисы? — спросил он.

Диск Ганди повернулся к нему.

!НЕ ПРЕВРАЩАЙТЕ ЖИВОЕ СЛОВО В ИКОНУ-ДОГМУ.

— Но мы должны понять структуру ваших взглядов.

ТОГДА ЗАПИШИТЕ НЕ РЕЧЬ, А ВОПРОСЫ, НА КОТОРЫЕ КАЖДЫЙ ДОЛЖЕН ОТВЕТИТЬ САМ.

Ганди начал выводить новые пункты.




Октябрьские тезисы духа

1. О власти

«ВЛАСТЬ НЕ ДОЛЖНА БЫТЬ ЦЕЛЬЮ».

Тот, кто вступает в борьбу только ради захвата власти, уже заражён её логикой.

Власть должна быть временным инструментом, подчинённым обществу и постоянно возвращаемым обществу.

 2. О неповиновении

«ПОДЧИНЕНИЕ НЕ ЯВЛЯЕТСЯ ДОБРОДЕТЕЛЬЮ».

Если закон требует унижать, убивать или лгать, отказ от исполнения такого закона становится обязанностью.

Но отказ должен быть открытым. Тайная ненависть разрушает душу не меньше, чем страх.


 3. О правде

«ПРАВДА НЕ ЯВЛЯЕТСЯ ОРУЖИЕМ ПРОТИВ ДРУГОГО».

Правда, нужна не для того, чтобы унизить противника, а чтобы прекратить обман, в котором участвуют обе стороны.

4. О труде

Тот, кто трудится, должен участвовать в решениях о труде.

Рабочие, инженеры, врачи, учителя, программисты и служащие не должны быть винтиками ни в государственном аппарате, ни в частной корпорации.

Но самоуправление не создаётся декретом.

Оно возникает там, где люди учатся отвечать за общее дело.

     5. О собственности

«СОБСТВЕННОСТЬ, КОТОРАЯ ДАЁТ ОДНОМУ ЧЕЛОВЕКУ ВЛАСТЬ НАД ЖИЗНЬЮ ТЫСЯЧ, ПЕРЕСТАЁТ БЫТЬ ЧАСТНЫМ ДЕЛОМ».

Но отнять собственность недостаточно.

Нужно создать такую систему, где никто не сможет превратить общее богатство в личную дубинку.

    6. О насилии

Насилие иногда возникает там, где людям не оставили другого пути.

Но нельзя превращать чрезвычайную необходимость в постоянный принцип.

«ТОТ, КТО ВЗЯЛ ОРУЖИЕ В РУКИ, ДОЛЖЕН ПЕРВЫМ СПРОСИТЬ СЕБЯ, СМОЖЕТ ЛИ ОН ПОТОМ ПОЛОЖИТЬ ЕГО».

 7. О враге

Врагом может быть система.

Но человек, который служит системе, не перестаёт быть человеком.

Если уничтожить в себе способность видеть это различие, любая победа станет поражением.

 8. О будущем

«НЕ ЖДИТЕ ВЕЛИКОГО ДНЯ».

Каждый день предоставляет возможность уменьшить власть лжи:

в семье,

в школе,

на работе,

в университете,

в городе,

в собственном сознании.

История меняется не только во время революций.

Она меняется всякий раз, когда человек отказывается передавать страх дальше.

Когда дух закончил «говорить», мраморный диск остановился.

Несколько секунд никто не произносил ни слова.

Затем Старик вывел:

«СЛИШКОМ МЕДЛЕННО».

Ганди ответил:

«ЗАТО НЕ ТРЕБУЕТ УНИЧТОЖЕНИЯ ТЕХ, КОГО ХОТЯТ ОСВОБОДИТЬ».

«НЕТОРОПЛИВОСТЬ — ПРИВИЛЕГИЯ ТЕХ, КОМУ ЕСТЬ ЧТО ЕСТЬ».

«ТОГДА ПЕРВЫМ ДЕЛОМ НАКОРМИТЕ ГОЛОДНЫХ».

«А ЕСЛИ ПИЩА В РУКАХ ТЕХ, КТО ТРЕБУЕТ ПОДЧИНЕНИЯ?»

ОБЪЕДИНИТЕ ГОЛОДНЫХ.

ОНИ РАЗОБЩЕНЫ.

ЗНАЧИТ, НАЧНИТЕ С ДОВЕРИЯ.

На этих словах диск неожиданно сдвинулся к Радживу Мехте.

ВАМ ПРИДЁТСЯ ВЫБРАТЬ.

— Мне? — спросил дипломат.

МЕЖДУ ИЗУЧЕНИЕМ И ДЕЙСТВИЕМ.

Раджив долго молчал.

— Я не политический лидер.

ЭТО НЕ ОПРАВДАНИЕ.

— Я не революционер.
ЭТО ТОЖЕ НЕ ОПРАВДАНИЕ.

— Я боюсь ошибиться.

На этот раз ответ пришёл от обоих духов.

ПРАВИЛЬНО.

СТРАХ ОШИБКИ ЛУЧШЕ УВЕРЕННОСТИ ФАНАТИКА.

---

Глава тринадцатая. Два письма

Веденин включил настольную лампу.

— Что теперь? — спросил он.

Старик немедленно написал:

РАСПРОСТРАНИТЬ.

Ганди добавил:

ОБСУДИТЬ.

РАСПРОСТРАНИТЬ СЕЙЧАС.

СНАЧАЛА СПРОСИТЬ, НЕ СТАНЕТ ЛИ ТЕКСТ НОВОЙ ФОРМОЙ ПОДЧИНЕНИЯ.

ПОДОЖДЁМ — ПОТЕРЯЕМ МОМЕНТ.

ПОСПЕШИМ — ПОТЕРЯЕМ ЛЮДЕЙ.

Тогда произошло странное.

На столе сами собой появились два конверта.

Один был красным, без обратного адреса.

Другой — белым, с тонкой зелёной полосой.

На красном было написано:

«Письмо к тем, кто готов бороться».

На белом:
«Письмо к тем, кто готов измениться».

Профессор Кранц вскрыл красный конверт.

Внутри находился текст, напечатанный резкими заглавными буквами:

 «Товарищи!»

« Время не терпит размышлений, превращённых в замену действия. Миром управляют те, кто организован. Если трудящиеся не создадут собственных форм солидарности, за них это сделают банки, партии, корпорации и военные аппараты.

Не ждите разрешения.

 Не просите признания.

 Не полагайтесь на добрую волю тех, кому выгодна ваша покорность.

 Объединяйтесь вокруг конкретных требований, конкретных проблем и конкретной ответственности.

 Не доверяйте тем, кто обещает справедливость после того, как получит полную власть.

 Проверяйте каждого делом.

 Организация без принципов становится машиной. Принципы без организации становятся молитвой.

Не будьте ни машиной, ни молитвой».

Подписи не было.

В белом конверте лежало другое письмо:

«Друзья!!

 Не всякое действие является движением вперёд. Иногда человек бежит от несправедливости и приносит её с собой в новое место.

 Прежде чем требовать свободы, спросите себя, способны ли вы предоставить её другому.

 Прежде чем осуждать насилие врага, посмотрите, не оправдываете ли вы такое же насилие в руках своих сторонников.

 Прежде чем строить новое общество, научитесь говорить правду в маленьком кругу.

 Не унижайте противника — иначе победа сделает вас его наследником.

 Не ждите чистых людей. Становитесь честнее сами.

Самое трудное освобождение — освобождение от желания властвовать над освобождённым».

Раджив Мехта прочитал письмо дважды.

— Эти тексты противоречат друг другу, — сказал Андрей Петрович.

— Нет, — ответил Мехта. — Они спорят о порядке действий.

— Это одно и то же.

— Нет. Один говорит: сначала организуйтесь, потом изменитесь. Другой: сначала изменитесь, иначе организация станет новым господином.

Профессор Кранц медленно кивнул.

— А что, если оба правы?

За окном прокатился гром.

Хотя небо было ясным.

На мраморном диске появилась последняя фраза:

«ИМЕННО ПОЭТОМУ ВЫ ЕЩЁ НУЖНЫ».

---

 Глава четырнадцатая. Портрет

Сеанс закончился в три часа ночи.

Гости поднялись из-за стола. Аглая Степановна выглядела измученной, но спокойной. Андрей Петрович забрал оба письма. Кранц попросил его не публиковать их без обсуждения.

Раджив Мехта остался последним.

Он подошёл к картине с маленьким белым кругом на чёрном фоне.

— Что это означает? — спросил он у Веденина.

— Пока не знаю.

— Значит, это хорошая картина.

Художник усмехнулся.

— Вы не хотите забрать её?

— Нет.

— Почему?

— Потому что белый круг слишком похож на надежду.

— А разве это плохо?

— Надежда, которую берут с собой как собственность, быстро становится идолом.

Веденин внимательно посмотрел на гостя.

— Вы говорите как человек, который уже знает, что будет дальше.

— Я говорю как человек, который боится самоуверенным в «знаю».

Он ушёл.

Через несколько минут художник вернулся в мастерскую и обнаружил, что чёрное полотно изменилось.

Белый круг исчез.

На его месте возникли два небольших мазка — один красный, другой зелёный.

А между ними тонкая серая линия.

Веденин долго стоял перед картиной, не прикасаясь к кистям.

Затем на стене, поверх старой кирпичной кладки, проступила надпись:

«ТРЕТИЙ ГОЛОС ЕЩЁ НЕ ПРИШЁЛ».

В ту же секунду в квартире погас свет.

А в темноте кто-то начал медленно стучать в дверь.

Три раза.

Пауза.

Ещё три раза.

И голос из-за двери произнёс:

— Я пришёл не спорить о власти.

За дверью стоял человек, которого никто из присутствующих не приглашал.

— Я пришёл спросить, что вы будете делать с теми, кто не хочет становиться ни революционером, ни святым.

В квартире снова зажглись свечи.

На столе сам собой повернулся мраморный диск.

Он начал выводить новое имя.

Но на этот раз буквы появлялись не по-русски.

Не по-английски.

И не на санскрите.

Они складывались в знаки, которых никто не знал.
--