Последний номер. часть 1

— Ты опять всё внимание на себя взял! — Штучка ещё не вышла из образа и накинулась на Хваторога с напором укротителя тигра, хотя была дрессировщицей пуделей.

— Боже, Рея, угомонись. Я всё делал, как на репетиции. Внимание зрителей говорит, что моё выступление самое эффектное, не более.

— Не в эффектности дело. А в том, что ты и в жизни Хваторог, не только на сцене. Тебе же премия нужна, а не номер. — Рея не унималась, хотя интонации её голоса становились постепенно более человеческими. — Ты начал разрывать звенья цепи слишком рано. Мы ещё не отошли, а Теона уже пролетала над тобой, но все смотрели на тебя. Все так, Теона?

— Мне не так важно, на кого из нас внимание обращается больше, но я согласна с Реей. На репетиции по секундам в мелодии всё выходило иначе. Но выяснять отношения сейчас бесполезно. Предлагаю завтра уточнить у постановщика. — Теону мало интересовал этот спор, она знала: свою часть номера выполнила точно. И сейчас её внимание больше привлекал мелкий шрифт новой афиши — ей казалось, расстояния между буквами неодинаковые. Она собиралась снять свой некомфортный в обычной жизни костюм воздушной гимнастки, надеть удобные широкие брюки с карманами и прихватить одну афишу из стопки рядом с вывешенной, чтобы рассмотреть внимательнее на своей территории.

— Нет времени и желания с вами спорить. Я в своей правде уверен. — Хваторог снова стал Игорем, сценические дела его отпустили. Он достал из кармана блокнот, привычно пробежав глазами по столбику цифр. Он намеренно перетягивал на себя любовь зрителей на сцене: премия за «Самого востребованного артиста месяца» была уже просчитанным пополнением его личной казны. Игорь несколько лет работал в этом цирке и мечтал скоро открыть собственный маленький цирк — для этого нужно было собрать определённую сумму.

— Знаешь, Игорь, Хваторогом тебя не за силу челюсти прозвали. А за поведение в жизни, — подытожила Рея.

Игорь решил не расходовать энергию на ответ. Его не смущали никакие прозвища.

Рея уселась перед зеркалом снимать грим. Их общий номер был последним, а горячее его обсуждение заняло немало времени, и теперь закулисье пустело, шум голосов других артистов постепенно сменялся тишиной. «Штучка» в ней уступила место уставшему разочарованному человеку. Нет, ей нравилось работать с пуделями, она любила этих животных, хотя и мечтала когда-то в детстве укрощать тигров. Но её слишком часто задевала несправедливость.

Крупная блёстка упала ей на палец. В её гранях отразилось лицо — не то, что недавно вызывающе улыбалось на манеже.

— Вы слышите музыку? — Теона неожиданным вопросом вывела Рею и Игоря каждого из своей личной задумчивости.

Все трое стали прислушиваться. Они остались единственными в шатре, остальные артисты успели разойтись.

— Кажется, да. Какие-то приглушённые звуки. Странно. Мелодию не могу разобрать отчётливо. Как будто она доносится издалека. — Рея первая озвучила мысли.

— Какая разница? Наверное, кто-то в соседнем шатре устроил свой праздник после полуночи, — раздражённо откликнулся Игорь. — Нам тоже пора по домам. До свидания, дамы, до завтра.

Он уже собирался покинуть шатёр. Но на выходе резко остановился.

— Вам тоже музыка кажется знакомой? Я сейчас громче её услышал. Но она не может играть здесь — это точно. И я не могу её узнать. — Игорь выглядел озадаченным. — И шатёр не соседний. Чем дальше, тем яснее, что звук идёт откуда-то ещё.

— Да, что-то знакомое. Как будто из детства, — Теона напряжённо вслушивалась.

— Точно. Далёкое-далёкое, — подхватила Рея. — Только мы с вами из разных поколений. Так из чьего детства мелодия?

— Пойдёмте на звук и узнаем. — Игорь сам удивился своему предложению. Но что-то в нём щёлкнуло: если мелодия знакомая — значит, за ней может стоять что-то полезное. Может, старый номер, который можно перекупить. Или идея для нового. Хватка сработала раньше, чем он успел её осознать.

Рея с Теоной, не раздумывая, согласились — звуки заинтриговали их тоже.

И троица по тёмному цирковому городку отправилась неизвестно куда. Под ногами хлюпали лужи после дневного дождя, на верёвках между трейлерами обвисли мокрые флажки — порывы ветра приводили их в движение. Воздух пах мокрой пылью и чем-то еще неестественно-сладким — странный запах.
Чем ближе они подходили, тем отчётливее становились звуки, и теперь каждый слышал в них что-то своё. Они ещё не знали, насколько не сходится то, что они слышат.

У Реи в ритмах было что-то знакомое, почти родное — как будто из детства, но она не смогла бы назвать ни песню, ни исполнителя. Для Теоны это была мрачная, тяжёлая музыка с надрывным вокалом. А Игорь слышал холодную электронику без голоса.

Когда вдали показался единственный освещённый шатёр, они без слов поняли — им туда. Шаги по лужам становились тише, будто вода под ними загустевала. Флажки на верёвках больше не шевелились, хотя ветер не стихал.

А когда зашли внутрь, их оглушило. Музыка ударила сразу со всех сторон, резко и пугающе, — они даже успели взяться за руки, как берутся, когда страшно, и на секунду почувствовали друг друга рядом.

А потом растворились. Каждый в своём музыкальном мире-омуте.

---

Рея услышала детство. Не чужое — своё: кухню с клеёнкой в цветах, кастрюлю с манной кашей, радиоприёмник на подоконнике. Мелодия была той самой, под которую она в шесть лет кружилась на табуретке, представляя себя танцующей с тиграми. Только теперь в этой мелодии не было ни тигров, ни кухни — только круг света, и в нём Рея-девочка всё кружилась и кружилась, и некому было сказать «слезь». Она пыталась вспомнить, зачем сюда пришла, но вспоминалось только «слезь» — и она не слезала. Свет становился всё теплее, всё теснее, пока не сжался до грани блёстки, и Рея шагнула в неё, как в дверь, — и дверь закрылась.

Теона услышала надрыв. Голос пел на пределе, как поют, когда уже не могут петь, — и Теона узнала этот предел: так её собственное тело кричало на верхней точке, когда пальцы держат кольцо, а мышцы уже не держат. Она всегда любила эту секунду — секунду, когда почти падаешь, но держишься. Теперь падение случилось, и его было не остановить. Теона не могла понять, где просчиталась, ведь она держалась точно, по секундам, как всегда. Она ещё успела подумать: «расстояния между буквами неодинаковые», — и буквы поплыли, складываясь в её имя, и имя стало петлёй, и петля затянулась.

Игорь услышал холод. Ровный, без голоса, без обещаний — гул, в котором не было ни зрителей, ни премий, ни цифр. И это оказалось хуже всего. Он полез в карман за блокнотом — привычка, хватка, — но блокнот стал лёгким, пустым, и столбик цифр в нём поплыл, складываясь в столбик из нулей. «Ноль, — подумал Игорь. — Ноль — это сколько?» И позже: «Ноль — это я? Ноль — это всё?..»

---

Наутро царила паника. Артисты собрались вокруг невиданного зрелища: от шатра, где проходили выступления, не осталось буквально ничего — только вмятина в земле. А на ней — неизвестного происхождения огромный валун. И как он только неслышно прилетел сюда ночью, своим приземлением уничтожив шатёр бесследно?

Хозяин цирка, деловой, но потрепанный человек, стоял у валуна и в недоумении смотрел на вмятину. Он уже знал: трое артистов не нашлись утром. Не нашлись— и всё. Он достал телефон, но не набрал номер, а просто держал его в руке, глядя на экран, где светились имена трёх участников последнего номера вчерашней программы.

Никто не заметил блокнота — он лежал у самого валуна, раскрытый на странице, где ровным столбиком стояли одни нули.