Глава 9. В Днепропетровск в гости

Эпиграф:

Где эта улица, где этот дом…

Романс середины XIX века.


Время от времени мы приезжали из Павлограда в Днепропетровск и останавливались на день-другой погостить у бабушки Гали, а также наносили визит папиным родственникам.

Где именно находилась квартира бабушки Гали? Постепенно укрупняя масштаб карты, я укажу её местоположение.

В позднесоветское время весь Днепропетровск был разделён на 8 административных районов. Пять из них располагались на правом берегу Днепра, а три – на левом.
 
Напротив Екатеринослава, заложенного на высоком правом берегу до второй половины 19 века имелись лишь разрозненные селения. Левобережье вошло в его состав только в 1925 году, за год до того, как он стал Днепропетровском. После начала добычи железной руды в Криворожском бассейне в городе началось бурное развитие промышленных предприятий. «Исторический» правый берег достаточно быстро и плотно застроился, и пришлось «шагнуть» за реку, благо уже имелся мост.  На левом берегу, вокруг железной дороги стали появляться заводы. Среди них будущие металлургические гиганты: «Бернарда Гантке» и «Шодуар-В » [1]. В советское время они получили названия соответственно «Нижнеднепровский трубопрокатный завод им. К. Либкнехта» и «завод имени Коминтерна».

Вокруг заводов росли рабочие посёлки, такие как Амур, Нижнеднепровск, Султановка. Первые два дали название Амур-Нижнеднепровскому району (АНД). Султановка же в 1921 году была переименована в честь её жителя, Владимира Клочко, участника гражданской войны и одного из создателей Красной Армии в Екатеринославе. Со временем посёлок Клочко разросся и превратился в одноимённый жилой массив, занимающий обширную территорию. Внутри него стали выделять старое Клочко (изначальную Султановку), Новое Клочко – частный сектор с приусадебными участками, подмассив улицы Калиновой (многоэтажную застройку вдоль этой улицы) и самый поздний по времени появления микрорайон Клочко-6. После образования в 1969 году Индустриального района, границы АНД существенно изменились, и массив Клочко стал находится сразу в двух районах. Их граница большей частью прошла по подмассиву Калиновой. В АНД осталось старое Клочко, а к Индустриальному району отошли Новое Клочко и Клочко-6.

Застройка последнего началась в 1975 году и производилась уже по позднесоветским градостроительным принципам: серия многоэтажных домов и в пешей доступности вся необходимая инфраструктура (школа, садики, универсам, почта, ...). Конфигурация застройки треугольного в плане участка была решена весьма оригинально и напоминала элемент схемы ажурной вязки крючком. Самый длинный из построенных домов и вовсе, начиная с середины, закруглялся по радиусу (в то время в СССР экспериментировали с круглыми панельными домами). Жилые дома и общественные строения располагались компактно, но в то же время не скученно. Вокруг домов, школы и детских садиков имелись пространные зелёные территории.

Все строения Клочко-6 имели адресную привязку к трём улицам: Янтарная, Байкальская и Холодильная. Бабушка жила на Янтарной.

Итак: левобережная часть города, северная окраина Индустриального района, микрорайон Клочко-6, улица Янтарная, длинный дом, граничащий торцом со школой, седьмой этаж. 

Дома в микрорайоне были 9-и этажные, нарядно облицованные кафельной плиткой, матово блестевшей на солнце: белой, бежевой, жёлтой и для контраста тёмно-коричневой. Для визуального единства домов над их последним этажом этой же плиткой был выложен опоясывающий орнамент в виде ленты из жёлтых а-ля цветочков. Между домами росли каштаны, липы и даже грецкие орехи, а на клумбах у подъездов – цветы. Одна из клумб была моя любимая, на ней каждый год пёстро и густо цвела цыганочка (по-научному космея). Между домами были оборудованы добротные детские и спортивные площадки.

Обе комнаты и кухня в бабушкиной квартире располагались паровозиком. Все окна и лоджия выходили на юг. В ясные дни, которых на Украине предостаточно, солнце гостило у бабушки с утра и до вечера. Летом квартира становилась сухой и прогретой, как пляж. Лучи, проходящие сквозь невода узорного тюля, рассыпАли по стенам и мебели тончайшие чешуйки светотени. На полу в большой квадратной гостиной лежал палас. Его рисунок из жёлтых и коричневых полулуний напоминал песчаную рябь на мелководье. Мебельной стенки не было, ковра над диваном тоже. Вместо них две стены украшала комнатная лиана – эпипремнум. Её плети слово висели в воздухе, но на самом деле поддерживались натянутыми в несколько ярусов лесками, и напоминали водоросли. Ещё был стол с закруглёнными углами, накрытый льняной скатертью, и по сторонам два компактных кресла с деревянными подлокотниками. Пара тёмных венских стульев. Тумбочка, и на ней большой цветной телевизор, по-моему «Рубин». Ещё одна тумбочка – швейная машинка «Чайка». Сверху на её тёмный шпон была накинута вязанная крючком шаль – белоснежное хлопковое кружево, тонкое и ажурное, как морская пена. На стене большое чёрно-белое фото водопада и пара металлических гравюр с романтическими сценами из жизни то ли рыцарей, то ли витязей – чьи-то подарки. В углу у двери – рижская радиола. Всё.

Дверь в спальню уютно прикрывали голубые шторы из какой-то приятной на ощупь ткани с вытканным орнаментом. (Шторы на дверях и на окнах, покрывала и прочий текстиль в бабушкиной квартире были из натуральных тканей и имели красивые расцветки, рисунки, орнаменты. В те времена в магазинах преобладали натуральные ткани. Сейчас таких в продаже либо нет, либо стоят они баснословно дорого). Слева от входа вдоль длинной стены помещались полутораспальная кровать с ярко-синим клетчатым матрасом и трёхдверный шифоньер; над кроватью висело бра со стеклянными лепестками под хрусталь, изготовленное на павлоградском заводе «Луч»; ещё в комнате были два венских стула, из того же гарнитура, что и в гостиной, а на полу лежали шерстяные дорожки. Дальний угол занимали несколько коробок с игрушками для внуков. Напротив кровати стояло трюмо – большое зеркало, совмещённое с длинной низенькой тумбочкой. В зеркале отражалась аккуратно заправленная кровать с двумя пышно взбитыми подушками, которые были поставлены сначала на ребро, а потом друг на друга и накрыты по тогдашней моде кружевной накидкой. Сверху на тумбочке лежала вышитая бабушкой салфетка-ришелье, по краям стояли радиоприёмник и электрический вентилятор, а внутри тумбочки за одной деревянной и двумя стеклянными дверками хранились бабушкины сокровища. Там были флакончики от духов, уже пустые, но ещё хранящие запахи; коробка со всевозможными пуговицами, накопленными бабушкой за всю её жизнь (старинными и современными, металлическими и пластмассовыми, на ножке и плоскими, с двумя и с четырьмя дырочками, одиночными и одинаковыми, собранными на нитку); немногочисленная бижутерия в тяжёлой хрустальной шкатулке; пачка писем и поздравительных открыток от родственников; набор фотооткрыток «Цветы Карпат»; бабушкины дипломы, почётные грамоты и фотографии. Мне разрешалось всё это доставать из тумбочки и пересматривать. Я включала радиоприёмник, находила литературную передачу, которых в то время звучало много, слушала и созерцала.

На солнечных подоконниках стояли кадки с древесными и шарообразными кактусами, такими большими, что сразу видно: в тепле, в тишине, в чистом и простом уюте бабушкиной квартиры им очень комфортно.

Несколько раз я гостила у бабушки вместе с братом и двумя кузенами, детьми маминой сестры, которые приезжали к нам из Москвы на летних каникулах. Кузина была старше меня на четыре года, а кузен – на три. Мы гуляли вчетвером рядом с бабушкиным домом на просторном школьном дворе. Там я и кузина превращались в индейцев, а брат с кузеном – в разбойников. По условиям игры мы с кузиной должны были прятать сокровища, а разбойники их находить и забирать себе. Сокровищами служили ожерелья из ягод рябины, а оружием – самодельные луки и стрелы. И вот мы бегали, прятались и выслеживали друг друга, делали тайники, соревновались в стрельбе из луков и придумывали секретные алфавиты для шифрования сообщений. Поначалу школьный двор казался необъятной прерией, но прошло несколько дней и все укромные уголки для пряток и кладов были разведаны. Невольно мы стали засматриваться на территорию соседнего детского сада. От школьного двора её отделял невысокий забор из бетонных секций. К этому саду с другой стороны примыкал точно такой же второй сад, а ко второму – третий. Три детских садика были построены для маленьких жителей высотного Клочко-6. Три территории с тенистыми деревьями, кустами, беседками, качелями – мы просто должны были оказаться там!

Обычной практикой в летнее время было собирать детей, которые продолжали ходить в садик, в одном «дежурном» здании, а в других делать ремонт. Тот садик, что примыкал к школе выглядел пустынно. Со стороны улицы его калитка была закрыта на замок. Но что нам стоило перелезть через невысокую ограду? Оказавшись по ту сторону, мы представляли себя первооткрывателями неизведанной земли. В глубине души я чувствовала себя не совсем уверенно: способ, каким я попала в детский сад, слегка тревожил меня. Но я успокаивала себя тем, что ничего плохого мы не делаем.

Детский сад нам не наскучивал, поскольку он, в отличие от школьного двора, был безлюден и, значит, принадлежал только нам. А кроме того, на его территории мы обнаружили нечто, ради чего перелазили через забор снова и снова. На некоторых площадках для гуляния были устроены круглые, облицованные кафелем резервуары, рассчитанные на одновременное купание целой садиковской группы. Мы открывали кран, торчащий из бортика резервуара, и мощная струя наполняла его водой. Глубины там было по колено, и вода быстро нагревалась до комнатной температуры. Какой же это был кайф – жарким днём плескаться в этих бассейнах! Во время очередной водной процедуры сверху из окна двухэтажного корпуса высунулась какая-то тётя в белом халате. Она не стала нас прогонять, а только сказала, чтобы мы не шумели. Это разрешение, данное «свыше», окончательно успокоило меня.

Но однажды после купания, когда мы качались на качелях, к нам подошли два малька: девочка и мальчик. На шее у мальчика висел игрушечный барабан, а в руках были палочки. Мальки посмотрели на нас воинственно и заявили, что мы должны немедленно убраться отсюда подобру-поздорову.

Кузен и кузина, как старшие в нашем индейско-разбойничьем отряде, вступили в диалог.

– Это почему ещё?
– По кочану ещё.

Далее беседа продолжилась примерно в том же стиле, и слово за слово малёк пообещал, что «даст нам всем в молду». Тогда кузен подошёл к мальку, заложил руки за спину, нагнулся к нему и сказал: «ну давай, бей». Малёк попятился, а его сестра испуганно заверещала: «Папа!».

И тут боковым зрением я увидела, что на всех парах к нам несётся что-то такое же воинственное, как мальки, только большое. Не сговариваясь, наш квартет молниеносно оказался у изгороди. Большое погналось за кузеном. Но тот ловко увернулся, резко изменил направление и ушёл от погони. Это дало остальным время, чтобы перемахнуть забор. Но у кузины была длинная коса, вот за неё-то её и поймали в тот самый момент, когда она, оседлав забор, готовилась спрыгнуть на безопасную школьную территорию.

Держа кузину за косу, сторож сказал, чтобы мы все перелазили обратно. Мы сказали «дудки». Тогда он сказал, чтобы мы привели родителей. Мы немного попрепирались, но делать было нечего. Я побежала домой, а братья остались, чтобы морально поддержать пленницу. Дома были мама и бабушка. Я сказала, что кузину поймал сторож. Мама побледнела и побежала в сад…

Возвращаясь домой в полном составе, мы все (конечно, кроме мамы) оборачивались и корчили рожи детям сторожа. Я тоже корчила рожи и показывала язык, но не потому, что наша Одиссея кончилась подобным образом, а потому что малёк победно барабанил нам вслед на своём барабане. Мама строго-настрого запретила нам лазить по садикам.

*

Папины родственники проживали в одной из пятиэтажек по улице Косиора. Через дорогу от них находился дворец культуры «Металлург» завода им. Карла Либкнехта – монументальное здание, облицованное белым мрамором и украшенное огромной мозаикой. Он был открыт в 1978 году и стал одним из главных центров культурной жизни Левобережья, а также архитектурной доминантой района. За ДК находилась ещё одна местная достопримечательность – детский деревянный городок с башенками, балкончиками и высокими горками, который своими размерами смахивал на небольшую крепость.

При желании от бабушки Гали до папиных родственников можно было дойти за час. Например, по улице Байкальской, которая ограничивала район Клочко-6 с юга, а район Косиора – с севера. Но мы подъезжали на троллейбусе по улице Калиновой. На остановке перед поворотом троллейбуса на проспект Правды мы выходили и спускались в подземный переход, чтобы продолжить путь прямо всё по той же Калиновой. В Павлограде не было ни троллейбусов, ни широких проспектов, ни подземных переходов и, потому, каждый этап нашего путешествия, хотя и был заранее известен, переживался как что-то захватывающее. Жители больших городов не могут понять, какими удивительными могут казаться привычные им реалии. Оказавшись на другой стороне проспекта, минут десять мы шли по улице Калиновой до маленького скверика. Вместо лиственных деревьев в нём росли сосны, не слишком высокие, но с толстыми извилистыми и ветвистыми стволами и пышными кронами. Весь район Косиора был построен на песках, так называемых Днепровских кучугурах [2], а сосны, как известно, хорошо себя чувствуют именно на таких сухих песчаных почвах. Пройдя сквер наискосок, мы сворачивали во дворы.

Старые пятиэтажные районы, застроенные «хрущёвками» и утопающие в зелени, обживают птицы. На Косиора жили дикие голуби – горлицы. Летом тишину двориков то и дело заполняло их уютное троекратное «ку-кУуу-ку», «ку-кУуу-ку», …

В осенне-зимний период мы приходили к дедушке с бабушкой, когда уже темнело. На Калиновой стоял необычный дом то ли в два, то ли в три этажа (уже не помню точно) с фигурной крышей. Везде, где я встречала подобные дома, про них говорили, что это строили пленные немцы. В одном из окон первого этажа на подоконнике стояла игрушечная белка, отгороженная от комнаты шторой, подсвеченной светом из комнаты. Однажды папа обратил на неё наше внимание, мол, она тут всегда. С тех пор каждый раз проходя мимо, мы бросали взгляд на белку. Однажды она исчезла и несколько раз, направляясь в гости, мы тщетно искали её глазами. А потом она вдруг появилась снова, и мы ей так обрадовались, словно старой знакомой.

У дедушки с бабушкой нас ждали и готовили ужин. Маленькая кухня не могла вместить большую компанию, а потому и хозяева, и гости рассаживались в зале вокруг круглого и массивного деревянного стола, который был похож на дубовый и, может быть, таковым и являлся. Со стола снимали длинную тяжёлую скатерть с гобеленовым рисунком и бахромой и на время превращали его в обеденный.

В гостях я всегда бросаю любопытный взгляд или, если это уместно, внимательно рассматриваю содержимое серванта. В детстве я не отдавала себе отчёта, почему меня так увлекает это занятие, а ведь причина в том, что сервант – это маленький музей семьи и эпохи. За ужином у дедушки с бабушкой я сидела рядом или напротив серванта и глядела на выставленные в нём экспонаты. На полке с хрусталём помню стаканы с узором ромбы, точно такие же, как и у нас дома (подарок дедушки и бабушки папе на свадьбу). На другой полке стояли чайные бокалы, покрытые глубоким синим, почти чёрным, кобальтом с золотинками. Я представляла себе, как красиво и загадочно выглядит в них густой чёрный чай, и думала о том, что этот набор должен бы называться «Тысяча и одна ночь».

На нижней полке красовалось «Семейство карпов». Так на самом деле назывался набор фарфоровых рыбок, которые с открытыми ртами стояли на хвостиках: большая рыба – графин-штоф, а маленькие рыбёшки – стопочки.  Такие рыбки с небольшими вариациями выпускались на рижском, тбилисском и двух украинских заводах (Городницком фарфоровом заводе в Житомирской области и заводе художественной керамики «Полонное» в Хмельницкой области). У дедушкиных рыб были белые брюшки, красные плавники и ярко-синие кобальтовые спинки, а чешуйки были прорисованы золотом. Благодаря оригинальному привлекательному виду и доступной цене сервиз был очень популярен в СССР, его приобретали для себя или в подарок. Возможно, что дедушке рыбок именно подарили, ведь он был страстным рыбаком. Пить из рыбок, судя по всему, было не удобно, а потому они выполняли не утилитарную, а декоративную роль, служили не посудой, а статуэтками.

Когда мы только переступали порог дедушкиной квартиры, то при виде папы Рыжик сходил с ума от радости. Он помнил, что раньше папа жил с ним в его, Рыжика, квартире. Никому этот пёсик так не радовался, как папе. Он подпрыгивал на месте, становился на задние лапы, вилял хвостом, извивался всем телом, кружился вокруг папиных ног и вокруг своей оси, заглядывал ему в глаза обожающим блестящим взглядом. В ответ папа гладил Рыжика по голове, почёсывал ему спину и бока, здоровался с ним за лапу и разговаривал до тех пор, пока Рыжик наконец не успокаивался и не ложился у его ног. Я очень любила Рыжика за то, что он так сильно любит папу.


Примечания:

1. Всего в Екатеринославе у братьев Шодуар, приехавших из Бельгии, было три завода: Шодуар-А и Шодуар-С на правом берегу и Шодуар-В – на левом.

2. Кучугуры – бугристые пески различной степени зарастания и подвижности; назв. применяется в низовьях Днепра и Дона. Геологический словарь: в 2 х томах. М.: Недра. 



Из книги «Как хорошо мы плохо жили».