Шаг шестой

(продолжение воспоминаний "На пути к себе")

    Сразу после похорон я спешно вернулся в Изюм, подал заявление на увольнение,  досдал экзамены, и опять самолётом (понравилось) полетел сначала в Москву – решил по дороге в Питер поглядеть на белокаменную, никогда в ней не бывал. Побродил по знаменитым местам допоздна, ночь прокемарил на вокзале, а утром отправился в аэропорт и… испытал приключение, которое никогда не забуду.
    По дороге в аэропорт, у меня вытащили деньги из кармана. Не все, но на билет уже не хватало рублей 40 – треть стоимости билета. Уже не хватило бы и на поезд. Что делать?
    Я нашел сравнительно укромное местечко около аэропорта и попытался продать прохожим что-нибудь из своего чемодана. Пара рубашек, правда, сшитых мамой, «эксклюзивных», книги – больше  у меня ничего товарного и не было.
    Мятые рубашки никого не прельщали, и я уже впадал в отчаяние, когда передо мной остановилась элегантно одетая женщина лет тридцати
    - Я вижу, вам нужны деньги. Сколько?
    - 40 рублей, долететь до дому.
    Она протянула мне пятидесятирублевку. Поняв, что мой «товар» ей не нужен, я промямлил в растерянности.
    - Вы хоть адрес мой запишите. Вот паспорт…
    - Зачем? Если хотите, запишите мой.
      Я поблагодарил, записал ее адрес, благополучно добрался до дому. И, что не менее памятно, никак не мог разыскать бумажку с адресом. Только через месяц попался мне листок, заложенный в книжку.  Деньги я, конечно, отослал, но долго еще мучился, сознавая, что она могла посчитать меня обманщиком.
      До сих пор стоит перед глазами образ этой женщины, прекрасной во всех отношениях.

    В Питере наша семья образовала следующую диспозицию. Тамара, уже побывав за мужем, который увёз её в Сибирь, вернулась, и теперь вышла наново – за спасателя с лодочной станции, дальнего нашего родственника. Жили они с ним в коммуналке на Васильевском острове, где Тамара на какой-то фабрике заведовала медпунктом. Борис еще   школьничал, а мама устроилась сторожем в проектном институте (сутки через трое) и по-прежнему подрабатывала на своей безотказной Singer. Ну, а я перевёлся на вечернее отделение Ленинградского политехнического института им. Калинина, старейшего политеха страны, и пошёл на известный мне «Красногвардеец», где как раз попал в цех сосудосшивающих аппаратов, стал руководить группой ремонтников. Не забывал и конструкторское дело: частенько требовались нестандартные приспособления для моих подопечных, и мы коллективно их изобретали.
    На «Красногвардейце» зародился новый поворот моей жизни.  От слесаря инструментальщика Бориса Бирюлина я услышал стихотворение Евгения Евтушенко:

    Со мною вот что происходит,
    ко мне мой старый друг не ходит…

и оно ударило меня в самое сердце. Нынче-то я не вижу в нём ничего особенно значительного. Наоборот, бросаются в глаза непозволительные для серьёзного поэта огрехи: «происходит» и «не ходит» – это рифма совсем уж для бедных,  ровно такая же, как «ботинок» и «полуботинок», а окончание стихотворения ещё и жалкое:

           Во мне уже осатаненность.
           О, кто-нибудь, приди, нарушь
           чужих людей соединенность
           и разобщённость близких душ!

    Взял бы этот герой, да и начал с себя: не позволил бы украсть свою особу у любимой, так нет же…
    Но это сейчас я так вижу. А тогда, на пороге своего проникновения в мир поэзии, меня поразило это прямое, открытое, «площадное» высказывание. Я вдруг, одномоментно почувствовал, понял, что стихами можно вызвать мурашки по коже, слёзы сочувствия, можно влиять на людей, а отсюда отчасти и на мир.
    Конечно, в тот миг я по-дилетантски переоценил возможности поэзии, но это юношеское заблуждение породило во мне самом массу энергии, и я, несмотря на двойную занятость, начал читать, а потом и писать стихи. Бирюлин, видя, что его посыл попал на благодатную почву, явился однажды в мою деревню Ковалёво с целой компанией питерского андеграунда во главе с Костей Кузьминским, и эти ребята учинили надо мной ликбез: увлекли, в частности, диссонансной рифмой и прочими прелестями современного стиха. В общем, вооружили, и я начал стрелять. Вот одно из типичных изделий той поры, посвящённое брату, Борису Первому.

Растут, мужают. Боб-то, брат мой.
Идёт на вечер. Такой парадный!
Сопит в манишку:
- Старик, рублишко…
Уже известен,
уже куда там!
Уже в оркестре
стучит на ударных,
уже по-английски
острить пытался;
на танцы «кис-кис»:
мол, надо для танца.
Сужденья смелы:
узнал про гены –
на нас со смехом:
- Аборигены!.. –
Себе культуризмом фигуру строит.
Из школы, правда, не носит троек.
А ночью рядом
на койке стих
и просит взглядом:
- Расскажешь стих? -
И я отчего-то
как на экзамене
у этого обормота
перед глазами.
Стараюсь медленнее,
чтобы запали…
Семнадцатилетние
в этом парне.
И чувствует взлётом
мгновенным разум:
теперь заснет он
не очень сразу.
И мир придвинется вплотную, до боли…
Я это вижу, и я доволен.

    Писал много. Иногда на лекциях, если они в чём-то повторяли уже усвоенную мною программу техникума. Нередко в транспорте, даже стоя, в трамвайной толкотне:

Наверное, нелепо,
когда кругом народ,
в трамвае и троллейбусе
вытаскивать блокнот?

Привстали две девчонки –
притихшие подружки –
через моё плечо
заглядывают в душу,
и потихоньку ахают
случайные попутчицы.
А, может быть, стиха-то
совсем и не получится?
Ведь давка здесь такая –
почти что не дышу…

- Ты, тётя, не толкайся.
Я о тебе пишу.

    Чтобы стихи мои поскорее избавились от огрехов, свойственных дилетантам, я стал посещать редакцию ленинградской молодёжной (комсомольской) газеты «Смена», где по субботам работал литературный консультант,  наедине беседуя со стихотворцами-любителями. В результате  вскоре осмелел настолько, что начал выходить на люди со своими стихами.
    Питерский андеграунд за мной присматривал. Помню, однажды Кузьминский пригласил меня в кафе на Васильевском, где поэты и художники демонстрировали свою нетрадиционную продукцию. Там он выпихнул меня на сцену со стихом, в котором я уже критиковал самого Евтушенко:

…та же и рифма,
 та же и форма,
но в социальном – только для фона.
Завуалированное пошаркивание
тем, кто схватил его за руки, за ноги;
и лирика лишь, как котлета пожарская
ещё сохранила мясные запахи.
…………………………………
Не для укола пишу перочинного.
Просто, читая и перечитывая.

Впрочем, у меня самого тогда было прямо-таки солнечное виденье действительности:

Я иду по Максима Горького,
не чураясь говора громкого.
- Говорите погромче малость -
Я подслушиваю и улыбаюсь.
Хорошо говорят, крамольники.
И о разном, скажи на милость.
Я узнал, что вчера у Коленьки
наконец-то клычки пробились,
что с цирконовой вставкой сложенный
очень стоек тигель для плавки,
и вчера, несмотря на сложности,
всё же дали квартиру Клавке;
что диплом – это очень просто:
не спала ночь и день не ела,
и что Куба не где-то, островом,
а вот тут, среди нас, у дела.
……………………………….
Говорят такое, что хочется…
Микрофоны каждому сделаю –
и  греми ты, страна-проходчица
Буднями мелкими
на Вселенную!

    Это 61-й год, время разгула шестидесятничества. Тогда целое поколение молодых людей, «вытаявших» из сталинизма, почувствовало свою личную ответственность за судьбу отечества. Благодаря прободению, временному изъязвлению тоталитаризма высвободилась, зафонтанировала, заиграла радужными переливами масса творческой энергии. Люди буквально преобразились.
    Помню, однажды возвращаюсь питерской электричкой в свой загород – это после работы плюс вечернего института, то есть поздно. Рабочего люду в вагоне полно, с вечерней смены – и настолько симпатичные, доброжелательные лица вокруг, что я вдруг ни с того, ни с сего начинаю читать соседям свои стихи. А потом, поднявшись, и всему вагону. И, главное, вагон не кривится, не ругается в ответ, а благодарно аплодирует. Причем, все мы абсолютно тверёзы.
    Пьянящей была сама атмосфера начала 60-х: свежий ветер и свет из распахнувшихся окон пробудившейся общественной жизни. В этом свете мы вдруг по-новому увидели друг друга: поверили, что люди красивы, добры, талантливы, что мы ничуть не хуже наших партийных вождей, и можем жить без мелочной регламентации и защищать наше право на личную свободу.
    Не все мы, тогдашние, удержались на высоте положения, но высота, несомненно, была…

    ПРОДОЛЖЕНИЕ СЛЕДУЕТ