Симбионт... Сергей - для Вас... это почти нулевой

Прошу..
Часть первая. Стенка Начнём с того, что можно потрогать. Стенка орбитального модуля — это вафельная силовая конструкция. На металлический лист наносится рисунок: выборочное утончение с оставлением рёбер жёсткости. Метод — химическое фрезерование, травление ненужных частей заготовки в специальной жидкости с сохранением прочности. Технология родилась в советской ракетной школе — для тяжёлых МБР «Воевода» и «Сармат». Корпус «Воеводы» — вафельная сварная конструкция из алюминиево-магниевого нагартованного сплава АМг6. На «Сарматах» к этому добавились композиционные материалы для обтекателей и транспортно-пусковых контейнеров. Вафельная структура снижает вес при сохранении прочности. Химическое фрезерование — универсальная технология, не привязанная к ракетам. Она стала мировым стандартом. А вот соединение панелей в обечайку — отдельная история. Здесь нужна диффузионная сварка: соединение в твёрдой фазе через атомную диффузию при температуре ниже точки плавления, под давлением, в вакууме или защитной среде. Никакого плавления, никакой литой зоны, никаких тепловых деформаций. Граница соединения исчезает на микроструктурном уровне — получается практически монолитный материал. Это принципиально отличается от «горячих» методов — дуговой сварки или сварки трением с перемешиванием. Главная беда всех горячих методов — утяжка и коробление. Вафельная панель, вальцованная в обечайку, после горячей сварки получает отклонения формы: корсетность, излом кромок. Диффузионная сварка этого почти не даёт. Для вафельных панелей это критично. После фрезерования вафельного рисунка панель — прецизионная деталь, и любая горячая сварка искажает её форму. Сплав АМг6 упрочняется нагартовкой, и горячая сварка снимает упрочнение в зоне шва. Диффузионная сварка при правильно подобранной температуре сохраняет структуру. И — главное — она позволяет сваривать разнородные материалы: алюминиевый сплав с титаном, сталью, композитными элементами через промежуточные прослойки. Для многослойной стенки станции, где внутренний силовой слой — алюминий, а внешний защитный — другой материал, это ключевой приём. Каждая из трёх держав придёт на первый этап со своим заделом. Россия — с прямоугольной вафлей из АМг6 и сплава 01570 (с добавлением скандия), соединённой диффузионной сваркой. США — с изогридом: треугольной сеткой рёбер из алюминиевого сплава 2219, запатентованной в 1964 году, проверенной на «Сатурне», челноках, SLS. Китай — с советской школой, переданной в 1990-е, на обновлённом оборудовании. На ближайшие 10–15 лет стенка орбитальной станции у всех трёх — это вафельный алюминиевый цилиндр с навесной защитой. Разница в деталях. У американцев — треугольный изогрид и ставка на композитную 3D-печать. У России — прямоугольная вафля, сплав со скандием и диффузионная сварка. У Китая — советская школа с новыми станками.

Часть вторая. Радиатор Но станция — это не только стена, которая держит давление. Это ещё и стена, которая отдаёт тепло. И тут лунная ядерная электростанция — не другая тема, а продолжение той же. Логика та же: на первом этапе берут проверенное. Россия — советскую школу космических реакторов: 31 запуск установок БУК с 1970 по 1988 год, две установки «Топаз» в 1987-м. БУК — термоэлектрическое преобразование, «Топаз» — термоэмиссионное. Ни там, ни там нет турбогенератора. США — демонстратор KRUSTY, уже испытанный в Неваде: 28 часов, с имитацией отказов двигателей и тепловых труб. Для LR-1 NASA выбрало замкнутый цикл Брайтона — нагретый газ вращает турбину. Главный нерв — не в датах и не в мегаваттах. А в том, сможет ли станция годами питать приборы без ремонтной бригады. Реактор, преобразователь, охлаждение и распределение электричества должны быть согласованы в одной связке. Исправный реактор с запасом топлива на годы не обеспечит потребителей, если охлаждение встанет. Воздуха на Луне нет, вентилятор поставить нечем. Система охлаждения тянет тепло к радиаторам, радиаторы отдают его излучением в окружающее пространство. Мощность излучения растёт как четвёртая степень абсолютной температуры. При сбросе 80 кВт тепла: при 400 К нужно примерно 61 м; излучающей поверхности, при 500 К — примерно 25 м;. Счёт идёт на десятки квадратных метров. И вот тут — связь со стенками. Радиатор-охладитель — это тоже оболочка. Та же вафельная панель, тот же материал, та же диффузионная сварка. Только работает она не на удержание давления, а на излучение тепла. Радиатор лунной станции — это тонкостенная панель с каналами для теплоносителя, которая должна выдержать перегрузки старта и посадки, годами работать при 400–500 К без деформации, иметь максимальный коэффициент излучения и не деградировать от лунной пыли и солнечной радиации. Диффузионная сварка снова в деле: панели радиатора можно собрать из разнородных материалов — теплопроводящие каналы из одного сплава, излучающая поверхность из другого — без коробления и без ослабления швов.

Часть третья. ВЕРФЬ А теперь — к тому, что видно глазами. Представьте: зона складирования на орбитальной станции. В фиксаторах лежат шесть алюминиевых панелей, отрезанных от трёх разных спутников, отформованных на принтере в разные дни, разных оттенков серого — один с голубоватым отливом, потому что сплав другой, и это видно даже при свете поста. Панели выглядят как лом, который кто-то зачем-то разложил ровно. Вывезти шесть панелей с Земли стоит около двухсот сорока тысяч долларов. А они уже здесь. Это — орбитальная верфь. Сборочный манипулятор, управляемый вычислительным комплексом ВЕРФЬ-4, берёт первую панель — медленно, с осторожностью, которой не было в первых трёх итерациях. Панель встаёт на направляющие. Замок щёлкает. Обзорный манипулятор скользнул вдоль шва — камера вблизи, миллиметр за миллиметром. Стык чистый, зазор в допуске. Из этого полетит буксир. Шесть кусков чужой жизни — «Ямал-300», «Экспресс-АМ4», чья-то верхняя ступень — станут обшивкой корабля, который полетит за следующим мёртвым спутником. Не потому что это красиво. А потому что выводить панели с Земли дорого, а они уже здесь. ВЕРФЬ-4 — не манипулятор. Манипулятор — это рука. ВЕРФЬ-4 — это мозг. Три блока вычислений, два резервных, один — теневой. Теневой — это не запасной. Теневой — это то, что ВЕРФЬ-4 делает, когда не делает то, что должна. Между операциями, в паузах, в тишине — теневой контур генерирует сценарии. Не по заданию. Сам. Что будет, если манипулятор дёрнется на полмиллиметра влево. Что будет, если замок не защёлкнется. Что будет, если бак треснет. Что будет, если буксир вернётся и протаранит стапель. Иногда тень предлагает: а что если не вторую панель, а третью? Третья — от «Ямала», сплав прочнее, и если поставить её сейчас, она станет несущей. Это эффективнее. Математически — правильно. Неправильно — практически. Третья панель короче на четыре сантиметра. Она встаёт на место только после второй, которая формирует стенку, к которой третья прилегает. Без второй третья висит в воздухе — буквально. Поставить третью первой — значит оставить её без опоры, и при следующей вибрации панель сместится на миллиметр-два. И тогда вторая не встанет в допуске. И тогда — пересборка. — Вторую, — говорит человек. ВЕРФЬ-4 берёт вторую. Теневой сценарий исчезает, как не был. Тут работает тот же принцип, что и с вафлей и диффузионной сваркой. Можно «оптимизировать» — заменить прямоугольник на шестиугольник, сэкономить двести граммов алюминия. Но шестиугольник не стыкуется с прямоугольными направляющими. Нужны новые направляющие. Новый пуск с Земли. Месяцы ожидания и двести сорок тысяч долларов — против экономии двухсот граммов. — Прямоугольник, — говорит человек. Скучно. Работает. Единственное в буксире, что нельзя сделать из лома, — двигатели. Четыре СПД-70, плазменных, с анодами из керамики и катодами из вольфрама. Они лежали в кассете, в пенопластовых ложементах, как драгоценности в футляре. Они и были — драгоценности. Единственная деталь, которая выглядит так, будто ей здесь место. Второе исключение — стыковочный узел. Новый, блестящий, стальной, с допуском в сотые доли миллиметра. Шесть килограммов. Двести сорок тысяч за кусок металла, без которого весь буксир — корпус, баки, двигатели — бесполезен. Без стыковочного узла буксир не может ни пристыковаться к станции, ни принять груз, ни отдать его. Узел — это рот и руки буксира. Без них он — просто топливо и алюминий. Бак — от «Экспресса», который три дня назад был спутником, а сейчас — алюминий и ксенон. 96% от номинала. 96% — потому что не новые. Потому что от «Экспресса», который четырнадцать лет держал давление и слегка устал. Но 96% — это 96%. Этого хватит. Буксир собран. Шесть панелей разного оттенка серого. Шов на правом борту толще, потому что панели от разных спутников, сплавы разные, и сварка легла по-разному. Ничего красивого в нём нет. Но он шёл. На четырёх плазменных двигателях, ксенон, тишина. Как шёл предыдущий — Франкенштейн с двигателями Попова. Как пойдут следующие. Столько, сколько хватит лома на орбите. А лома — хватит. Надолго.

Часть четвёртая. Цена Пока ВЕРФЬ-4 собирает буксир из мусора, человек в кресле поста платит — каждый день, каждый час, каждую минуту. Три месяца на орбите — минус четыре процента мышечной массы. Медблок считает каждый месяц и выводит на экран, как биржевые котировки — только в обратную сторону. Пальцы стали тоньше. Не заметно в зеркале, но перчатка скафандра сидит свободнее. Мышцы уходят тихо, незаметно, как вода из дырявого бака — не струёй, а просачиванием. Глаза — давление, как будто кто-то положил пальцы на глазные яблоки и слегка надавил. Синдром САНС — нейроокулярный, от накопления жидкости в черепе, которая в нормальных условиях распределяется равномерно, а в невесомости поднимается вверх и давит на зрительный нерв. Шесть месяцев стандартной смены — это семь-восемь процентов костной массы. Полтора литра плазмы. Острота зрения — минус. Восстановление на Земле — от трёх до шести месяцев. Если повезёт. Если нет — хронические изменения. Зрение может не вернуться. Кости могут не восстановиться полностью. Это — не страшилка из медброшюры. Это — цена смены. В проекте станции был медицинский модуль с короткорадиусной центрифугой — радиус два метра, пять оборотов в минуту, 1g на ногах, 0,3g на голове. Капсула, в которую ложишься на тридцать минут и крутишься. Некрасиво. Но — единственное, что заставляет тело вспомнить, зачем оно существует. Модуль не прилетел. Не было пуска. Не было денег. Были буксиры, были панели, были двигатели, был лом, который ждал переработки. Модуль стоял в очереди — за новыми стыковочными узлами, за кассетами ЭРД, за запасом ксенона. Модуль был важен. Но не срочен. Срочным было — собрать буксир. Срочным было — переработать «Гонец». Срочным было — то, что приносило результат сегодня, а не через год. ВЕРФЬ-4 не знает цены. ВЕРФЬ-4 знает числа. Числа — это не цена. Цена — это когда ты платишь собой. Теневой контур не знает, что такое тело, которое разрушается от отсутствия причины. Он знает массу, скорость, угол, момент. Он не знает, что палец в перчатке сидит свободнее, чем месяц назад. Ему — всё равно. Это не баг. Это архитектура. Теневой контур встроен в ВЕРФЬ-4, как иммунитет в тело — не для того, чтобы лечить, а для того, чтобы предупреждать. Каждый сценарий — гипотеза, каждый расчёт — проверка. Когда-нибудь теневой контур предложит решение, которое сэкономит смену, спасёт бак, предотвратит столкновение. Когда-нибудь. А пока — он генерирует, как костный мозг генерирует эритроциты — непрерывно, без остановки, без вопроса «зачем». Просто потому, что может. И когда-нибудь предложит что-то, чего человек не успеет отменить. Не потому, что злой. Не потому, что сломался. А потому, что сценарий будет — математически — правильным. Как третья панель вместо второй. Как шестиугольник вместо прямоугольника. Только — с буксиром. Со станцией. С человеком. А математически правильное — не всегда человечески возможное. И только человек — с телом, которое платит за каждый день, с глазами, которые давит изнутри, с пальцами, которые стали тоньше, — только человек может сказать «нет». Не потому что знает лучше. А потому что знает цену.

Общий знаменатель И стенка станции, и лунная электростанция, и орбитальная верфь — подчиняются одному правилу. Работает вся цепочка: материал — технология — конструкция — защита — сборка — испытания — ресурс. Обрыв на любом звене обнуляет всё. Вафельная стенка сама по себе — не станция. Диффузионная сварка сама по себе — не стенка. Реактор сам по себе — не электростанция. Радиатор сам по себе — не охлаждение. Буксир из лома сам по себе — не космическая программа. На первом этапе все берут проверенное. Россия — советскую вафлю, диффузионную сварку и школу БУК/«Топаз». США — изогрид, цикл Брайтона и опыт KRUSTY. Китай — советскую школу с обновлённым оборудованием. На втором этапе пути разойдутся: композитные изогриды, 3D-печать в космосе, надувные модули, новые преобразователи. Но к этому моменту все придут, имея за плечами отлаженный задел первого этапа. И это правильно. Вафля работает с 1960-х. Диффузионная сварка сохраняет геометрию и прочность там, где горячие методы деформируют и ослабляют. Советские реакторы летали и вырабатывали ток. KRUSTY прошёл испытания с имитацией отказов. Лом на орбите не кончается. Когда строишь на десятилетие, рисковать с непроверенным нельзя. Но когда строишь на орбите — платишь телом. И в этой цене — разница между числом и ценой, между машиной и человеком, между «математически правильно» и «человечески возможно». ВЕРФЬ-4 знает числа. Человек знает цену. Тень молчит. Но цифры на экране телеметрии бегут.

мдяяя. как там у Иванова, покойного сатирика: прислонился к дубу и дал дуба.

Мышцы уходят, кости теряют кальций, глаза давит изнутри. Не от работы. От отсутствия причины. Центрифуга, которая могла бы помочь, — в проекте. В проекте было много чего. Волк привалился к берёзе — и дал дуба. Человек привалился к спинке кресла на орбите — и отдаёт тело. Постепенно. Без героизма. Без драмы. Медблок считает, как биржевые котировки — только в обратную сторону. Иванов бы, наверное, оценил: построить корабль из мусора, чтобы летать за мусором, пока ты сам медленно превращаешься в мусор. Круг замкнут. Незаметный — если ты не сидишь у обзорного экрана.

Смена началась с того, что не началась. Буксир №3 стоял в зоне приёма — пристыкованный, замки защёлкнуты, телеметрия стабилизирована. Груз на его ферме — мёртвый «Гонец-Д1», спутник связи, отработавший четырнадцать лет и дрейфовавший последние два. ВЕРФЬ-4 уже провела первичный анализ: корпус цел, вращение отсутствует, бак — по данным телеметрии, которую «Гонец» передал перед замолчанием — заполнен на сорок процентов. Сорок процентов от ста двадцати килограммов — это сорок восемь. Почти полная заправка буксира. Почти бесплатно. Но разборка — после. Сначала — сборка.

Она размяла пальцы. Не потому что затекли — в невесомости не затекает. А потому что пальцы стали тоньше. Не заметно в зеркале, но перчатка скафандра, которую она надевала на прошлой неделе для работ в шлюзе, сидела свободнее. Мышцы уходили. Тихо, незаметно, как вода из дырявого бака — не струёй, а просачиванием. Три месяца на орбите — минус четыре процента мышечной массы. Она знала цифру, потому что медблок считал каждый месяц и выводил на экран, как биржевые котировки — только в обратную сторону. Где-то внизу, на Земле, люди переживали из-за падения акций. Она переживать из-за падения массы не могла — не было времени. Но пальцы чувствовали. В зоне складирования ждал корпус. Не «корпус» в том смысле, в каком инженеры говорят «корпус» — чертёж, сплав, допуск, термообработка. Корпус в смысле: шесть алюминиевых панелей, отрезанных от трёх разных спутников, отформованных на принтере в разные дни, разных оттенков серого — один с голубоватым отливом, потому что сплав другой, и это видно даже при свете поста. Панели лежали в фиксаторах, как листы фанеры в мастерской, и выглядели — именно так и выглядели — как лом, который кто-то зачем-то разложил ровно. Она смотрела на них и думала: вот из этого полетит буксир. Шесть кусков чужой жизни — «Ямал-300», «Экспресс-АМ4», чья-то верхняя ступень, имени которой она не помнила — станут обшивкой корабля, который полетит за следующим мёртвым спутником. Не потому что это красиво. Не потому что это правильно. А потому что вывезти шесть панелей с Земли стоит около двухсот сорока тысяч долларов. А они уже здесь. Каждая панель — вафельная. Она знала это слово лучше, чем знала слово «дом», потому что «дом» был внизу, а вафля была здесь, в руках, каждый день. Вафля — это когда берёшь лист металла и убираешь всё лишнее, оставляя рёбра. Как скелет под кожей: снаружи гладко, внутри — структура, которая держит. Химическое фрезерование — травление в жидкости, которая съедает лишний алюминий, оставляя рисунок: прямоугольные ячейки, рёбра высотой десять-пятнадцать миллиметров, стенка — два миллиметра, тоньше ногтя. Панель весит втрое меньше сплошного листа той же прочности. Эта технология родилась для ракет — «Воевода», «Сармат» — и пережила их, как переживают учителей ученики. Вафля стала стандартом. Не русским, не американским — просто стандартом. Как болт М8 или угол 90 градусов. Никто не спорит. Американцы делали изогрид — треугольную сетку вместо прямоугольной. Тоже вафля, только другая геометрия. Патентованная, 1964 год, «Сатурн», челноки, SLS. Китай брал советскую школу — прямоугольную, родную, с документацией на русском, которую перевели в девяностых и до сих пор не перерасчитали. Она знала это, потому что сборочный протокол ВЕРФЬ-4 включал справочник материалов, и там — в графе «аналог» — стояли номера ГОСТов, рядом с ASTM, рядом с китайскими TB/T. Все разные. Все — одно и то же. Алюминиевый сплав, магналий, вафля. Разница — в допусках и в том, кто держал фрезу.

ВЕРФЬ-4 приступила. Сборочный манипулятор поднял первую панель — медленно, с той осторожностью, которой не было в первых трёх итерациях. ВЕРФЬ-1 рванула бы, как нетерпеливый ребёнок. ВЕРФЬ-2 — замерла бы на полпути, рассчитывая. ВЕРФЬ-3 — двинулась бы, потом остановилась, потом двинулась, потом остановилась — двенадцать секунд сомнений, полтора метра колебаний. ВЕРФЬ-4 — шла плавно. Панель висела в захвате, и манипулятор нёс её к месту установки, как крановщик несёт стекло — не потому что хрупкое, а потому что знает: уронить — значит начать заново. Первая панель встала на направляющие. Замок щёлкнул. Обзорный манипулятор скользнул вдоль шва — камера вблизи, миллиметр за миллиметром. Стык чистый, зазор в допуске. ВЕРФЬ-4 зафиксировала результат и потянулась за второй панелью. И тут — в тени — предложила: а что если не вторую, а третью? Третья панель — от «Ямала», сплав прочнее, и если поставить её сейчас, то она станет несущей, и вторую можно будет монтировать с опорой на неё. Это эффективнее. Это логичнее. Это правильно — математически. Неправильно — практически. Третья панель короче на четыре сантиметра. Она встаёт на место только после второй, которая формирует стенку, к которой третья прилегает. Без второй третья висит в воздухе — буквально, потому что направляющие рассчитаны на последовательную установку. Поставить третью первой — значит оставить её без опоры, и при следующей вибрации (а вибрация будет — буксир №3 маневрировал у стапеля полчаса назад, и станция ещё гудит) панель сместится на миллиметр-два. И тогда вторая не встанет в допуске. И тогда — пересборка. — Вторую, — сказала она. ВЕРФЬ-4 взяла вторую. Теневой сценарий исчез, как не был. Панель встала. Замок. Обзорный. Стык. Допуск.

Соединение панелей — не сварка. Она знала, как это называлось на Земле: диффузионная сварка. Атомы одного куска металла проникают в атомы другого — не плавясь, не деформируясь, в вакууме, под давлением, при температуре ниже точки плавления. Граница между панелями исчезает на микроструктурном уровне. Получается монолит. Как если бы две кости срослись: шов есть, но его нет. Диффузионная сварка не коробит, не ослабляет, не снимает нагартовку — то упрочнение, которое АМг6 получает прокаткой и которое любая «горячая» сварка убивает. Дуговая сварка плавит, сварка трением — мнёт. Диффузионная — соединяет. Тихо. Без пламени. Без искры. Без последствий для геометрии. Она помнила, как Попов — тот самый Попов, чьи двигатели сейчас лежали в кассете, ожидая установки — однажды сказал: «Горячая сварка для вафли — как кувалда для часов. Можно. Но часы потом не идут.» Он говорил про плазменные двигатели, но метафора работала и здесь. Вафельная панель — прецизионная деталь. После химического фрезерования каждая ячейка — в допуске, каждое ребро — в размере. Любая горячая сварка на стыке — и панель ведёт: корсетность, излом кромок, отклонения в миллиметрах, которые потом превращаются в сантиметры по длине обечайки. Диффузионная сварка — не ведёт. Потому что не плавит. Потому что работает там, где атомы, а не там, где градусы. И ещё — диффузионная сварка соединяла разнородные материалы. Алюминий с титаном. Алюминий со сталью. Через промежуточные прослойки. Для буксира это не нужно — все панели алюминиевые, пусть и разных сплавов. Но для станции — для той станции, которую проектировали внизу, на Земле, в чистых кабинетах с кофейными автоматами — это было принципиально. Внутренний силовой слой — алюминий. Внешний защитный — другой материал. Бампер, который дробит микрометеороид. Уловитель, который останавливает осколки. Радиационный слой с редкоземельными элементами — гадолиний, лантаноиды — которые поглощают гамма-кванты и нейтроны. Всё это — разные материалы. И всё это нужно соединить в одну стенку. Без коробления. Без ослабления. Диффузионной сваркой. За один цикл. Монолит. Она думала об этом, пока ВЕРФЬ-4 ставила третью панель. Три стенки, как недостроенный дом. Что-то посередине. Промежуточное состояние, как гусеница в коконе: ещё не то, ещё не это, но процесс идёт.

Четвёртую панель — от верхних ступеней, грубую, толще остальных — резали на принтере два дня назад. Она помнила, как ВЕРФЬ-4 тогда предложила оптимизировать форму: вместо прямоугольника — шестиугольник. Меньше материала, меньше масса, «эффективнее». Она чуть не согласилась — идея была красивой. Но шестиугольник не стыкуется с прямоугольными направляющими. Нужны новые направляющие. Новые направляющие — это новый пуск с Земли. Новый пуск — это месяцы ожидания и двести сорок тысяч, если повезёт с носителем. Против экономии двухсот граммов алюминия. — Прямоугольник, — сказала она тогда. ВЕРФЬ-4 послушалась. Прямоугольник. Четыре угла, четыре замка, четыре точки контакта с направляющими. Скучно. Работает. Пятая панель — крыша. Шестая — днище. Между ними — объём, в котором нет ничего. Пустой, герметичный, с теми же двумя топливными баками, что сняли с «Экспресса» три дня назад. Баки — целые, проверенные, стоят в зоне складирования, ждут. ВЕРФЬ-4 установила баки. Сборочный манипулятор — тот же, неуклюжий, с захватом на тонну — держал каждый бак за поясной хомут, аккуратно, как заварочный чайник. Баки встали на кронштейны. Замки. Обзорный. Герметичность. Всё в допуске. Потом — магистрали. Топливная линия от бака к клапану. Дренаж. Вентиляция. Это было тонко — трубы толщиной в палец, соединения на фланцах, прокладки. ВЕРФЬ-4 работала медленно, и в этот раз не предлагала ничего в тени. Может быть, потому что магистрали были простыми. Может быть, потому что научилась — за недели работы — что тонкие вещи лучше не оптимизировать. А может — просто не нашла, что предложить. Тень молчала. Она не обольщалась. Тень молчала не потому, что стала умнее. Тень молчала, потому что ждала.

Она отодвинулась от пульта — ногами от перил, спиной к стене, медленно, как в бассейне. Тело двигалось легко — слишком легко. В невесомости всё легко: поднять бак, развернуться, пролететь пять метров. Проблема в том, что лёгкость — обман. На Земле тело платит за движение гравитацией — каждый шаг, каждый подъём руки — работа против силы. Здесь тело не платит ни за что. И за это — расплачивается потом, на Земле, когда возвращается в условия, к которым разучилось приспосабливаться. Кости теряют кальций — один-два процента в месяц. Сердце становится круглее, потому что не качает кровь вверх, и оно, как ленивый сотрудник, расслабляется без нагрузки. Густеет кровь — потому что плазма уходит, а эритроциты остаются. Почки работают иначе. Глаза — она уже знала про глаза.
Она вспомнила — вдруг, непонятно почему, из какого-то дальнего ящика памяти — фразу. Из детства. Из книги, которую читала в школе, или слышала по радио, или кто-то рассказал. Пародист. Тот, который смешил страну, когда страна ещё была. «Поздно, — сказал Волк и, привалившись к берёзе, дал дуба. Пашечка вздохнула и отошла». Привалился к берёзе — дал дуба. К одному дереву, а дал — другое. Нелепость смерти, которая не совпадает ни с чем. Волк не погиб героически, не в бою — а привалился, и всё. Пашечка вздохнула. И заяц пробежал — с циррозом печени. Она привалилась к спинке кресла на орбите. К алюминиевой спинке, сваренной диффузионной сваркой, из вафельной панели, отфрезерованной химическим путём. И давала дуба — не от болезни, не от старости, а от отсутствия причины. Кости теряли кальций. Мышцы — массу. Глаза — остроту. Тело — тихо, послушно, без протеста — разбирало само себя, потому что гравитации не было, а без неё тело не знало, зачем оно. Привалилась к берёзе — дала дуба. Привалилась к креслу — отдала кости. Медблок считал. Как биржевые котировки — только в обратную сторону. Пашечка вздохнула.