Больная какая-то

— Я на дежурстве, не могу приехать помочь. Юрке позвони, — сказала Настя.

— Он занят, — буркнул отец. — Ты приезжай.

— Занят?! — Настя буквально взорвалась. — Чем?! Чем он занят? Балду гоняет, лёжа на диване? А у меня дежурство. Всё, больного привезли, не могу больше разговаривать.

Настя прервала разговор, а отец, положив молчащий телефон в карман, выругался:

— Тьфу, вертихвостка! Вырастил на свою голову. Всё время у неё важные дела находятся, нет бы отцу помочь, всё самому приходится разгребать!

А Насте некогда было ругаться, она побежала готовиться к срочной операции. Пока она мыла руки и переодевалась, у неё в голове сами собой всплывали картины детства…

Настя родилась у отца с матерью вторым ребёнком. Сначала был Юрий. И его они очень любили. Ещё бы! Первый ребёнок, первый внук для дедушек и бабушек. Баловали Юру все, кому не лень. Толстый семейный альбом лопался от фотографий Юрочки, на которых взрослые ему протягивали игрушки, кормили с ложечки, держали на коленях.

Настя родилась в другой период. Вскоре после её рождения от серьёзной болезни умер один из дедушек — отец мамы Насти. У папиных родителей произошло другое горе: парализовало отца.

Так раннее детство Насти вышло совсем другим. Её не баловали, не протягивали ей игрушек, не держали на коленях, не фотографировали. Просто высыпали мешок со старыми игрушками Юры в угол кроватки, и она перебирала их, сосредоточенно морща лобик и рассматривая их своими умными глазками.

А сама Настя родилась «проблемная». Через четыре года после рождения ей была сделана плановая операция. До этого её здоровью ещё нельзя было помочь и нужно было подождать — так сказали врачи. С Настей родители «мучились», её стеснялись и с нетерпением ждали, когда же, наконец, врачи всё исправят и им станет легче.

Настя слышала это — и, ещё не до конца понимая, переживала. По-детски она чувствовала, что приносит родителям проблемы и от этого старалась лишний раз не тревожить их. Не плакать, не жаловаться.

Операции провели, всё прошло нормально, Настя стала «обычным» ребёнком, ничем не примечательным. Родители «выдохнули».

Настя росла ответственной, самостоятельной девочкой, чего нельзя было сказать про Юру. Он так и остался баловнем.

Отец, которого звали Владимир, в сыне души не чаял. Он гулял с ним, разговаривал, учил мастерить поделки. Настю в их компанию не брали. Отец считал, что с дочерью должна заниматься мать, а с сыном отец и в упор не замечал её. Мать ею тоже не занималась. Она вообще была холодной женщиной, не эмоциональной. Не обнимет, не приласкает, не похвалит.

Настя научилась обходиться сама. Без ласки, объятий, жить в своём внутреннем мире. Где выстроена логика и порядок. Наружу — никаких эмоций, всё внутри. Почему? Да бесполезно это было! Всё равно никто не услышит.

Становясь старше, Настя приходила к выводу, что замечать её присутствие в семье начинают лишь тогда, когда она становится полезной. Вскоре на этом фронте девочка достигла потрясающих «успехов», одновременно превратившись в «подай-принеси». Несмотря на малый возраст, добрая половина взрослой работы по дому была на ней. Приходя из школы, девочка пылесосила, протирала пыль, мыла полы, закладывала стирку и гладила бельё.

Юра, чтобы не мешать сестре пылесосить, лишь благосклонно поднимал ноги, сидя на диване и смотря телевизор. Родители на работе, допоздна. Настя помогает.

Так продолжалось вплоть до того момента, пока мама Насти и Юры не умерла от внезапной болезни. Вот тут и пригодилось девочке её умение вести хозяйство, которое она освоила мастерски чуть ли не с семи лет. Теперь маленькая хозяйка полностью заботилась о двух мужчинах в своей семье, не имея ни минуты свободного времени.

Отец всё так же её в упор не замечал, обожал своего Юрочку. Который, к слову, учился из рук вон плохо, в отличие от Насти. После школы отправился в армию. А потом, вернувшись, ещё думал думу два года, нигде не учась и не работая. Настя тогда уже поступила в мединститут и на время учёбы переехала в общежитие.

— Настька, выпендрёжница, — ворчал Владимир, ставя на плиту сковороду, чтобы пожарить яичницу. — Институт ей какой-то понадобился! Теперь дома бардак без неё, яичница и пельмени надоели, хуже горькой редьки!

— Пап! — послышался из комнаты голос Юры. — Свари пельмешек.

— Сам свари, — проворчал Владимир, убавляя газ под сковородой, которая шкворчала так, что летело во все стороны.

— А их нету… — разочарованно протянул Юра, оглядывая пустую морозилку.

— Завтра куплю. Иди пока яичницу пожарь, — буркнул Владимир, перекладывая свой ужин на тарелку и уходя к себе в комнату.

Настя училась долго, и мужчинам пришлось-таки привыкать самим. Научились они убирать, готовить и стирать. Оказалось, что это не так уж и сложно, просто хлопотно и времени много занимает.

Юра продолжал искать себя. В какой-то момент он возомнил себя великим журналистом. Окончил (на деньги отца) какие-то курсы и стал «пописывать». Его тексты были неплохими, кое-где пригождались, и слабый ручеёк дохода, наконец, потёк к тридцатипятилетнему «парню», который был до сих пор гораздо инфантильнее сестры. Настя уже тогда окончила своё обучение и начала работать хирургом. Жила она отдельно — снимала квартиру.

Владимир осчастливил сына квартирой сам. Он отдал ему жильё своей матери, свою наследную квартиру.

— Мальчик должен иметь своё жильё, — проговорил Владимир. — Чтобы было, куда привести невесту.

«Мальчиком» он до сих пор восхищался. Его журналистские потуги считал гениальными, верил в сына и поддерживал. Юра раздувался от важности ещё больше и мнил себя гением. Работать над собой и своими текстами не хотел, считал, что и так всё прекрасно. Потому не рос профессионально, а только ждал, что его гениальность, наконец, заметит кто-то значительный и предложит ему «работу мечты». Не заработав никаких лавров, Юра уже «почивал» на них мысленно.

Шло время. Бабушек с дедушками уже давно не стало. В их маленькой семье все жили раздельно и у всех были свои трудности. Справлялись с ними в основном за счёт Насти. Происходило это так. Юрий звонил «бате», как он его называл, и озвучивал проблему. Батя её решал: звонил Насте. Так, мол, и так. Нужно денег, лекарств, продуктов, Луну с неба.

Настя переводила деньги, приезжала, помогала, не догадываясь о том, что зачастую уходит всё это брату.

Отец с возрастом стал сдавать, часто болеть. Продолжал работать, но получал мало, переходить в другое место не решался, боялся трудностей. Да и незачем было! Настя поможет.

— Не зря же я её растил, — часто повторял Владимир, считая, что отдал все силы на то, чтобы вырастить и хорошо воспитать дочь. Заботился, старался.

Но Настя помнила другое.

В возрасте десяти лет, когда ещё только умерла мама, с ней случилась страшная история. Она заболела. Симптомы были серьёзными, подозревали лейкоз. Настю срочно госпитализировали.

Целый месяц несчастный ребёнок лежал в больнице один. Было обследовано буквально всё. Страшный диагноз не подтвердился, но искали причину симптомов. Проверяли всё. Процедуры были болезненные и подчас довольно страшные для ребёнка.

Но Настя держалась. Как всегда. Не плакала и не жаловалась. Через месяц, проверив все, что только можно, Настю бледную, с синяками под глазами, выписали и сказали, что «это возрастное» и должно пройти.

Прошло.

Только потом, много позднее, Настя, учась на врача, осознала весь ужас того, что происходило в тот период её жизни. И что теперь, в нынешних реалиях, половину из тех исследований делают совсем не так, как делали ей двадцать лет назад, а бережно, часто под наркозом, чтобы не травмировать ребёнка.

— Боже, — бормотала Настя, прикрывая глаза рукой и читая протокол исследования. — «Пункцию костного мозга из области грудины детям брать запрещено из-за риска тампонады сердца. Пункцию берут из подвздошной кости, под общим наркозом. Процедура болезненная, обезболивание проводится в два этапа: кожа, потом надкостница»… А мне брали из грудины и без наркоза! Оказывается, это было так опасно…

Настя почувствовала, как по спине пополз холод. Она в деталях помнила эту процедуру. Как лежала на операционном столе, как врач втыкала в неё огромный шприц, как ощущалось давление на грудь и противный скрип, который она не забудет никогда…

Настя тогда не плакала. Терпела. Сейчас она, имея доступ к информации, выяснила, что в советское время считалось, что раз ребёнок маленький, он всё равно ничего не запомнит. И если терпит, значит наркоза не надо. Она много узнала на эту тему. И ужасалась тому, что так было заведено. Это были реалии того времени. Пункцию ей взяли, судя по всему, мастерски — прошла она без последствий, но само осознание всего этого привело Настю в ужас.

Тогда, после возвращения из больницы, дома с ней никто это не обсуждал, они вообще об этом не говорили. Будто и не было того месяца ужаса. Никто не праздновал её возвращение и снятие страшного диагноза. Матери, которая её и так никогда не обнимала, уже не было. Отцу вообще было всё равно, брату тем более. Хотя об этих всех исследованиях отец знал! Его согласие на серьёзные процедуры должны были спрашивать. Теперь, будучи врачом, Настя это понимала.

Когда её выписали домой, она просто молча снова вернулась к своим обязанностям. В школу вернулась. Её не берегли, не сдували пылинки, не делали поблажек и скидок на её состояние. Для Владимира просто решилась «сложная проблема» и Настя снова могла жить, как раньше.

Правда, её стали считать «слабой», «хиленькой». Юра насмешливо называл её «дохлой» и сопровождал свои слова подзатыльниками и тычками. Он любил стукнуть Настю просто так, ни за что, проходя мимо. Не со зла, а от скуки и безнаказанности. Отец в их ссорах не разбирался, кто прав, кто виноват. Советовал Насте просто «не лезть» к брату.

И Настя плакала потом одна, уткнувшись в подушку или в раскрытый шкаф с одеждой, удивляясь, почему мир так несправедлив, и брат не провалится прямо сию же минуту сквозь землю от того, что обидел её ни за что.

Так что Настя снова получала свои пятёрки, убиралась и готовила. Всё пыталась быть нужной, ведь для любого ребёнка это жизненно важно. А её госпитализации отец стеснялся, велел причину никому не говорить, ни соседям, ни знакомым, ни одноклассникам. Ему было стыдно, что дочь «больная какая-то». Не то что сын — молодец.

Медицину Настя полюбила с тех самых пор, когда лежала в том научно-исследовательском институте. Она за месяц выучила названия всех его отделений. Ведь медсёстры, взяв Настю за руку, часто водили девочку по его длинным коридорам, выдергивая, словно гриб, из палаты. Настя шла быстрым шагом, едва поспевая за медсестрой, и читала таблички на стеклянных дверях. Её никогда не предупреждали, что ведут на сложную, болезненную манипуляцию. Не пытались найти подход, утешить. Просто говорили: «терпи» и всё. Пункция, биопсия. Просто отвернись и не смотри, пока тебе держат руки, чтобы ты не дёрнулась, и режут твоё тело. Это же так просто!

Выписавшись, Настя стала мечтать стать хорошим врачом. Детским хирургом. И бережно относиться к своим маленьким пациентам, не считая их чем-то вроде куска свинины на базаре, в который безжалостно тычут пальцем, чтобы проверить свежесть. Или равнодушно говорят отвернись, когда режут.

Настя стала таким врачом и очень любила свою профессию. А отцу с братом помогать перестала резко. В один момент. Просто, как отрезало. Отец в очередной раз позвонил ей на работу во время дежурства, попросил приехать и помочь. Какой-то пустяк, который взрослый мужчина наверняка смог бы решить сам. А Настя посоветовала ему обратиться к Юре, потому что приехать «прямо сейчас» не могла никак. Отец сообщил, что Юра занят и его трогать нельзя. Внезапно Настю буквально затопила волна возмущения, и они поругались.

— Завтра же сменю номер, — проговорила она. — Они ведь даже не знают, где я живу, в какой больнице работаю. Не удосужились узнать. Поэтому они меня не достанут… Два небитых, которых всю жизнь вёз один битый. Но всем было всё равно.

Владимир был очень оскорблён таким неблагодарным отношением дочери к тому, кто столько лет растил её и заботился. И проклинал Настю, на чём свет стоит. Ему поддакивал Юра, гениальный, подающий надежды молодой журналист, писатель, которому почему-то не везёт в жизни. Квартиру свою, как и предполагала Настя, Владимир отписал сыну. Уже заранее они оформили все документы, «чтобы Настька не перехватила», как заявил Владимир.

А «Настьке» и не нужно было. Она всего добилась сама, впрочем, как и всегда, как привыкла с самого детства.

***

Рассказ посвящён тем людям, которые, как и Настя, прошли через страшные болезненные процедуры и выстояли. Которым лечили зубы без анестезии и говорили, потерпи, ты врёшь, не так уж и больно. Которым наживую вскрывали гнойники. Которым накладывали швы и орудовали скальпелем перед самым носом без седации, не разрешали «ныть», да ещё и прикрикивали. Которых делали удобными для врачей, для общества. У которых не было за спиной поддержки семьи, и некому было сказать: «я понимаю, как тебе было страшно и плохо». Которых не обняли.