Наташа

О, если бы вы знали, какая это мука — сознавать себя подлецом, не будучи им в сущности, и носить в себе эту каторгу всю оставшуюся, никому не нужную жизнь!
Я пишу это теперь, на склоне моих безрадостных дней, в нашей сонной, провинциальной глуши. Я прожил здесь всю жизнь, до седых волос, в этом самом городе, по улицам которого когда-то ходила она. Наташа.
Она была из тех чистых, тихих душ, какие рождаются точно по недоразумению в нашем грубом, овеществленном мире. Вся её жизнь была как по линейке расчерчена: тихий родительский дом, школа, затем институт. И была у неё юношеская, невинная привязанность — соседский мальчишка Витя. Они дружили, они дышали в один такт. Но в конце восьмидесятых Витю забрали в армию. Страна тогда уже трещала по швам, а когда он отслужил, наступили лихие девяностые. Витя не вернулся — это было бы слишком просто для трагедии. Он просто затерялся в сытом, огромном, шумящем мегаполисе, прельстившись первыми кооперативами, быстрыми деньгами и неоновыми вывесками. Он забыл свою тихую Наташу.
И Наташа замкнулась. О, как страшно замыкаются эти чистые существа! Она ушла в себя, точно в монастырь. К двадцати пяти годам она, со всей своей нерастраченной святостью и целомудрием, оставалась чиста, как ангел, — девственница и телом, и помыслами. Она пошла работать в нашу местную школу, преподавать химию. Символично, не правда ли? Пыталась сопрягать чуждые элементы в пробирках, когда её собственная жизнь распадалась на атомы от одиночества в этой новой, чужой и холодной рыночной реальности. Дом — школа, школа — дом. Время не шло, оно летело, безжалостно сжирая её молодость.
В двадцать пять лет она вдруг очнулась. Знаете, это минутное, паническое озарение, когда женщина понимает: «Пора. Пора выходить замуж». Но в те смутные годы людям было не до чужого одиночества — каждый выживал как мог. И тут, точно коршун на угасающий огонек, явился Игорь Андреевич. Он был старше её на двенадцать лет, угрюмый, плоский человек, их сосед по дачному участку, сумевший как-то пристроиться в новой жизни. Родители Наташи, уставшие дрожать за её будущее в этой нестабильной стране, благословляли этот союз с какой-то истовой, обывательской радостью. Наташа не любила его. Господи, да она цепенела от одной мысли о его прикосновении! Но покорилась. Свадьба была назначена.
И вот за два дня до этого страшного торжества — о, этот роковой день! — я шел по нашей полупустой улице мимо обшарпанных хрущевок и кричащих коммерческих киосков. Был душный, предгрозовой вечер. И вдруг я увидел её. Она шла мне навстречу, бледная, с опущенными глазами, в которых читался такой немой приговор самой себе, что сердце мое перевернулось. Я прошел мимо, но какая-то высшая, безумная сила заставила меня обернуться. Я догнал её.
Мы заговорили. Это было чудо, мгновенное, лихорадочное узнавание двух одиночеств! Мы гуляли до самой ночи по кривым переулкам, мимо редких тусклых фонарей. Я говорил без умолку, я выворачивал перед ней душу, рассказывал истории из своей жизни — смешные, нелепые, горькие. И я видел, как её бледные щеки заливает румянец, как оживают её глаза. Она была счастлива! В каком-то исступлении я поцеловал её — и в этот поцелуй, клянусь, ушла вся моя мелкая душонка. И тогда, плача, она призналась мне, что через сорок восемь часов её отдадут Игорю Андреевичу.
На следующий день мы встретились снова, уже как заговорщики, как безумцы. «Уедем! — закричал я ей, хватая её за руки. — Бросим всё! Во Владивосток, на самый край света, к океану, где всё заново, подальше от этого кошмара!» И она, эта робкая, тихая учительница химии, посмотрела на меня с такой безграничной верой, на какую способна только любящая женщина, и тихо ответила: «Я поеду с тобой».
А назавтра был вокзал.
Я пришел раньше. Тяжелый зеленый пассажирский поезд до Владивостока уже стоял у перрона, разнося знакомый запах мазута, угля и дешёвого вокзального табака. И тут... тут во мне проснулась тварь дрожащая. Я встал у грязного, давно не мытого окна вокзального здания и посмотрел на перрон. Наташа стояла там. В стареньком пальто, со смешным потертым чемоданчиком, бледная, но решительная. Она ждала меня.
И вдруг меня парализовал подлый, липкий, рабский испуг. Мой разум, мой проклятый эгоистичный разум зашептал: «Что ты делаешь, безумец? Что ты можешь ей предложить в эти безумные, нищие годы? На какие шиши вы будете жить в чужом, бандитском, ледяном городе у океана, когда кругом разруха и безработица? Где? В каких трущобах, в какой общаге ты сгноишь это чистое создание? Ты ведь ничтожество, у тебя в кармане ни гроша!»
О, как подло мы умеем оправдывать трусость заботой о ближнем! Я смотрел на неё сквозь мутное стекло, как на распятие. Сердце мое разрывалось, я выл внутри себя, но ноги... ноги точно налились свинцом. Я не осмелился выйти к ней. Я смалодушничал. Я трусливо думал: «Она постоит, поймет, что я не пришел, поймет мою низость и вернется домой, к своему Игорю Андреевичу, к безопасной, понятной жизни, пускай и нелюбимой».
Проводник закричал, поторапливая редких пассажиров с клетчатыми сумками. Прогремел звонок. И тут я увидел, как Наташа, в каком-то отчаянном, слепом порыве, точно бросаясь в омут, шагнула на подножку железного вагона. Двери захлопнулись. Поезд дрогнул и медленно, с тяжелым металлическим грохотом, покатился прочь, увозя мою единственную любовь, мою спасенную и тут же преданную душу. Она поехала одна. В никуда, в полную неизвестность тех жестоких лет. Потому что верила мне до конца и не могла вернуться назад к обману.
Больше я не видел её никогда в жизни.
Наташа так и не вернулась в наш город. Родители её давно умерли, Игорь Андреевич спился в конце девяностых, а я... я остался здесь. Я похоронил себя в этой глуши. Каждый день я хожу мимо той школы, мимо старых дач, и каждая пылинка здесь напоминает мне о моем преступлении. Наказание мое — в моей памяти. Я прожил жизнь, зная, что в самый главный момент своего земного существования я оказался трусом, испугавшимся счастья. И поезд мой ушел, ушёл навсегда.