Душа фермы. Дояр поневоле

Юрка тогда был ещё в том прекрасном возрасте, когда печень работает на реактивном топливе, карьерные амбиции бьют ключом, а доза «принятого на грудь» измеряется не последствиями для здоровья, а литрами. Нежка была огромной коровой среднего возраста — с габаритами карьерного самосвала, незаурядным умом академика и шикарным выменем, которое под силой гравитации едва не пахало землю, но было до краёв заряжено парным нектаром. А я — чудаковатая молодая особа с двумя мелкими спиногрызами, которая вместо женских романов запоем читала исключительно трактаты по микробиологии. В деревню я сбежала из цивилизованной городской квартиры исключительно из благородного чувства голода, которым так славно баловали нас девяностые. Уж не знаю, в каких тайных научных фолиантах я вычитала про крупный рогатый скот, но в одно прекрасное утро я проснулась с железобетонной, как дефолт, мыслью: нам жизненно необходима КОРОВА.

Мой коренной городской муж, закалённый армейским абсурдом, спорить даже не подумал. Человек в погонах быстро понимает: если жена с безумным блеском в глазах требует скотину, проще подчиниться, пока она не решила завести слона. К тому же, вариантов прокормить семью у него всё равно не было — родное государство не показывало нам зарплату уже полгода, видимо, считая, что святой дух сытнее.
Но поскольку мой мозг был наглухо ушиблен наукой, покупать обычную деревенскую Зорьку мне казалось мещанством. Мы поехали за коровой… в Академию наук! Можете хихикать, но у нашей профессуры были свои секретные питомники, где вместо белых мышей выращивали лабораторных мега-животных для полевых экспериментов. Вот таким пушистым адронным коллайдером и была моя Нежка.

Спешу успокоить Гринпис: опыты над ней ставили исключительно гуманные. Над Нежкой не издевались — у неё просто интеллигентно брали кровь, пытаясь изобрести высокотехнологичную тест-систему для генетического определения молочности. Но так как СССР к тому моменту благополучно приказал долго жить, отечественная наука начала тихонько угасать, покрываясь пылью. Мне было до слёз обидно за державу, поэтому покупкой Нежки я решила совершить патриотический акт — забрать себе на память о былом советском величии его самый мясистый, мычащий и дающий молоко кусок.
В те былинные времена никаких «интернетов» и цивилизованных зоотакси еще не завезли. Логистика крупного рогатого скота выглядела как чистый адреналиновый аттракцион: животину загоняли с пригорка в кузов дышащего на ладан совхозного ЗИЛа. Схема была эпичной: выпученные от ужаса глаза коровы сияли над кабиной, словно прожекторы, а сама туша весело мотылялась от борта к борту, рискуя при каждом маневре приземлиться на вымя. Самые отчаянные коровы-десантницы умудрялись катапультироваться прямо на ходу, после чего их карьера резко меняла курс в сторону морозилки.

Поступить так с хрупким наследием советской генетики мы не могли. Взвесив все за и против, мы решили, что мартовский марш-бросок на двенадцать километров по колено в жиже — это прекрасная семейная прогулка. Главное — взять с собой соседа Юрку. В каком научном трактате я вычитала этот гениальный лайфхак, история умалчивает. Но, признаю, это была единственная трезвая мысль, посетившая мою ученую голову в тот день.

Нежка покорила нас с первого взгляда — в этих глазах читался интеллект как минимум кандидата наук. Мы мгновенно отсчитали рубли, но договорились забрать нашу приму через пару дней: дама только-только разрешилась бычком, и ей требовался декретный отпуск.

За эти пару дней погода устроила нам классическую мартовскую подлянку. Мягкий пушистый снежок превратился в эпическое месиво из грязи, льда и уныния. Мы с Юркой, вооружившись веревками и альпинистским задором, выдвинулись на штурм Академии наук. Для храбрости Юрка принял на грудь столько, что мог бы в одиночку вручную дотащить корову до дома.

Нежка вышла к нам навстречу с грацией балерины Большого театра. На лихом академическом дворе она выдала пару таких пируэтов, что сама Майя Плисецкая зарыдала бы от зависти. Глядя на эти скачки стоцентнеровой туши, мне тоже дико захотелось выпить для смелости. Но увы: Юрка уже уничтожил все стратегические запасы алкоголя в радиусе километра. Новорожденного теленка мы кое-как утрамбовали в сорок первый «Москвич» (зрелище не для слабонервных), и перед нами гостеприимно распахнулись врата дорожного ада.

Первые метры мы преодолели на одном дыхании. Точнее, дыхание перехватило сразу, как только корова сообразила, что мартовский лед — это не паркет НИИ. Нежка, обладая незаурядным умом, моментально приняла единственно верное стратегическое решение: она потащила нас строго посередине шоссе. Ну а чё, там асфальт чище и копыта не так разъезжаются.

Проезжающие мимо водители устроили нам оглушительную овацию клаксонами. Примерно на третьем километре этого увлекательного шоу мы с Юркой, намертво вцепившись в канаты, уже отчетливо ощущали себя монументальной скульптурной композицией. Я держала оборону, Юрка качался от принятого допинга, Нежка гордо вела нас в светлое будущее, а мимо проносилась охреневшая от такой картины жизнь.
Поскольку запасы жидкой отваги у Юрки временно иссякли, а выветривался алкоголь на мартовском сквозняке со скоростью звука, к финишу мы прибыли в звенящей, пугающей трезвости. Пять часов дорожного ралли позади, мы дома! Казалось бы, победа. Но впереди нас ждал финальный босс этой компьютерной игры: квест «запихни невпихуемое». Нам предстояло завести Нежку во двор, протиснуть по узкому коридору в крошечную времянку и как-то извлечь из неё молоко. И вот тут, прикинув масштабы бедствия, мы внезапно осознали: наша корова — это не просто КРС, это, блин, настоящий троянский конь, который вширь больше, чем наша недвижимость.

Поняв, что трезвым этот пространственно-временной парадокс не разрешить, Юрка оперативно раскупорил новую порцию «коктейля смелости». Произошло чудо. Поймав волну абсолютного бесстрашия, Юрец с грацией майского мотылька взлетел по узкому проходу, увлекая за собой Нежку. Они ворвались в микроскопическую времянку, где Юрка каким-то непостижимым законам физики образом развернул эту махину на 180 градусов головой к выходу и на всю деревню завел сирену: «Ведро! Тащите ведро, демоны!»

Уже на следующий день мы с рулеткой выяснили, что длина времянки до миллиметра равнялась длине коровы, а ширина тютелька в тютельку совпадала с её боками. Каким образом Юрец провернул там этот тетрис 80-го уровня и развернул центнеровую тушу в замкнутом пространстве — до сих пор остается величайшей тайной, над которой бьются лучшие умы Академии наук.

Но главное шоу было впереди. Настоящим тектоническим сдвигом для нашей психики стало то, с какой филигранной ловкостью Юрка подоил корову. Он выдал такой мастер-класс, что позавидовали бы передовики советских пятилеток, и гордо приволок в дом полное ведро пенного молока. Правда, сам триумфатор об этом так и не узнал. В его организме случилась фатальная передозировка «коктейля», система выдала синий экран, и функция записи воспоминаний отключилась наглухо. Мы-то, глядя на этот перформанс, были свято уверены, что парень в детстве вместо космонавтики тайно грезил карьерой заслуженной доярки!

Окончательное заземление и протрезвление накрыло всех участников марш-броска только на следующее утро. Нас — от пережитого культурного шока, Юрку — от похмельного синдрома. Часов в одиннадцать утра наш герой с помятым лицом интеллигентно приковылял во двор, чтобы чисто по-соседски поинтересоваться: «Ну чё, как вы там вчера с коровой-то? Подоили хоть?» Мы ржали долго, а Юрка уже почти тридцать лет мне не верит, что умеет профессионально доить, и настойчиво утверждает, что в жизни никого не доил, тем более корову!