Ленивец Боря и философия пофигизма

       Сказка-шутка

       «Солнце, воздух, пофигизм — укрепляют организм».


       В джунглях, где все вечно куда-то бежали, охотились или пытались не стать обедом, жил ленивец Боря. Боря был единственным существом в лесу, которое двигалось со скоростью эрозии почвы — будто само время рядом с ним замедлялось из вежливости.

       Однажды мимо пронеслась мартышка Чича. Она была взвинчена, дёргала хвостом и кричала:

       —      Боря! Ты чего висишь? Там леопард в кустах, там ливень собирается, там бананы заканчиваются! Надо бежать, надо суетиться, надо выживать!

       Боря медленно, очень медленно приоткрыл один глаз. Он потянулся так, будто это было самое важное дело в его жизни, и пробормотал:

       —      Чича, угомонись. Ты тратишь калории на панику. А я экономлю их на вечность.

       —      Но как же организм?! — вопила мартышка, повиснув на соседней ветке. — Ему же нужно движение, стресс, борьба!

       Боря зевнул так широко, что в его пасти можно было спрятать небольшой кокос.

       —      Слушай сюда, мелкая. Мой дед дожил до ста лет, питаясь исключительно мхом и игнорированием реальности. Запомни формулу успеха: «Солнце, воздух, пофигизм — укрепляют организм».

       В этот момент из кустов выскочил леопард. Он был голоден, зол и явно не читал философских трактатов. Увидев Борю, он приготовился к прыжку, но ленивец даже не шелохнулся. Он просто повернул голову в сторону хищника и лениво спросил:

       —      Слышь, полосатый. Ты чего такой дёрганый? Давление не скачет?

       Леопард опешил. Он привык, что все вокруг либо визжат, либо пытаются убежать. А тут — висит меховой комок и смотрит на него с таким выражением лица, будто леопард — это назойливая муха, которая мешает спать.

       —      Я… я вообще-то тебя съесть хочу, — растерянно прорычал хищник.

       —      Ну, съешь, — пожал плечами Боря. — Только учти: я жёсткий, как подошва старого ботинка, и во мне столько пофигизма, что у тебя от одного укуса начнётся хроническая лень. Будешь лежать под пальмой и смотреть в небо, пока тебя не съедят гиены. Оно тебе надо?

       Леопард постоял, почесал за ухом, посмотрел на Борю, потом на мартышку, которая от страха застыла в позе «я — дерево».

       —      Знаешь что, — сказал леопард, — а ведь ты прав. Слишком много суеты. Пойду лучше посплю.

       И леопард, виляя хвостом, ушёл в чащу.

       Чича свалилась с ветки от удивления.

       —      Как?! Как ты это сделал?!

       Боря снова закрыл глаза и начал медленно погружаться в сон.

       —      Никакой магии, Чича. Просто когда тебе глубоко плевать на проблемы, проблемы начинают чувствовать себя неловко и уходят искать кого-то более впечатлительного. Иди, поешь бананов, не порти мне ауру.

       И в джунглях снова воцарилась тишина, нарушаемая только мерным сопением ленивца, который был абсолютно уверен, что лучший способ борьбы с миром — это просто не открывать глаза.

       Чича, однако, не унималась. Она подпрыгнула, уцепилась хвостом за лиану и начала раскачиваться прямо перед носом у Бори.

       —      Слушай, ну это же нечестно! — возмущалась мартышка. — Я тут бегаю, тренирую кардио, слежу за пульсом, а ты просто висишь и побеждаешь леопардов силой своего безразличия? Это же несправедливо по отношению к эволюции!

       Боря приоткрыл один глаз, посмотрел на мелькающую перед ним мартышку и тяжело вздохнул — так, будто даже вздох был для него актом щедрости.

      —      Чича, эволюция — это вообще-то про тех, кто умеет вовремя прикинуться ветошью, — прошамкал он. — Ты вот скачешь, как ужаленная, и что? У тебя вечно дёргается левый глаз. А у меня — ни одного лишнего движения. Мой организм сейчас находится в состоянии идеального дзен-баланса. Солнце греет, воздух свежий, пофигизм — как броня. А ты тратишь энергию на зависть. Это вредно для пищеварения.

       Мартышка замерла, задумавшись. Она прислушалась к себе: в животе действительно урчало от голода, а в голове пульсировала мысль о том, что она уже три часа не ела.

       —      А если я тоже попробую? — неуверенно спросила она, перестав раскачиваться. — Ну, этот твой пофигизм.

       —      Попробуй, — разрешил Боря. — Только начни с малого. Перестань чесаться, когда тебя кусает комар. Просто скажи ему: «Друг, ты делаешь свою работу, я делаю свою — я сплю».

       Чича села на ветке, сложила лапки на коленях и зажмурилась. Мимо пролетел огромный тропический овод и с размаху сел ей на нос. Мартышка дёрнулась, её глаз предательски задёргался, но она, вспомнив Борю, сжала зубы и прошептала:

       —      Ты делаешь свою работу… я сплю… ты делаешь…

       Овод, не встретив сопротивления, с аппетитом вонзил хоботок в нос мартышки. Чича взвизгнула, подскочила на месте и с размаху шлёпнула себя по лицу, промахнувшись мимо насекомого.

       —      Не работает! — закричала она. — Твой пофигизм — это талант! Я так не могу!

       Боря, который уже почти провалился в сон, лишь лениво махнул лапой в сторону горизонта.

       —      Конечно, не работает. Ты же пытаешься «стараться» быть пофигистом. А пофигизм — это когда тебе даже на то, что у тебя не получается быть пофигистом, глубоко наплевать.

       Он окончательно закрыл глаза, оставив Чичу в полном замешательстве. Мартышка посмотрела на ленивца, потом на овода, который снова кружил над ней, и вдруг… просто легла на ветку, подставила мордочку солнцу и решила, что если овод хочет есть — пусть ест. В конце концов, в джунглях столько всего происходит, что если обращать внимание на каждого кусачего гада, никаких нервов не хватит.

       И в этот день в джунглях стало на одного ленивца больше. А леопард, наблюдавший за ними из кустов, решил, что в этом лесу явно что-то подмешивают в воду, и на всякий случай ушёл жить в соседнюю долину, где звери хотя бы иногда кричали от страха.

       Пока джунгли привыкали к новому ритму, в воздухе всё чаще стали мелькать тревожные слухи. Попугай Кеша, местный глашатай и главный паникёр, теперь выглядел как ходячая антенна тревоги: каждое шуршание листьев он принимал за предвестник катастрофы.

       И вот однажды он прилетел к дереву, где теперь в два ряда висели Боря и Чича. Кеша был в ярости: его никто не слушал, новости о надвигающемся сезоне дождей игнорировались, а стадо антилоп, вдохновившись примером ленивцев, просто легло в высокую траву и отказалось убегать от стаи гиен.

       —      Вы что творите?! — орал попугай, хлопая крыльями. — Гиены уже слюной исходят! Антилопы лежат и смотрят на них, как на бесплатное шоу! Это же катастрофа! Где инстинкт самосохранения? Где бегство? Где крики ужаса, которые я так люблю комментировать?

       Боря даже не открыл глаз. Он лишь слегка пошевелил когтем, отгоняя муху.

       —      Кеша, — пробормотал он, — ты слишком много шумишь. У тебя от этого перья выпадают. Посмотри на антилоп. Они спокойны. Гиены видят, что их не боятся, и сами начинают нервничать. Видишь, вон та гиена уже чешет затылок? Она не понимает, почему обед не бежит. Она сейчас сама уйдёт, потому что ей станет скучно.

       Кеша посмотрел вниз. И правда: вожак гиен, покрутившись вокруг лежащей антилопы, которая даже не соизволила открыть глаза, недоумённо тявкнул и поплёлся прочь. Хищник явно чувствовал себя неловко, словно пришёл на вечеринку, где все уже разошлись.

       —      Но это же ненормально! — не унимался попугай. — Мир должен быть в движении!

       Чича, которая теперь мастерски игнорировала даже зуд от укусов, приоткрыла один глаз и лениво протянула:

       —      Кеша, солнце светит? Светит. Воздух есть? Есть. А если ты добавишь в свой рацион немного пофигизма, то поймёшь, что сезон дождей — это просто бесплатный душ. Не надо бегать, не надо прятаться. Просто намокни и высохни. Это же так просто.

       Попугай замолчал. Он посмотрел на небо, потом на своё отражение в луже, где выглядел взъерошенным и дёрганым. Он тяжело вздохнул, сложил крылья и, к удивлению всех присутствующих, просто сел на ветку рядом с ленивцами.

       —      Ладно, — буркнул он, закрывая глаза. — Попробую. Но если я простужусь под дождём, я буду жаловаться.

       —      Жалуйся, — зевнул Боря. — Только делай это тихо. У нас тут тихий час.

       И джунгли погрузились в такую глубокую, философскую тишину, что даже деревья перестали скрипеть, опасаясь нарушить этот идеальный, ленивый покой.

       Прошло ещё немного времени, и джунгли окончательно изменились. Хищники сидели на пеньках и решали кроссворды, травоядные дремали в гамаках из лиан, которые они сами же лениво сплели от нечего делать, а птицы перестали орать по утрам, предпочитая медитировать на закаты. Казалось, сама природа решила взять отпуск.

       Но однажды над верхушками деревьев раздался оглушительный треск. На поляну приземлился огромный металлический дрон с мигалками, камерами и динамиком, из которого раздавался резкий электронный голос:

       —      Внимание! Внимание! Всем местным биообъектам срочно прекратить бездействие! Зафиксировано аномальное падение уровня стресса в регионе! Это нарушает статистику тревожности! Всем немедленно начать паниковать, бежать кругами и бороться за выживание!

       Дрон завис прямо перед носом у Бори, яростно жужжа винтами и слепя светодиодами. Боря медленно, с достоинством истинного философа, приоткрыл левый глаз. Дрон вперил в него объектив камеры, ожидая испуганной реакции.

       —      Слышь, костяная муха с моторчиком, — тихо и неторопливо произнёс ленивец. — Ты нам тут ауру не порти. У нас тут, между прочим, солнце, воздух, пофигизм — укрепляют организм. А от твоих воплей у меня только шерсть магнитится.

       Дрон заискрил от когнитивного диссонанса. Его процессоры были настроены на страх, крики и побег, но никак не на философский отпор со стороны висящего мешка с шерстью. Из динамика раздался сдавленный писк:

       —      Ошибка… Ошибка системы… Невозможно вычислить коэффициент тревожности…

       —      Вот и не вычисляй, — зевнул Боря и окончательно закрыл глаза. — Иди поспи на зарядке.

       Дрон завис ещё на секунду, испустил слабую струйку дыма, развернулся и улетел обратно в своё техногенное никуда, предпочитая не связываться с тем, кому на все, абсолютно наплевать.

       Чича лишь довольно потянулась на соседней ветке, а попугай Кеша философски заметил:

       —      И никакой суеты… Давай ещё поспим, Боря?

       —      Давай, Кеша, — согласился ленивец. — Это дело полезное.

       Но стоило джунглям окончательно расслабиться, как из-за дальнего холма донёсся странный звук: не то шуршание, не то торжественное сопение, не то кто-то очень уверенно тащил по земле огромный мешок с орехами.

       Чича приоткрыла глаз.

       —      Боря… — шепнула она. — Там кто-то идёт.

       —      Пусть идёт, — пробормотал ленивец, не меняя положения. — У нас тут демократия. Кто хочет — идёт. Кто не хочет — лежит.

       Звук приближался. Через минуту на поляну выкатился ёжик в круглых очках, с портфелем из коры и выражением лица, будто он пришёл не в джунгли, а на очень важное совещание.

       —      Добрый день, — сказал ёжик, отряхивая иголки. — Я профессор Колючкин. Прибыл по срочному делу.

       Попугай Кеша, который уже почти уснул, тут же встрепенулся.

       —      О-о-о! Срочное дело! Наконец-то! Паника? Катастрофа? Конец света? Я готов комментировать!

     Профессор Колючкин поправил очки.

       —      Не совсем. У нас в нижней части леса открылся… — он сделал паузу и понизил голос, — санаторий для уставших зверей.

       Наступила тишина. Даже муха, сидевшая на носу у Чичи, будто задумалась и перестала жужжать — такое в джунглях случалось редко.

       —      Санаторий? — переспросила мартышка. — Это что, место, где все лежат и ничего не делают?

       —      Именно, — кивнул ёжик. — Там выдают тёплые камни, прохладные лужи, банановый чай и право не отвечать на глупые вопросы.

       Боря медленно открыл оба глаза.

       —      Продолжай, — сказал он с таким интересом, будто впервые за жизнь услышал что-то достойное внимания.

       —      А ещё, — важно добавил профессор, — там объявлен конкурс на самый ленивый отдых сезона. Победителю обещают гамак с подогревом и личного обмахивателя листом.

       Чича ахнула.

       —      Личный обмахиватель?! Боря, ты слышал?!

       —      Слышал, — лениво ответил ленивец. — Но я не уверен, что готов к такой роскоши. Это уже почти активность.

       Кеша захлопал крыльями.

       —      Нет, ну это уже перебор! Личный обмахиватель! А как же традиция «сделай всё сам, если не лень»? — возмутился попугай, но тут же осёкся, заметив, как Боря медленно переводит на него взгляд. — Впрочем, если обмахиватель будет делать это в ритме моего дыхания, то, пожалуй, я готов рассмотреть это предложение.

       Ёжик Колючкин вытащил из портфеля свиток из пальмового листа и развернул его.

       —      Условия просты, — проскрипел он. — Нужно пролежать в позе «полного игнорирования бытия» ровно сутки. Никаких движений, никаких разговоров, даже если мимо пролетит метеорит или пройдёт слон в балетной пачке.

       Боря задумчиво почесал живот.

       —      Слон в пачке — это, конечно, сильный раздражитель, — признал он. — Но ради гамака с подогревом можно и потерпеть. Чича, ты как?

       Мартышка, которая уже успела привыкнуть к состоянию «дзен-баланса», уверенно кивнула.

       —      Я готова. У меня как раз накопилось достаточно пофигизма, чтобы проигнорировать даже слона.

       —      Отлично, — ёжик довольно улыбнулся, обнажив два передних зуба. — Тогда я объявляю старт прямо сейчас.

       Он достал из портфеля песочные часы, где вместо песка были мелкие семечки, и поставил их на пень.

       Прошло шесть часов. В джунглях стояла такая тишина, что было слышно, как растут грибы. Вдруг из кустов действительно вывалился слон. Он был одет в розовую пачку, которая трещала по швам, и пытался исполнить фуэте.

       Слон споткнулся, с грохотом пролетел мимо дерева, на котором висели претенденты, и свалился в реку с таким всплеском, что вода долетела до самых верхушек.

       Чича вздрогнула, её хвост непроизвольно дёрнулся, но она тут же прикусила губу и замерла, глядя в одну точку. Боря даже не моргнул. Он продолжал висеть, как будто слоны в пачках были для него обычным природным явлением, вроде утренней росы.

       Ёжик, наблюдавший за ними из-за куста, восхищённо прошептал:

       —      Вот это выдержка! Вот это уровень!

       Прошло ещё десять часов. Начался тропический ливень. Вода лила стеной, превращая всё вокруг в сплошной поток.
       Попугай Кеша, который тоже решил участвовать, промок до нитки, его перья прилипли к телу, и он выглядел как облезлый кухонный ёршик.
       Он дрожал, но не издал ни звука, лишь изредка поглядывая на Борю.

       Боря же, казалось, вообще перестал существовать в физическом мире. Он превратился в часть дерева, в мох, в саму суть спокойствия.

       Когда через сутки ёжик Колючкин подошёл к ним, чтобы объявить победителей, он обнаружил, что все трое спят так крепко, что их не разбудил бы даже оркестр барабанщиков.

       —      Эй, — тихо позвал ёжик. — Конкурс окончен. Вы победили.

       Боря приоткрыл один глаз, посмотрел на ёжика, потом на гамак, который тот притащил с собой, и зевнул.

       —      Знаешь, Колючкин, — пробормотал он, — пока мы тут лежали, я понял одну важную вещь.

       —      Какую? — с надеждой спросил ёжик, уже предвкушая глубокомысленную цитату для своего научного отчёта.

       Боря медленно перевёл взгляд на гамак, потом на промокшего Кешу, который выглядел как грустный мокрый фрукт, и наконец — на Чичу, которая даже во сне продолжала держать «лицо пофигиста».

       —      Понял я, что гамак — это лишняя суета, — прошамкал ленивец. — Его же надо вешать. Потом снимать. Потом стирать, если птицы нагадят. А ветка — она всегда здесь. Она бесплатная, надёжная и не требует обслуживания. Так что гамак оставь себе, Колючкин. А вот за идею с конкурсом — спасибо. Она помогла мне окончательно убедиться, что лучший отдых — это тот, который не требует даже регистрации.

       Ёжик опешил. Он-то рассчитывал на торжественную церемонию награждения, на фотосессию для лесной газеты «Вестник покоя», а тут такой облом.

       —      Но как же…— начал было профессор, поправляя очки, которые съехали на самый кончик носа. —  Это же престиж! Это же статус самого ленивого существа в лесу! Это же строчка в летописи джунглей, останется на долго! Только вслушайтесь как звучит: «Профессор Колючкин и три мастера полного бездействия»!
Чича, не открывая глаз, лениво махнула лапой в сторону ёжика:

       —     Колючкин, ты опять за старое? Статус — это лишний груз. Ты вот сейчас стоишь, нервничаешь, очки поправляешь, портфель сжимаешь… а у тебя пульс, небось, как у колибри, — лениво закончила Чича, не открывая глаз.

       Минуту помолчав, добавила:
 
       —      А мы тут просто висим. Это и есть высшая форма активности: И нам от этого очень хорошо.

       Кеша, не открывая глаз, тихо пробурчал:

       —      И ещё... если статус «самого ленивого» даёт право не комментировать прогноз погоды на неделю вперёд — я согласен. А если нет, то лучше я останусь просто тем попугаем, который вовремя замолчал.

       Профессор Колючкин так резко поправил съехавшие очки, что они чуть не слетели с носа, и схватился за портфель, будто он был его спасательным кругом в этом океане бездействия.

       —      Но… но как же наследие? Как же летопись джунглей? Там же пустые строчки! Их надо чем-то заполнить!

       Боря медленно, с достоинством, который бывает только у тех, кто никуда не торопится, повернул голову к профессору.

       —      Колючкин, послушай. Самое громкое, что ты можешь вписать в летопись, — это тишина, которую приятно слушать. А не табличка с надписью «здесь лежал самый титулованный ленивец». Мы уже победили. Победа, это когда ты можешь снова закрыть глаза и не думать о победе.   

       Чита приоткрыла один глаз ровно настолько, чтоб подмигнуть ежику, и произнесла:

       —      Знаешь, Колючкин, ты такой милый, когда суетишься. Прямо как будильник, который очень хочет, чтоб все проснулись. Но мы не хотим. Мы хотим, чтобы мир немножко подождал.

       Ёжик замер, потом медленно достал свой блокнот, долго щёлкал карандашом, подбирая слова, и наконец вывел аккуратным почерком: «День второй. Покой держится. Кеша молчал 9 минут. Вывод: это успех».

       Чича тихо хихикнула, но тут же сделала вид, что это был просто зевок.

       —      Ладно, — выдохнул ежик. — Если никто не хочет статуса, пусть это будет просто ... опыт. Я запишу в отчёте: «Конкурс прошёл.Участник подтвердили гипотезу: максимальный покой возможен даже при наличии слона в пачке и тропического ливня».

       —      Вот это правильный подход, Колючкин., — удовлетворённо пробормотал Боря. — Не делай из покоя шоу. Сделай из шоу покой. Ты всё правильно сделал.

       Кеша, промокший, взъерошенный, но гордый тем, что выдержал конкурс, приоткрыл один глаз и хрипло прошептал:

       —      Я… я даже не чирикнул, когда мимо пролетела стая попугаев-паникёров. Это был подвиг.

       —      Это был дзен, — важно кивнул Боря. — А подвиги мы оставим тем, кто любит бегать.

       И тут из кустов снова донесся шорох. На этот раз осторожный, почти извиняющийся. На поляну высунулся леопард, тот самый, что когда-то хотел съесть Борю, а потом ушёл «поспать». Теперь он выглядел не злым, а каким-то ... уставшим.

       —      Привет, — тихо сказал леопард, глядя в землю. — Я тут подумал... а можно мне тоже немного этого вашего... пофигизма? У меня в последнее время все какие-то марафоны, за кем-то гоняться, когти точить... А я просто хочу полежать и посмотреть, как листья падают.

       Боря приоткрыл глаз и кивнул так, будто ждал этого момента всю жизнь.

       —      Садись. Только не рядом с Кешей, он сейчас в режиме «ни звука», и если ты случайно зевнёшь громко, он может начать комментировать.

       Леопард осторожно прилёг у корней дерева, вытянув лапы и выдохнул так, будто сбросил тяжёлый рюкзак.

       —      Спасибо, — пробормотал он. — Даже просто сидеть и не быть «опасным хищником» — уже отдых.

       Кеша, не открывая глаз, едва слышно прошептал:

       —      Не за что. И ... пожалуйста, не бегай. У меня тут медитация на тишину.

       Профессор Колючкин ещё немного потоптался, потом вздохнул, сел прямо на мох рядом с пнём и расстегнул верхнюю пряжку портфеля. Достал из него маленький блокнот и записал туда одну строчку, потом захлопнул его и улыбнулся:

       —      Пожалуй, я тоже останусь, и посижу, — пробормотал он. — Если конечно можно, я просто посижу тут и посмотрю, как никто ничего не делает. Это ... успокаивает.

       И на поляне воцарилась такая тишина, что даже ветер, пролетая мимо, будто специально замедлялся, чтобы не нарушить ее.

       Боря, уже почти проваливаясь в сон, тихо пробормотал:

       —      Вот оно. Настоящий успех. Не когда тебя все знают, а когда мир перестаёт требовать от тебя быть кем-то, кроме того, кто просто спокойно висит на своей ветке.

       Профессор повернул голову влево, вправо, кругом тишина. Он тихо пробормотал:

       —      У меня тут бутерброд с ореховым маслом. Буду есть медленно. Это ведь тоже вклад в науку — изучать процесс жевания в условиях полного спокойствия.

       И он действительно достал бутерброд, положил его на колено и стал откусывать крошечные кусочки, каждый раз закрывая глаза, будто пробовал не хлеб с маслом, а саму суть тишины.

       Боря одобрительно хмыкнул:

       —      Вот. Теперь ты говоришь на правильном языке. На языке паузы.

       Чича потянулась, так лениво и сладко, что даже листья на ветке завидовали её расслабленности.

       —      Знаешь, Боря, — прошептала она, — я раньше думала, что счастье — это когда у тебя в лапах сразу три банана. А теперь поняла: счастье — это когда тебе вообще не хочется ни за чем тянуться.

       —      Именно, — пробормотал ленивец, снова устраиваясь поудобнее. — Счастье — это когда мир может крутиться без твоего участия. И ты это знаешь. И тебе от этого спокойно.

       Кеша тихо вздохнул.
 
       —      А я думал, счастье — это когда все слушают мои комментарии. Но, знаете… тишина тоже ничего. Особенно если в ней есть бутерброд.

       Профессор Колючкин кивнул, дожевал последний кусочек и аккуратно стряхнул крошки.

       —      Записываю: «Бутерброд в тишине усваивается лучше. Гипотеза подтверждена на практике».

       И снова воцарилась та самая тишина, которая была наполнена: теплом солнца, ветром, шуршанием листьев и спокойным дыханием тех, кто наконец-то перестал бежать.

       Даже муравей, тащивший соломинку, на секунду остановился, посмотрел на ленивца и подумал: «А ведь и правда… можно и помедленнее». И пошёл дальше — но уже не торопясь, осторожно переставляя лапки, будто боялся нарушить этот хрупкий, драгоценный покой.

       А где-то далеко, в других местах джунглей, по-прежнему носились звери, кричали, паниковали и спасались.
 
       Но здесь, на этой поляне, уже знали: иногда самое верное, что ты можешь сделать, — это просто остановиться. И позволить миру немного подождать.

       И джунгли, наконец, вздохнули с облегчением — будто сами устали от суеты и теперь были рады просто побыть в тишине, вместе с теми, кто умел её ценить.

       Боря прикрыл глаза, улыбнулся уголком рта и тихо пробормотал:

       —      Вот теперь всё как надо.