Посёлок городского типа. Глава 4 - история одного
Был обычный вторник. Мама уехала в город до вечера, на плите стояла сковородка с остатками яичницы, и Август сидел над тетрадью в той самой позе, которую Мая уже выучила наизусть: локти на столе, карандаш в зубах, взгляд — в никуда, но внутрь.
Он так сидел уже час. Мая знала, потому что час назад сделала себе чай и спросила «что пишешь», на что получила «секунду», и вот эта секунда всё ещё длилась.
— Может, отдохнёшь уже? — спросила она. Не с раздражением — с усталостью за него.
— Отдохну. Но не сейчас, — Август даже не поднял головы. — Отдохну, когда разгадаю все тайны этого места.
— Тайн тут на тысячу лет хватит. Ты что, собираешься до пенсии на этой крыльце сидеть?
— Вот, например, — сказал он, игнорируя выпад, — почему в других местах нет призраков? В городах. В других странах?
Мая положила ложечку.
— А откуда ты это знаешь?
— Потому что будь призраки в какой-нибудь Москве — об этом быстро стало бы известно. Там камеры на каждом углу, интернет, все всё снимают. А главное — городские люди мыслят по-другому. Им скучно, им надо на что-то реагировать. Они бы молчать не стали. А у нас в посёлке молчат. Все. Всегда. Молчание какое-то... согласованное. Верно?
— Верно... — протянула Мая, и слово у неё само получилось тихим.
Потому что он был прав. Она только этого не хотела. Страж-бомж молчал. Тренерша — недоговорками. Таня — «насколько готова сказать». Даже подружки на качелях не обсуждали ничего странного — только тётку из соседнего посёлка, а про свой, родной, ни звука.
— Ты понял? — Август наконец поднял голову. В глазах горело то самое, что Мая опасалась больше всего. — Согласованное молчание. Так не бывает само. Это значит, что кто-то объяснил людям правила. Или люди сами однажды договорились. И тогда вопрос не «почему призраки в посёлке». Вопрос — «почему посёлок о них молчит».
— Август.
— Что?
— Ты уже час не ел. Вставай. Идём в лес.
— В лес?.. — он моргнул. — Зачем в лес?
— За грибами, дурак. За отдыхом. Ты сам говорил: вот разгадаю — отдохну. А если не отдохнёшь — не разгадаешь. Это, между прочим, моя логика, засчитывается как моя.
Август посмотрел на тетрадь. Потом на Маю. Что-то в нём боролось — и Мая впервые заметила, как это похоже на их папу, который так же смотрел на несобранный чемодан, когда мама втягивала его на прогулку.
— Ты три недели не отдыхал. Мы идём в лес. Возьми бутерброды. - сказала она
Они пошли не так уж и далеко — по тропе за огородами, мимо заросшей старой вырубки, до той самой полянки, которую Август когда-то «пометил» в тетради как «точку ноль: ничего аномального». Мая настояла на ней именно из-за названия: она хотела, чтобы хоть одно место посёлка осталось честно пустым.
По дороге они болтали о пустяках. О базаре — о том, что Клава опять рассказывала всем про сына в Питере, и Мая наконец спросила у неё прямо, давно ли он приезжал, и Клава задумалась так надолго, что Мая стало неловко, и она купила у неё укропа просто чтобы закрыть паузу. О новой детской площадке, которую построили только для отчёта, и качели на ней были скрипучие с первого дня, и никто не понимал, зачем город прислал именно такие. О том, что Август до сих пор не знает, кто такие «Битлз», и Мая переживала за это отдельно.
Август, к удивлению Маи, болтал легко. Она ждала, что он будет всё время «думать» — а он просто шёл, смял первое попавшееся растение (тщательно, как музейный экспонат) и сказал: «а у нас тут пахнет так, как в городе не пахнет нигде», и это была первая фраза за месяц, в которой не было слова «посёлок» в исследовательском смысле.
На полянке они устроились по-настоящему. Постелили простыню — старую. Разложили бутерброды, печенье, две шоколадки, одну из которых Мая сразу же прибрала себе «на потом», что в её исполнении означало «съем сейчас же».
Она ходила босиком по поляне. Трава была тёплая от солнца, и она ходила медленно, подбирая цветы — не одни, не лучшие, а всякие: луговые, полевые, даже те, которые по-настоящему сорняки, потому что венок из одинаковых цветов выглядит скучно, а из разных — как небо перед грозой, то есть красиво. Венок вышел, надо сказать, весьма недурный. Она примерила его сама, потом всучила Августу, и Август носил его целых десять минут, пока Мая не засмеялась.
Так до вечера они говорили о чём угодно — но только не о призраках. Это было почти соглашение, не произнесённое вслух: Мая его соблюдала, Август срывался дважды — оба раза на слове «энергообмен», и оба раза Мая глядела на него так, что он закрывал рот бутербродом.
А потом солнце ушло, и стало видно небо.
Они лежали на траве — простыня съехала в сторону и её никто не поправил — и смотрели вверх. Небо потемнело быстро, как в посёлке всегда: городская мгла задерживается, а тут небо темнеет со скоростью, с которой закрывается окно.
— Смотри, — сказал Август. — Это созвездие похоже на гитару.
— Вижу, — сказала Мая. — А вон то, в углу неба, похоже на змею.
— На змею? Это же ковш.
— Ковш на ковш. Я вижу змею. У змеи хвост изгибается, видишь? А ковш — это скучно. Ковш уже все видели.
— Ладно, — Август повёл пальцем по небу. — А вон то? Три звезды в ряд.
— Это пояс. Пояс Ориона.
— Ты знаешь названия?
— Половину. Остальные придумываю. Вон то, вон, длинное и кривое — назову «сломанная вешалка».
— «Сломанная вешалка» — это созвездие Лебедя, вообще-то.
— Лебедь не кривой. Лебедь — красивый. А это — сломанная вешалка. Идём дальше: вон та группа, кучей — это... гроздь. Нет, гроздь — это банан. Значит, гроздь.
— Гроздь — это не банан. Банан — это банан.
— Тогда гроздь — это виноград. Логично. А вон то, совсем тусклое, вон, — Мая прищурилась, — это не созвездие. Это кто-то забыл выключить свет.
Август засмеялся. И Мая с ним — и на секунду, на одну короткую секунду, она забыла, что есть лес, есть призраки, есть тайна посёлка и есть её собственная тревога. Небо было большое. Оно всегда было большим — она просто забыла.
— Смотри! Какая яркая звезда, — сказала Мая, указывая.
— Это не звезда, а самолёт, — поправил Август. — Видишь, он движется?
— Хм. И вправду движется. — Мая смотрела. — Но на самолёт не похоже. Он... неровно летит. Самолёты летают ровно, они же дорогой летят.
— У самолётов в небе нет дорог.
— Значит, они летают по прямой. А этот петляет.
Август сел. Посмотрел на свет. Свет петлял — честно петлял, меняя направление, как будто его вело за руку, как будто он выбирал, куда лететь.
А потом свет снизился. И превратился в Пупсю.
Он подлетел к ним почти беззвучно — только на последнем метре издал своё фирменное мурлыканье, тихое, довольное, — и опустился Мае прямо на живот. Устроился. Свернулся. Как будто это была его собственная простыня.
— Ни дня без призраков, — с улыбкой сказала Мая и погладила его по спинке. — Что ты тут делаешь, малыш?
Пупся посмотрел на неё своими глазами-пуговками. Снизу вверх, серьёзно, не мигая.
— Может, это намёк на то, что надо идти домой? — спросил Август. — Поздновато.
— Брось, — Мая отмахнулась. — Ей, Пупся! Дай нам знак — надо ли нам идти домой?
Пупся сначала не понял намёка — моргнул, повернул голову набок. Потом, кажется, сообразил, что от него чего-то хотят, обрадовался и начал весело прыгать по животу Маи, радостно мурлыкая. Прыг-прыг. Прыг-прыг. Очень энергично. Совсем не похоже на ответ на вопрос.
— По-моему, это значит «нет», — сказала Мая.
И тут послышался голос из темноты.
— Что вы тут делаете? Тут сейчас опасно!
Мая и Август повернулись на голос. Страж стоял на краю поляны — на границе света и леса, и он смотрел на них. И это было худшее: он не ругался, не замахивался, не отгонял. Он смотрел на них и — Мая не ошиблась — боялся. Боялся за них.
— Здравствуйте! — вежливо ответил Август, и голос у него дрогнул на самом конце. — А вы почему тут?
Страж несколько секунд молчал. И в эти несколько секунд Мая успела заметить то, о чём потом будет думать весь вечер: он не был пьяный. Он был трезвый, и это почему-то было хуже.
— Лес навивает воспоминания, — ответил он загадочно. — В основном плохие. Я прихожу сюда вспоминать свои ошибки... Но сейчас не обо мне. Вам нужно уходить! Детям в лесу делать нечего. Тем более — сегодня полная луна.
Мая подняла глаза. И правда: луна была полной — огромная, светлая, она подсвечивала кроны деревьев сверху вниз, и от этого лес вокруг поляны выглядел совсем иначе, чем днём. Не тёмный. Выходной. Все тени имели лицо.
И лес действительно шумел. Шуроши, шёпоты, звуки — не ветер, потому что ветер был один, а шуршало многое, со всех сторон, как будто лес перестал притворяться тихим.
— Слышите? — Страж сделал шаг ближе. — Это не совы. Уходите.
И тут откуда-то извне появилось свечение.
Зелёно-изумрудное. Оно пришло не с неба и не из леса — оно пришло оттуда, откуда не бывает света: как будто воздух между деревьями сам начал светиться, спокойно, ровно, без вспышек. Птицы замолчали. Всё — одновременно.
Страж напрягся всем телом. Мая увидела, как у него свело челюсть.
— О нет, — проговорил он. — Прячьтесь в дупло того дуба! Быстрее!
Мая и Август в панике побежали к дубу. Дупло оказалось маловатым: Август влез — складно, по-мальчишески, весь внутрь. Мая — не влезла. Ни как ни крути. И тогда она, не думая, она полезла на сам дуб — на нижнюю крону, туда, где листья были гуще всего. Она устроилась среди веток и стала искать глазами Пупсю — потому что только сейчас поняла, что он не с ней, что она его не видит и не чувствует.
Пупси не было.
Он должен был прятаться рядом, он всегда прятался рядом — но поляна была пуста.
— Пупся... — прошептала Мая беззвучно, и сердце у неё упало куда-то в живот.
А потом она подумала: он не глупый. Он из тех, кто выживает смекалкой. Он спрятался сам. Она заставила себя поверить в это — потому что другого выхода не было.
— Ни в коем случае не смотрите на источник света! — крикнул Страж снизу, и Мая поняла, что он не видит, куда она спряталась, и кричит наугад — на всю поляну.
Свечение стало сильнее. Оно не росло — оно приближалось. И вместе с ним донёсся голос. Странный, басистый, спокойный — и от этой спокойствия стало хуже всего, потому что злые голоса кричат, а этот говорил так, как говорят с собственным домом.
— Здравствуй, Страж. Зачем ты привёл их сюда? Не притворяйся, будто тут их нет.
— Я не привёл их! Они сами пришли! — отвечал Страж, и голос его был почти нормальный — почти. Лишь на слове «сами» он чуть-чуть сорвался.
— Я не про лес, — ответил голос. — Ты рассказал им про Таню. Ты рассказал им про призраков. Они теперь знают.
— Они будут молчать! Честно! Они больше не будут копать! — клялся Страж, и Мая услышала в его клятве то, что слышит только тот, кто сам врёт: он врал не голосу — он врал себе.
— Будут, — ответил голос. — Ты — страж. Ты должен охранять. Но тебе не хватит духу оттолкнуть от себя этих детей. Они напоминают тебе себя.
Голос секунду молчал. Свет замигал — не ярче, а думающе, как будто кто-то внутри него прикидывал.
— В эту ночь много кто проснётся, — сказал он наконец. — Я бы советовал выходить из леса. А детям я вот что скажу: я не злодей. Но копать на меня — значит идти против меня. Хоть вы мне и симпатизируете, но от любви до ненависти — один шаг. Один короткий шаг. Советую вам подумать.
Мая не смотрела на свет. Она слушала — и всё это время чувствовала на затылке чужой взгляд. Не от света. Сбоку. Из темноты, с той стороны, где стоял лес.
Она осторожно, не поворачивая головы, скользнула глазами в ту сторону.
На опушке, на границе света, стояла фигура. Тонкая. Неподвижная. Мая не могла разглядеть лица — только силуэт, и силуэт был знаком.
И свет — тот самый, зелёно-изумрудный — вдруг начал меркнуть. Не погас. Не сжался. Он словно сам слился в сторону, отвернулся, отступил, как будто рядом с ним кто-то оказался сильнее, чем он. И голос — уже тише, уже без баса, уже не так уверенно:
— Ещё увидимся, Страж. Детям передай: один шаг. Короткий.
И всё стихло.
Мая спустилась с дуба сама — ноги дрожали, но не сильно. Август вылез из дупла, поцарапанный и с полным лицом веток в волосах. Страж стоял посреди поляны и смотрел на место, где был свет.
— Он видел нас? — спросил Август.
— Он знал, что вы здесь, — сказал Страж. — Он всегда знает, кто в лесу. Всегда.
— Тогда почему он не... — Август не договорил.
— Потому что он не это делает, — Страж повернулся к ним, и Мая впервые увидела его лицо при нормальном освещении — старое, усталое, с глазами, которые что-то всегда искали в темноте. — Он предупреждает. Он предупреждает и тех, кого любит. И тех, кого нет.
— А что значит «много кто проснётся»? — тихо спросила Мая.
Страж посмотрел на неё. Долго. И впервые за все разговоры — без бутылки, без отмахивания, без «иди домой».
— Сегодня полнолуние, — сказал он. — Спроси у той, кто сидит в школе. Она знает лучше меня.
— Таня?
— Иди домой, — сказал Страж. И добавил — тихо, в спину, когда они уже шли: — И пусть твой брат перестанет копать. Хотя бы на месяц. Я тебе больше ничего не скажу, но это я тебе сказал *последний раз* как человек, который ещё может говорить.
Мая оглянулась. Страж подбирал с травы упавший венок Августа. Бережно, двумя руками.
Домой шли молча.
Пупся нашёлся на опушке — сидел на пеньке и ждал их, маленький, аккуратный, как будто ничего не случилось. Мая чуть не заплакала от облегчения и тут же разозлилась на себя за то, что чуть не заплакала.
— Где ты был? — спросила она строго.
Пупся промурчал. Что-то там себе. Похоже на «здесь был».
— Всё время? — Мая посмотрела ему в глаза. — Ты был всё время здесь?
Пупся промурчал ещё раз. И Мая не смогла понять, правда это или он просто не умеет врать, потому что не умеет и говорить.
А дома, на крыльце, Август открыл тетрадь и долго смотрел на чистую страницу. Потом написал одну строчку:
«Он знает нас по именам. И он сказал "симпатизируете". Настоящий враг так не говорит».
И ниже, мельче:
«Что просыпается в полнолуние?»
Мая сидела рядом и смотрела в тёмный двор. В лесу, далеко, что-то шуршало — по-прежнему, как всегда, как будто ничего не было.
Но ей казалось, что шуршало оно сегодня чуть-чуть иначе.
На следующий день Август проснулся раньше всех.
Он лежал и смотрел в потолок, и в голове у него крутилось одно-единственное слово из вчерашнего: «проснётся». Много кто проснётся. Проснуться — значит, до этого спать. Значит, где-то здесь, вокруг, лежит что-то, что спало. Возможно — очень давно. И вчерашняя ночь это что-то пошевелила.
Он дождаться маминого выхода из дома не смог. Как только за калиткой хлопнула щеколда, он выскочил на улицу и почти побежал к гаражам.
Мая догнала его на полпути — она явно не спала тоже, потому что косы были заплетены наспех, а шнурки завязаны не той стороной.
— Куда собрался? — спросила она, задыхаясь.
— К Стражу.
— Один?
— Один.
— Не поняла, — сказала Мая тоном, который в их семье означал конец обсуждения. — Он вчера сказал «спроси у той, кто сидит в школе». Про полнолуние. Но сначала ты пойдёшь к Стражу, и я иду с тобой, потому что после вчерашнего мы сходимся с ним только вдвоём. Правило. Новое.
Август хотел поспорить. Потом вспомнил вчерашний вечер, свет, голос, руку Стража, дрогнувшую на слове «тучи» — и не стал.
Страж был на месте. Он сидел на перевёрнутом ящике и смотрел в сторону леса — как всегда, лицом к лесу. Бутылки рядом не было. Август заметил это и не показал виду.
— Здравствуйте, — сказал он.
Страж повернулся медленно. Оглядел их обоих — брата, сестру, примчавшихся наутро после той самой ночи — и в глазах его было что-то, что Август не умел прочесть. Не раздражение. Не страх. Скорее — усталость человека, который знал, что этот разговор рано или поздно случится, и только жалел, что случился так скоро.
— Пришли всё-таки, — сказал он. — Ну да. Ну да. Вы — как вода. Течёте туда, где слабое место.
— Мы хотим знать, что это было, — сказал Август.
— Знаю, что хотите, — вздохнул Страж. — Вчера вечерком предупреждал, да? «Не копайте», говорю. А вы уже сегодня утром — тут.
— Вы вчера сказали Мае: «спроси у той, кто сидит в школе».
— Говорил.
— Значит, вы всё-таки хотите, чтобы мы знали.
Страж долго молчал. Он достал из-за пазухи бутылку — она всё-таки была, просто пустая, — поднёс ко рту, вспомнил, покрутил и положил на колени. Лицо у него сделалось такое, будто он взвешивал на ладони что-то очень тяжёлое и очень давно купленное.
— Упираться не стану, — сказал он наконец. — Всё равно выкопаете. Вы кого угодно вчерашнее выкопаете. Я вот сорок лет копать не выкопал, а вы за месяц полпосёлка разрыли. Расскажу вам одну историю. О мальчике. О славном мальчике, который любил копать.
Мая тихо села на ящик неподалёку. Август остался стоять — почему-то по отношению к тому, что Страж собирался рассказать, сидеть казалось неуважением.
— Родился этот мальчик в богатой семье, — начал Страж. Голос у него был ровный, наигранный, как будто он рассказывал это не им, а кому-то давно исчезнувшему. — Самой богатой семье в посёлке. Жил он и ни в чём себе не отказывал. Коньки — покупали. Гоночная машинка — покупали. Хочешь собак — держи двух. Родители разрешали ему всё. И вырос он, как ты понимаешь, избалованный. Капризный. Уверенный, что мир — это витрина, а он — покупатель.
Страж подвигал пустой бутылкой по колену, как фишкой.
— А потом пришла налоговая. С проверкой. И был у них всего один вопрос — простой, как топор: откуда у такой простой семьи столько денег? Где склад, где завод, где заработок? А семья ответить не смогла. Потому что не было ни склада, ни завода. Была... сделка. Но кому такое расскажешь? Сиди и молчи, что разбогатели честно, только честно-то нечем подтвердить. И отправили семью в городской суд. За мошенничество. Всех взрослых — под замок, а ребёнка — на улицу. Так в те времена делали. Тёмные времена были. Не то что сейчас.
— А куда ребёнок? — тихо спросила Мая.
— В детдом должен был, — Страж усмехнулся одними уголками губ, без веселья. — Да только он туда не пошёл. От детдома бегал — куда угодно, только не туда! Всюду его гнали. С базара, где он воровал, что под руку попадалось. С улиц, где попрошайничал и врал, что сирота круглый. С вокзала, где спал между скамейками. Посёлок большой, а тёплого места в нём — на одно меньше, чем людей.
Он замолчал. Август хотел что-то спросить, но Мая — тихо, почти незаметно — тронула его за рукав. Не сейчас.
— В итоге устроился он на работу, — продолжил Страж. — Худшую, какая бывает. Могилы копать. Ты, мальчик, когда-нибудь видел кладбищенских работников? Нет? Ну и хорошо. Люди отворачиваются от них сами, без злобы — просто инстинкь такой: смерть рядом - глаза отводим. А работнику этому наплевать, что отворачиваются, — ему бы поесть. Вот и копал он. Земля у нас тут хорошая, скажу тебе — мягкая, податливая. Земля у нас вообще всё охотно принимает.
— У нас? — переспросил Август. — На этом кладбище?
— Здесь, — сказал Страж так, что слово легло тяжело. — Здесь, в посёлке. .
— Вы жили тогда в посёлке? — осторожно спросила Мая.
— Я в нём и сейчас живу, девочка, — спокойно ответил Страж. — Слушай дальше. Копал он могилы. И вот там, на кладбище, познакомился он с одной шаманкой.
— С шаманкой? — переглянулись брат и сестра.
— С настоящей, — отрезал Страж, предугадав недоверие. — Не городская гадалка с картами, а настоящая. Старуха из здешних, из тех, кого в посёлке побаивались и в глаза старались не смотреть. Она на кладбище ходила — разговаривать. Не с мёртвыми, как ты наверное подумал. С живыми. С теми, кто остался. Она умела слушать так, что человеку легче становилось говорить. У нас таких в посёлке всегда была одна штука — такие не размножаются. Я, слава богу, ничего не умел, а она умела всё.
Он впервые за рассказ посмотрел Августу прямо в глаза.
— И вот она ему и выдала. Не сразу — сначала смотрела на него, как смотрят на лекарство: подходит или нет. А потом повелела ему: живут в этом посёлке призраки. Не «есть», не «кажется» — живут. И семья его, богатеи, заключила с ними когда-то сделку. Подробностей она не знала. Знала только, что богатство на них свалилось ровно после этого. Ровно. В один год. Купили дом — и в тот же год перестали считать деньги.
— Сделку... — Август произнёс это медленно. — А что за сделка?
— Не знаю, — Страж развёл руками. — и она не знала. Я не знаю. Может, никто сейчас не знает, кроме тех, кто был стороной. И тех, кто в лесу.
Мая поёжилась, но молчала.
— Вот тут, мальчик, и начинается твоя часть истории, — сказал Страж. — У мальчика глаза загорелись, как искры. Он ведь не думал «зачем», «почему», «какая цена». Он подумал одно: духи. Настоящие. Они здесь, они сделку умеют, а раз умеют сделку — умеют и слово. А слово их — против слова судьи! Он мог с помощью духов освободить свою семью. Доказать суду? Не нужно доказывать — нужно, чтобы справедливость случилась. Он был избалованный, а избалованный уверен, что мир обязался ему помогать.
— И он начал с ними общаться, — сказала Мая. Это не был вопрос.
— Начал, — кивнул Страж. — Каждый вечер. Он копал днём, а ночью ходил и звал их. Тихо, по-человечески, как зовут знакомых. И они приходили. Не все — многие боялись, многие прятались, некоторые не поняли, зачем он. Но некоторые приходили. И он говорил с ними. И они говорили с ним. Это, между прочим, твоё. Ты сейчас делаешь то же самое. Только он делал это с целью, а ты — из любви к порядку.
— Что с ним случилось? — спросил Август. Голос у него был тихий, но Страж услышал в нём главное — не страх. Азарт. И лицо у Стража от этого сделалось жёстче.
— А вот что, — сказал он. — Он спросил у духов: почему вы не помогаете городу? И духи ответили ему — впервые честно, от души: не можем. Духи не могли покинуть посёлок. Их кое-кто сдерживал. Понимаешь, мальчик? Они не выбирали посёлок. Они в нём заперты. Как ты заперт в комнате, если дверь заперта снаружи.
— Кое-кто? — прошептала Мая.
— Кое-кто, — подтвердил Страж. — Они не говорили имя, потому что имени у него нет. И тогда мальчик отправился к этому кое-кому. В лес. Чтобы избавить посёлок от него. Чтобы освободить духов. Чтобы — как он думал — сделать всем хорошо сразу. Он был ведь избалованный. Он думал, что мир обязан поддаваться.
Страж поднял пустую бутылку, поднёс ко рту, как вчера, и с тем же лицом опустил. Рука дрожала — совсем немного, на полсантиметра. Мая вспомнила вчерашний вечер и то же самое движение — и её прожгло холодом.
— Что там было? — спросил Август. — В лесу?
— Я тебе этого не скажу, — ответил Страж. — Не потому что мне жалко. Потому что ты не поймёшь. Ты услышишь слова, а увижу его только я. Один только образ этого могучего духа свёл мальчика с ума. Не боль, не страх — образ. Ты пойдёшь туда рано или поздно, я знаю, ты пойдёшь. Но сейчас, пока можно поверить, что этого не случится, — не ходи. Услышанные слова нельзя развидеть, а увиденный образ нельзя развидеть ещё сильнее.
Он замолчал. Птицы зашумели где-то над гаражами — обычные воробьи. Мая поймала себя на том, что дышит осторожно.
— Он остался жив, — сказал Август не как вопрос.
— Он остался жив, — подтвердил Страж. — Потому что этот кое-кто сжалился. Понимаешь? Ему ничего не стоило оставить мальчика там навсегда — и никто бы не нашёл, потому что искать в лесу бездомных никто не ходит. Но он сжалился. Оставил мальчика с одним условием: чтобы тот охранял духов от людей и людей от духов. Понимаешь, какая издёвка? Мальчик хотел освободить духов — а стал их сторожем. Хотел быть тем, кто всех спасает — а стал тем, кто всех не пускает.
— И он... — Мая запнулась. — Он до сих пор?
— Мальчик давно уже вырос, — сказал Страж ровно. — Начал пить, чтобы забыться. Не всё забыть — только одну картину. Картину, которую видел. И теперь обречён. Потому что условие держится, пока он жив, и жив он — пока выполняет условие. Круг, девочка. Замкнутый круг. Он охраняет, потому что жив. Он жив, потому что охраняет. А пьёт — потому что охраняет.
Он вдруг устало потер лицо ладонью — всю, целиком, как стирают с доски.
— Зря он от детдома бежал, — сказал он после паузы, глядя куда-то мимо них. — Мог бы выбраться...
Стало тихо. Мая смотрела на гаражи. Август смотрел на Стража.
— Тот мальчик — вы? — спросил он.
— Да, — сказал Страж просто, без драмы. Так отвечают, когда нечего больше терять.
И добавил, повернувшись к Августу:
— И, в худшем случае, ты можешь повторить мою судьбу. Понимаешь, в чём шутка? Мне было столько же, сколько тебе. Я тоже был умный. Я тоже был уверенный. Я тоже думал, что я — первый, кто поймёт. Никто не был первым. Здесь все, кто копал, — повторяли одну и ту же дорогу. Просто каждый думал, что он — особенный.
Он постучал пустой бутылкой по колену.
— Зачем ты вообще капаешь?
И вот это был правильный вопрос.
Август не был готов к нему — он готовился к «что это было», к «кто он», к «что значит сделка». А тут его спросили про самого себя, и все заготовки рассыпались.
Он молчал долго. Мая смотрела на него и видела то, что видела и раньше, но не думала, что это можно будет услышать: как брат ищет слова — не для того, чтобы ответить, а для того, чтобы понять, что он вообще думает.
— Потому что... — начал он и осёкся.
— Потому что? — повторил Страж. — Начинай сначала. Ты сюда приехал зимой. Кто вас привёл?
— Мама. Работа.
— А раньше где жили?
— В городе. Большом. — Август помялся. — Давно, очень давно. Потом переехали, потом ещё раз. Мама всё время искала, где нам будет... лучше. Мне казалось, «лучше» — это всегда город. Больше всего на свете я хотел, чтобы мы остановились в каком-нибудь настоящем месте, где всё понятно. Где я знаю, почему так, а не иначе. Где все правила написаны.
— И?
— И мы приехали сюда, — Август засмеялся коротко, без веселья. — И здесь всё не понятно. Здесь призраки, которые разговаривают. Здесь свет, который предупреждает, а не пугает. Здесь посёлок, который молчит согласованно — я вчера только понял, как это назвать. Всё здесь против всех правил, которые я знаю. И я...
Он замолчал. И потом договорил — тихо, почти шёпотом, но так, что Мая не могла бы его не услышать:
— И мне здесь впервые в жизни хорошо.
Страж молчал.
— В городе я был мальчик с тетрадкой, который всё время что-то пишет, — продолжил Август, и слова теперь шли легче, как будто где-то там, глубоко, они давно лежали в одну сторону. — Меня никто не понимал, а я никого не мог понять. Здесь меня понимают призраки. Смешно? Пупся меня понимает лучше людей. Таня со мной разговаривает как с равным. Тренерша, если сжать, сказала больше, чем мой учитель физкультуры за год. Я копаю, потому что я, кажется, впервые в жизни полезен. Не в смысле «помогаю». В смысле — у меня тут место. Я его нашёл. И я боюсь, что если я перестану копать, я это место потеряю.
— А теперь посчитай, — сказал Страж, когда Август замолчал. — Считать ты умеешь, я видел твои тетради. Ты нашёл место здесь. И ты копаешь, чтобы не потерять его. А теперь послушай, что тебе вчерашний голос сказал: «копать на меня — значит идти против меня». От любви до ненависти — один шаг. Он не сказал «до смерти». Он сказал «до ненависти». Понимаешь, чем он грозит? Не тебе. Месту. Он не будет тебя трогать — он сделает так, что места у тебя здесь не будет. Ты останешься в посёлке, а посёлка не будет. Понимаешь? Вот в чём цена.
Август побледнел. Мая смотрела на него и на Стража — и не могла решить, кому помочь, и надо ли.
— А если он всё-таки не злодей? — сказала она вдруг. — Он же сам сказал. Он предупреждает. Он не пугает, не наказывает — он предупреждает.
— Вот поэтому ты мне и нравишься, девочка, — сказал Страж. — Ты слушала то же самое, что твой брат, а услышала другое. Он — не злодей. Он даже не «злой». Он — граница. Границы не бывают злыми. Но границы не терпят, когда их не замечают. Ты можешь жить рядом с границей всю жизнь и быть счастливой. Но попробуй её переписать — и ты уже не враг ей, ты уже просто на той стороне.
Он поднялся. Медленно, с хрустом, как поднимаются люди, которые сидят на ящиках сорок лет.
— Вечереет, — сказал он, глядя на небо. — Иди домой, мальчик. И девочка — тоже. И на будущее: если пойдёте в лес — не смотрите в глаза, если увидите. У него глаза не такие, как у нас. И не зовите его по имени, даже если кто-то назовёт. Имя — это уже приглашение.
— А как его называют? — не удержалась Мая.
— Никак, — сказал Страж. — Потому-то и не зовут.
Они уже почти уходили, когда Мая обернулась. Что-то её дёрнуло — то ли совесть, то ли просто желание вернуть себе право на разговор.
— А Пупся? — спросила она. — У него же тоже по факту нет имени. Его назвала Тренерша.
Страж перестал двигаться. Совсем. Так, как не двигаются люди — так двигаются те, кто может позволить себе не дышать.
Он не повернулся. Он смотрел в сторону леса ещё секунду — долгую, как урок математики. Потом медленно, медленно перевёл взгляд на Мау. И впервые за все разговоры она увидела на его лице то, чего не видела никогда: страх. Не перед ней. Не за неё. Просто страх.
— Незнаю — сказал Страж очень тихо. — Просто... не обижай его. Никогда. Ни за что. Даже когда он будет вести себя как дурак. Даже если он будет тебе мешать. Не обижай его.
— Почему? — прошептала Мая.
— Потому что если обидеть его, — сказал Страж, — то некому за него будет заступиться. Совсем некому. В целом мире.
И он отвернулся, сел на ящик, лицом к лесу — как всегда. И разговор был окончен.
Домой шли молча. Пупся догнал их на опушке — вынырнул откуда-то из кустов, весёлый, как будто ничего не случилось, и тут же уселся Мае на плечо. Она не стала его спрашивать, где он был вчера, — по лицу Стража она поняла, что этот вопрос теперь страшнее, чем она думала.
— Он не сказал, что там, в лесу, — сказал Август дома, на крыльце.
— Нет, — сказала Мая.
— Значит, он врал.
— Он не врал. Он просто решил, что лучше б ты этого не знал.
— А если это то, что мне нужно знать?
Мая посмотрела на него. Долго. И сказала — не потому что хотела, а потому что не сказать было нельзя:
— Август. Ты слышал, что он сказал? Он сказал: все, кто копал, шли одной дорогой. Каждый думал, что он особенный. Ты тоже сейчас думаешь, что ты особенный.
Август молчал.
— И я не знаю, как тебя остановить, — сказала Мая устало. — И Страж не знает. И, кажется, никто в посёлке не знает, как остановить умного мальчика, который любит копать. Это уже пробовали. И знаешь, чем кончилось? Тем, что мальчик теперь пьёт на перевёрнутом ящике.
Август сидел и смотрел в тетрадь. Страница была пустая. Он долго не писал — Мая уже начала вставать, чтобы уйти, когда он вдруг взял карандаш и вывел одну строчку:
«Если я пойду в лес — я пойду не один. И это не храбрость. Это моя единственная страховка».
Он показал ей. Мая прочла. И, к его изумлению, она не засмеялась и не отмахнулась. Она просто кивнула — серьёзно, по-взрослому, так, как кивают, когда принимают условия.
— Тогда я иду с тобой всегда, — сказала она. — Правило. Новое.
А в лесу, далеко, уже темнело. И где-то там, в темноте, что-то — Мая в этом почти не сомневалась — ждало.
Не для того, чтобы напасть.
Для того, чтобы посмотреть, послушаются ли они в этот раз
Свидетельство о публикации №226102701890