Пугачев

ПУГАЧЁВ

из записок

1

В архиве было пыльно и тихо. Я сидел там третий день, и смотритель, человек пожилой и осторожный, начинал уже посматривать на меня с тем выражением, с каким смотрят на человека, который собирается унести что-нибудь казённое.

– Ваше благородие, – сказал он наконец, – вы бы стихи писали. Вас все ждут.

– Стихи пишутся, когда само сложилось, – отвечал я. – А тут надобно понять.

– Что понять? Бунт был. Злодей был. Казнили. Чего ещё?

– Вот этого и надо – «чего ещё». Вы говорите: злодей. А отчего пол-России за ним пошло? Отчего крепости без бою отворялись?

– От глупости. От темноты.

– Ловко. Тёмные, глупые – им и злодей в пору. А может, им не злодей был нужен, а царь, коего у них не было.

Он помолчал, позванивая ключами.

– А вы, простите, за кого? За казаков али за государя?

– Я за правду. А она на «за кого» не делится.

– Оно так, – сказал он. – Да только правда ваша кому-то поперёк горла станет. И достанется не вам – мне. Я бумаги выдал. Я и в ответе.

Я поднял на него глаза.

– Вы боитесь.

– Я служу. Это розно. – Он помолчал. – Вы напишете – и уедете в Петербург. А я тут останусь. С вашими бумагами и с их последствиями.

Он положил ключи на стол и вышел. Я остался один.

– «...присягнули...» – прочёл я вслух. – Присягнули. Не устрашились – присягнули.

2

В Бердах я нашёл старика-казака, восьмидесяти лет, глухого, но памятливого. Он сидел у печи с палкой и сначала долго не хотел говорить.

– А каким он вам запомнился? Злым?

– Злым? – Старик подумал. – Не. Весёлый был. Песни певал. Со мной, мальцом, игрывал. Говорил: «Вырастешь – приходи ко мне в казаки».

– А казни? Были казни?

Он умолк. Смотрел на печь долго, так долго, что я перестал писать и ждал.

– Были, – сказал он наконец тихо.

И больше ничего не сказал. Я не подсказывал.

– Я тогда у реки был, – заговорил он вдруг. – С мальчишками. Слышим – крик. Прибежали – а там уж... – Он отворотился. – Не хочу вспоминать.

– И не надо.

– Нет, ты пиши. – Пауза. – Только не то, что я видел. А то, что понял. Понял я тогда: человек – он как волк. Пока сыт – добр. А голоден – сам не свой.

Я записал.

– А ты кто будешь?

– Писатель.

– Про него пишешь?

– Про него.

– Правду пиши, – сказал он серьёзно. – Не то, что в газетах. Он не зверь был. Человек. А человек – он и худое может, и доброе. Смотря кто рядом.

Я кивнул. Он отворотился к печи.

3

Дома я разложил перед собой три бумаги.

Первая была казённая, и в ней говорилось: «...злодей Пугачёв, разорив Оренбург, учинил великое кровопролитие, казнил дворян и офицеров, не щадя ни женского, ни детского полу...»

Вторая была его собственная, и в ней говорилось: «...И я, государь Пётр Фёдорович, жалую вас, верных моих подданных, вольностью, землёю и освобождением от податей. А кто не пойдёт – тот изменник...»

Третья была донесением, и в ней говорилось: «...Город сдался без бою. Гарнизон мал, ополчение разбежалось. Пугачёв вошёл и присягнул жителей. Кто присягнул – оставлен. Кто отказался – казнён...»

Я смотрел на них долго. Первая говорила: злодей. Вторая: царь. Третья: сдались. И все три были правда. Только первая не спрашивала, отчего сдались. Вторая не спрашивала, кого казнит. А третья не спрашивала, отчего присягнули.

Я взял перо и написал: «Не было злодея. Был ответ». Зачеркнул. «Был человек, коего сделали царём». Зачеркнул. Слишком гладко.

Тогда я написал иначе – то, что думал: он не был ни злодеем, ни царём. Он был тем, кем его сделали. Казаки сделали его царём. Дворяне – злодеем. Крестьяне – волей. А сам он кто? Человек, обещавший то, чего у них не было. Они пошли за обещанием. А он – за ними. И оба обманулись.

Я отложил перо и сидел долго. Свеча колебалaсь. Мне пришло в голову: а может, те правы, кто говорит – злодей? Может, правда только разжигает? Может, лучше смолчать?

Я не знал. Но взял перо снова.

4

Цензор был человек в вицмундире, с бумагами и с тем особенным выражением, которое бывает у людей, привыкших говорить «не велено». Он не сердился и не грозил – он просто вычёркивал, как вычёркивают ошибку в казённой бумаге: спокойно и без злобы.

– Вы пишете, что Пугачёв был умён и храбр, – сказал он.

– То показания его сообщников.

– Показания бунтовщиков не оправдание.

– Я не оправдываю. Я изъясняю.

– Изъяснение бунта – уже оправдание. Вот: «Казаки искали царя». Вы пишете – искали. Стало быть, власть была несправедлива?

– Стало быть, они были лишены вольностей. Это факт.

– Это причина. А причину выводить не велено. Велено: был злодей, был бунт, злодей казнён. Всё.

– А если злодей казнён, а причина осталась – что тогда?

Молчание.

– Тогда вы пишете не историю, – сказал голос тихо. – Вы пишете предупреждение.

– Я пишу то, что было.

– Вы пишете то, что будет. Уберите причины. Оставьте злодея.

Я взял перо и зачеркнул. Но не то, что велели.

– Уберу, – сказал я. – Но напишу иначе.

5

Государь был устал. Он сидел, положив перед собой мою рукопись с пометками, и смотрел на меня без гнева, но и без радости.

– Я прочёл, – сказал он. – Вы пишете, что он был храбр.

– Пишу, что был храбр. Не значит – я за него.

– А что значит?

– Что храбрость не оправдание. Но и не исчезает оттого, что человек – злодей.

Он помолчал.

– Я одиннадцать лет на троне. Одиннадцать. И знаю: напиши правду – будет бунт. Не напиши – тоже будет. Только слепой. Я вычеркнул о жестокостях наших войск. И причины бунта вычеркнул. Не потому, что их не было. Потому что о них нельзя.

– А если нельзя – стало быть, они есть.

– Есть. И будут. – Он помолчал. – Вы мыслите, я выбираю меж правдой и ложью? Я выбираю меж двумя злами. И беру меньшее. А вы меня за то судите.

– Я не сужу.

– Судите. И будете. Вам – можно. Мне – нельзя.

Я молчал. Потом сказал:

– Ваше Величество. Я хочу написать так, чтобы никто не разобрал, кто злодей.

Он посмотрел на меня.

– Тогда книги не будет. Или будет. Но не при мне.

Я поклонился.

– Пусть будет «бунт». Но в романе я назову иначе.

– В каком романе?

– В том, что напишу. Там будет человек. Не злодей. Не царь. Человек.

Он смотрел на меня долго. Потом чуть усмехнулся, без веселья.

– Вы неисправимы.

– Я писатель.

6

Дома я сел за стол. Передо мной лежала «История» и чистый лист.

В истории мне не дали сказать, что он был человеком. В романе – скажу. И никто не запретит. Там – не факты. Там – человек.

Я обмакнул перо и написал: «Береги честь смолоду». Зачеркнул. «Однажды осенью...» Зачеркнул. И сидел, глядя в пустоту.

А как начать? С молодого человека. С Гринёва. С того, кто не знает, что будет. Как все мы.

Я написал первую строку. Свеча догорала. Я писал в темноте и скрип пера был единственным звуком в доме.