История английской литературы-1

          Раздел 0. Введение


          Лекция №1. Изобретение английской литературы: территория, язык и дисциплина


          Вступление


          Устойчивое обозначение «английская литература» удобно для библиотечного каталога и учебного расписания, но при ближайшем рассмотрении обнаруживает следы многократного переопределения границ. В разные периоды под этим именем объединяли то, что создавалось на территории Англии, то, что писалось на английском языке, и то, что институционально закреплялось за национальной традицией. Такая подвижность связана не с небрежностью составителей, а с тем, что литературный корпус формируется под влиянием школы, издательской политики, критики и государственной символики. Читатель, впервые открывающий антологию, обычно не задумывается о том, почему рядом с Чосером оказывается шотландец, а рядом с Диккенсом — уроженец колонии. Между тем порядок имён и принцип отбора говорят о многом: они показывают, какая версия прошлого признана официальной и какие линии преемственности считаются естественными. Поэтому разговор о термине неизбежно становится разговором об институциях, которые этот термин поддерживают. Университетская кафедра, школьная программа и премиальный список действуют как механизмы отбора, хотя их решения редко выглядят как политические. Именно это делает историю понятия частью истории культуры, а не только справочной областью литературоведения.

          Дальнейшее рассмотрение удобно строить вокруг нескольких различений, которые позволяют не смешивать географию, государственность и язык. Англия, Британия, Соединённое Королевство и Британские острова обозначают разные реальности, и их перенос на литературный материал требует осторожности. Не менее важно учитывать, что литература на английском языке давно перестала быть достоянием одной страны, а англоязычные традиции Ирландии, Индии, Карибского бассейна и диаспоры обладают собственной историей. Перевод, иноязычные тексты, созданные в Англии, и писатели-иммигранты дополнительно усложняют картину, поскольку ставят под сомнение привычное отождествление территории, языка и национальности. Наконец, сама «английскость» оказывается не врождённым свойством, а исторически сложившимся представлением, которое литература поддерживает, оспаривает и переопределяет. Эти сюжеты не выстраиваются в простую хронологию, они скорее образуют несколько пересекающихся оптик, каждая из которых высвечивает свой аспект предмета. Такой подход позволяет сохранить интерес к конкретным текстам и одновременно увидеть, как вокруг них складываются институциональные рамки. В результате вопрос о границах английской литературы перестаёт быть спором о словах и становится вопросом о том, как культура помнит себя и какие голоса она признаёт своими.


          Часть 1. Географическая путаница: Англия, Британия, Соединённое Королевство и Британские острова


          Названия, которые в повседневной речи часто употребляют как взаимозаменяемые, на деле обозначают разные политические и территориальные единицы. Англия является одной из четырёх наций, входящих в Соединённое Королевство, и её границы не совпадают с границами государства. Британия может подразумевать остров Великобритания, а может отсылать к более широкому политическому образованию, что создаёт дополнительную неопределённость. Соединённое Королевство включает Англию, Шотландию, Уэльс и Северную Ирландию, и его состав складывался в результате актов об унии 1707 и 1801 годов. Британские острова как географическое понятие охватывают также Ирландскую Республику, которая не входит в Соединённое Королевство. Путаница возникает не только в бытовых разговорах, но и в официальных документах, где «британский» и «английский» иногда используются без должной оговорки. Для литературоведения эта неточность имеет последствия, поскольку от неё зависит, какие традиции получают признание в качестве отдельных, а какие растворяются в общем обозначении. Терминологическая ясность здесь не педантизм, а условие корректного описания культурного поля.

          Литературные обозначения наследуют эту географическую неопределённость, причём каждое из возможных прочтений влечёт свою историю. «Английская литература» может указывать на корпус текстов, созданных в Англии, на всё написанное на английском языке или на литературу Британских островов в целом. Первое прочтение исключает шотландских и ирландских авторов, второе включает писателей из бывших колоний, третье смешивает национальные традиции. В XIX веке составители антологий нередко предпочитали расширительное толкование, благодаря чему в национальный канон попадали Бернс и Йейтс. Обозначение «британская литература» существует, но употребляется реже и нередко воспринимается как политически нагруженное, поскольку подчёркивает единство, которого в культурном отношении может не быть. Современные редакторы иногда заменяют «английскую литературу» на «литературу Британских островов», надеясь избежать имперских коннотаций. Однако и такая замена не свободна от проблем, ведь она может сглаживать различия между национальными традициями. Выбор названия оказывается не технической операцией, а решением о том, какая перспектива будет считаться основной.

          Отдельного внимания заслуживают случаи, когда автор включается в английскую традицию по языковому признаку, а не по национальной принадлежности. Роберт Бёрнс писал на шотландском диалекте, насыщенном местной лексикой и фольклорными отсылками, однако его стихи давно печатаются в антологиях английской поэзии. Уильям Йейтс был сенатором Ирландского свободного государства и сознательно строил ирландскую национальную литературу, но его имя встречается в историях английской словесности. Джеймс Джойс покинул Ирландию и писал о Дублине, радикально преобразуя английский литературный язык, и его романы плохо укладываются в рамки национальной традиции. Включение этих авторов в английский канон опирается на язык, а не на происхождение, и потому требует оговорок. Без таких оговорок возникает эффект присвоения, при котором национальная специфика текста отступает на второй план. Языковой критерий удобен, но он не отменяет вопроса о культурной принадлежности автора и его читателей. Именно поэтому история английской литературы включает множество имён, чья связь с Англией является скорее лингвистической, чем биографической.

          Островная перспектива обнаруживает многоязычие, которое национальный канон часто оставляет в тени. Валлийская поэтическая традиция включает «Гододдин», один из древнейших памятников европейской литературы, но этот текст редко входит в университетские курсы английской словесности. Шотландская гэльская литература сохраняет живую преемственность, несмотря на сокращение числа носителей языка, и её существование напоминает о том, что Британские острова никогда не были монолингвальными. Ирландский язык дал богатую литературу, пережившую возрождение в конце XIX века и продолжающую развиваться в наши дни. Английский язык на этих территориях сосуществовал с другими языками, и литературное производство не сводилось к одному языку. Если рассматривать архипелаг как целое, становится видна множественность традиций, которые не укладываются в единую национальную рамку. Национальная «английская литература» скрывает это многообразие, поскольку строит рассказ вокруг одного языка и одного центра. Островной подход позволяет увидеть, что литературная история региона включает несколько языков и несколько параллельных линий развития.

          Несовпадение географических и литературных терминов проявляется в учебных программах и издательских практиках. В антологиях XX века постколониальные писатели нередко оказывались в разделе литератур Содружества, отдельно от «основной» английской традиции. Такое разделение закрепляло представление о том, что британские тексты являются нормой, а остальные располагаются на периферии. Современные издатели пытаются исправить положение, выпуская антологии литератур на английском языке, но и в них сохраняются иерархии. Одни авторы получают широкое признание, другие остаются за пределами видимости, и эти решения не всегда объясняются эстетическими критериями. Географическая путаница не является ошибкой, которую можно устранить раз и навсегда, поскольку она отражает реальную сложность культурных взаимодействий. Осознание этой сложности позволяет точнее описывать литературное поле и избегать упрощений. Следующий шаг состоит в том, чтобы проследить, как сама категория «английская литература» менялась во времени.


          Часть 2. «Английская литература» как исторически подвижная категория


          В XVIII веке круг текстов, которые образованный читатель назвал бы литературой в собственном смысле, складывался преимущественно из поэзии, драматургии и эссеистики. Роман, завоёвывавший всё большую популярность у публики, воспринимался как развлекательное чтение, не вполне достойное серьёзного разговора. В трактате Сэмюэла Джонсона «Жизнеописания поэтов» (1779–1781) внимание сосредоточено на стихотворных произведениях, тогда как Ричардсон и Филдинг остаются на периферии критической рефлексии, хотя их книги раскупались очень быстро. Критерий включения в литературу определялся не только эстетической ценностью, но и предполагаемой моральной пользой, которую текст должен был приносить читателю. Роман нередко обвиняли в легкомыслии и в опасном воздействии на воображение, особенно на воображение молодых читательниц. На протяжении XIX столетия историки литературы пересмотрели эту иерархию и признали роман ведущим жанром национальной словесности. Такой сдвиг отражал рост влияния буржуазной публичной сферы и потребность в повествовании, которое могло бы связать частную жизнь с национальной историей. Изменчивость категории означает, что любой перечень образцовых произведений является временным и открытым для пересмотра.

          Викторианская канонизация Шекспира и Мильтона была частью более широкого проекта национального самоутверждения, в котором словесность выполняла роль светского писания. Томас Карлейль и другие критики наделяли Шекспира чертами национального гения, а Мильтона изображали республиканским пророком, чьи тексты обладают почти библейским авторитетом. Эти образы закреплялись в школьных учебниках, публичных лекциях и юбилейных торжествах, формируя устойчивые представления о национальном характере. Историки литературы выстраивали непрерывную линию от Чосера через Спенсера и Шекспира к Вордсворту и Теннисону, создавая иллюзию органического развития традиции. За этой линией оставались католические авторы, женщины-писательницы и популярная словесность, не вписывавшиеся в протестантский национальный нарратив. Построение канона было не описанием уже существующего порядка, а активным конструированием традиции, которое требовало отбора и исключения. Возвращение забытых имён в XX веке потребовало усилий нескольких поколений исследователей и показало, насколько условной была мнимая естественность прежнего перечня. Именно поэтому история литературы должна включать анализ того, какие голоса были услышаны, а какие остались за пределами официального рассказа.

          В XX столетии модернисты — Джойс, Вулф, Элиот — расширили формальные границы литературы, но их включение в число классиков потребовало пересмотра самих критериев литературности. Постколониальные авторы, среди которых Ачебе, Найпол и Рушди, поставили под сомнение центральность английского опыта для англоязычной словесности. Признание их произведений изменило представление о том, кто может считаться английским писателем и какие темы допустимы в национальной традиции. Иммигрантские писатели в Британии, например Курейши и Смит, добавили опыт мультикультурного общества, плохо укладывавшийся в прежние представления об английскости. Каждый новый автор, попадающий в поле внимания критики, меняет конфигурацию целого, а не просто добавляется к существующему списку. Расширение категории не означает её бесконечной пластичности, поскольку институциональные механизмы отбора продолжают действовать. Университетские программы, премии и антологии задают рамки, в которых одни тексты получают признание быстрее, чем другие. Поэтому история литературы — это не только история текстов, но и история условий их восприятия.

          Феминистская критика 1970–1980-х годов вернула в поле зрения Афру Бен, Мэри Уортли Монтегю и Элизабет Гаскелл, показав, как гендерные иерархии формировали литературную историю. Постколониальная критика проблематизировала само понятие английскости, указав на имперское насилие, сопровождавшее распространение английской словесности в колониях. Канон представал в этих работах не нейтральным собранием шедевров, а частью колониального проекта, который закреплял культурное превосходство метрополии. Квир-теория и исследования инвалидности добавили новые измерения, не учитывавшиеся традиционным литературоведением. Влияние этих подходов на университетское преподавание и издательские программы продолжает расти, хотя и встречает сопротивление. Пересмотр канона затрагивает школьные учебники и культурную память, поэтому он редко проходит без споров. Ни одна версия канона не является окончательной, поскольку каждая отражает баланс сил своего времени и свои представления о значимом. Критическое отношение к этим представлениям составляет необходимую часть литературоведческой работы.

          Университетский курс английской литературы сегодня включает дневники, письма, устные истории и графические романы, которые сто лет назад не считались бы литературой в академическом смысле. Одновременно некоторые ранее канонические авторы, например Генри Джеймс или Джордж Мередит, читаются реже, чем в середине XX века, поскольку их стиль и темы перестали соответствовать актуальным интересам исследователей. Школьная программа остаётся более консервативной и сохраняет Шекспира и Диккенса в качестве обязательных авторов, хотя и здесь происходят изменения под влиянием требований инклюзивности. Разрыв между академическим и школьным каноном отражает разные функции литературы: исследовательскую в первом случае и гражданско-воспитательную во втором. Изменчивость категории не означает произвола, поскольку она подчиняется логике культурных и политических сдвигов, поддающихся анализу. Изучение этих сдвигов позволяет увидеть, как представления о литературе связаны с более широкими процессами в обществе. Следующий сюжет — переход от национальной английской литературы к множеству литератур на английском языке — показывает, как эти процессы проявляются в глобальном масштабе.


          Часть 3. От английской литературы к литературам на английском языке


          Термин «литературы на английском языке» вошёл в научный оборот в 1980-е годы, когда постколониальные исследования поставили под сомнение монополию Англии на англоязычную словесность. Он обозначает множество традиций, объединённых языком, но не национальным происхождением авторов, и это позволяет избежать отождествления языка с национальностью. В отличие от «английской литературы», новое обозначение не предполагает иерархии, в которой британские тексты являются нормой, а остальные воспринимаются как отклонение. На практике иерархии сохраняются, но теоретическая рамка меняется, и это изменение имеет последствия для преподавания. Сам термин громоздок и не получил всеобщего признания: одни исследователи считают его компромиссным, другие недостаточно радикальным. Его распространение свидетельствует о том, что язык перестал быть синонимом национальной принадлежности. Показательно, что дискуссия о названии ведётся не только в академических журналах, но и в издательских каталогах, где от рубрики зависит судьба книги. Языковая общность не отменяет культурных различий, и именно это обстоятельство требует новых описательных средств.

          Британская традиция в рамках литератур на английском языке сохраняет историческую глубину, но перестаёт быть единственной точкой отсчёта. Ирландская литература рассматривается как отдельная традиция, связанная с британской языком, но не сводимая к ней, и её изучение требует знания ирландской истории и мифологии. Индийская англоязычная литература от Раджи Рао до Арундати Рой демонстрирует, как английский становится языком постколониального высказывания. Эта литература имеет свою родословную, не сводимую к английской, и игнорирование этой родословной было бы обеднением. Карибская, африканская и североамериканская традиции также входят в это поле, каждая со своей историей и своими критериями оценки. Плюрализм термина не означает отсутствия связей, поскольку традиции взаимодействуют, переводят друг друга и полемизируют. Взаимодействие не всегда симметрично, и это обстоятельство заслуживает отдельного анализа. Признание множественности традиций меняет не только географию литературы, но и сам способ её описания.

          Индийская англоязычная литература возникла в колониальном контексте, но развилась в самостоятельную традицию, не нуждающуюся в английском посредничестве для легитимации. Роман Салмана Рушди «Дети полуночи» (1981) стал манифестом постколониального письма на английском, соединив магический реализм с историей Индии. Арундати Рой в «Боге мелочей» (1997) использует английский для критики кастовой системы и глобального неравенства. Её проза демонстрирует, что язык колонизатора может стать инструментом социальной критики. Эти авторы пишут на английском, но их литературная родословная включает индийские эпосы, устные традиции и антиколониальную борьбу. Игнорирование этой родословной было бы обеднением, поскольку оно стирало бы культурный контекст, без которого тексты непонятны. Включение их в «английскую литературу» стёрло бы эту родословную, поэтому термин «литературы на английском языке» точнее описывает их положение. Точность описания здесь не формальность, а условие адекватного понимания.

          Термин «литературы на английском языке» не решает проблему качества, поскольку не все тексты на английском признаются литературой в академическом смысле. Граница между литературой и массовой продукцией остаётся предметом споров, и эта граница исторически подвижна. Массовая литература, популярные жанры и интернет-публикации остаются за пределами канона, даже если написаны на английском. Их исключение не всегда основано на эстетических критериях, и это обстоятельство требует критической рефлексии. Критерии литературности менялись и продолжают меняться, что затрудняет выработку устойчивых определений. Плюрализм традиций не отменяет необходимости отбора, поскольку преподавание требует ограниченного корпуса текстов. Институции, такие как университеты, премии и журналы, продолжают играть роль фильтров, хотя их монополия ослабла. Ослабление монополии не означает исчезновения иерархий, и это следует учитывать при анализе.

          Институциональное признание литератур на английском языке выражается в появлении кафедр, журналов и антологий, посвящённых литературам за пределами Британии. Журнал «Journal of Commonwealth Literature», основанный в 1965 году, был одним из первых изданий, систематически освещавших эти литературы. Он сыграл роль в их легитимации, хотя само название журнала указывает на сохраняющуюся привязку к британскому центру. Современные антологии, такие как «Norton Anthology of English Literature», включают разделы, посвящённые постколониальным авторам, но критика отмечает, что они всё ещё организованы вокруг британского центра. Академические программы по глобальному английскому и мировым литературам на английском закрепляют новый термин в учебных планах. Институционализация не гарантирует равенства, поскольку иерархии между традициями сохраняются, хотя и в изменённой форме. Изменённая форма иерархий не отменяет их наличия, и это обстоятельство остаётся предметом дискуссий. Следующий сюжет — проблема включения и исключения на примере Шотландии, Уэльса, Ирландии и колониальной Индии — показывает, как эти иерархии действуют в конкретных случаях.


          Часть 4. Проблема включения и исключения: Шотландия, Уэльс, Ирландия, колониальная Индия


          Шотландская словесность даёт два разных примера взаимодействия с английским каноном, и различие между ними показательно. Роберт Бёрнс писал на диалекте, насыщенном местной лексикой и фольклорными оборотами, и его включение в антологии английской поэзии опирается на языковую близость, а не на национальную принадлежность. Вальтер Скотт, напротив, работал на литературном английском и стал одним из самых читаемых авторов XIX века, однако его шотландские романы нередко воспринимались как изображение Шотландии с внешней, английской точки зрения. Шотландское Просвещение дало философию и историографию, которые повлияли на европейскую мысль, но литературная репутация шотландских авторов в Лондоне складывалась по иным правилам, чем на родине. В XX веке Хью Макдиармид и Сорли Маклин сознательно дистанцировались от английской традиции, утверждая автономию шотландской литературы и её право на собственный язык. Такая позиция предполагает, что включение в английский канон не является нейтральным признанием заслуг. Оно может быть формой присвоения, при которой национальная специфика текста отступает на второй план. Поэтому шотландский случай требует различать признание и ассимиляцию.

          Валлийская литература обнаруживает иную конфигурацию, поскольку здесь языковое различие совпадает с институциональным неравенством. Средневековая валлийская поэзия принадлежит к древнейшим традициям Европы, но она редко входит в курсы английской словесности даже в университетах Уэльса. Англоязычные валлийские писатели, такие как Дилан Томас или Оуэн Шиерс, часто воспринимаются как английские авторы, хотя их темы и стиль укоренены в валлийском опыте. Обозначение «региональная литература» маскирует политическую историю, в которой валлийский язык был вытеснен из официальной сферы. Двуязычие Уэльса создаёт ситуацию сосуществования двух традиций на одной территории, но их институциональный статус остаётся разным. Валлийский язык является официальным языком Уэльса, и это закрепляет его положение в публичной жизни, однако английский доминирует в издательской индустрии и академическом преподавании. Включение валлийской литературы в английскую без учёта языкового различия было бы искажением, поскольку оно стирало бы саму причину её отдельности. Точность здесь требует не расширения английского канона, а признания параллельной традиции.

          Ирландский случай отличается особой остротой, поскольку здесь литературная принадлежность неразрывно связана с политической историей. Уильям Йейтс был протестантом англо-ирландского происхождения, но посвятил творчество созданию ирландской национальной литературы, и его поэзия насыщена мифологическими и политическими отсылками. Джеймс Джойс эмигрировал из Ирландии и писал о Дублине, радикально преобразуя английский литературный язык, и его романы требуют от читателя знания ирландской истории и католической культуры. Ирландское литературное возрождение конца XIX и начала XX века сознательно противопоставляло себя английской традиции, даже когда использовало английский язык. Включение ирландских авторов в английский канон игнорирует колониальную историю и борьбу за независимость, которая формировала их творчество. В то же время ирландская литература на английском языке является отдельной традицией, а не приложением к английской. Её изучение требует собственных критериев периодизации и собственного набора контекстов. Поэтому ирландский материал показывает, что языковая общность не отменяет национальной отдельности.

          Британская Индия представляет собой случай, в котором литература преподавалась как инструмент управления, и это обстоятельство наложило отпечаток на всю последующую историю. «Минута об образовании» Томаса Бабингтона Маколея, обнародованная в 1835 году, закрепила преподавание английской словесности в индийских учебных заведениях. Маколей утверждал, что цель образования состоит в создании класса индийцев, «по крови и цвету кожи индийцев, но по вкусам, мнениям, морали и интеллекту англичан». Английская литература вошла в индийские программы как образец, и поколения студентов читали Мильтона и Шекспира как своих авторов. Этот проект создал парадокс, поскольку колонизированные овладели языком колонизатора и использовали его для антиколониальной борьбы. Махатма Ганди, получивший юридическое образование в Англии, писал на английском и применял его для мобилизации движения за независимость. Индийская англоязычная литература выросла из этого противоречия и стала одной из самых динамичных традиций в литературах на английском языке. Её включение в английский канон было бы упрощением, поскольку оно игнорировало бы колониальный контекст её возникновения.

          Постколониальные литературы оспаривают право метрополии определять, что считается английским, и создают альтернативные генеалогии. Чинуа Ачебе в эссе «Образ Африки» критиковал Конрада за расистские стереотипы, показывая, что английский канон не является нейтральным. Гаятри Чакраворти Спивак в работе «Могут ли угнетённые говорить?» поставила под вопрос репрезентацию колонизированных в западной литературе и академическом дискурсе. Постколониальная критика не просто добавляет новых авторов в канон, но пересматривает сами критерии оценки. Этот пересмотр затрагивает не только содержание учебных программ, но и методологию литературоведения. Напряжение между метрополией и периферией сохраняется в академических дискуссиях, хотя формы этого напряжения изменились. Пересмотр не завершён, и это обстоятельство следует учитывать при описании современного состояния дисциплины. Следующий сюжет — лингвистическое и национальное определение английского — позволяет увидеть, как эти споры отражаются в самом языке описания.


          Часть 5. Лингвистическое и национальное определение английского


          Джозеф Конрад, урождённый Юзеф Теодор Конрад Коженёвский, выучил английский лишь около двадцати лет и всю жизнь говорил с заметным акцентом, что не помешало ему стать одним из самых признанных стилистов английской прозы. Его романы «Сердце тьмы» и «Лорд Джим» исследуют колониализм и моральную ответственность, и сегодня они читаются в постколониальной перспективе, заданной критикой второй половины XX века. Польское происхождение добавляет этим темам дополнительный слой, поскольку писатель сам был выходцем из региона, находившегося под имперским гнётом и не имевшего собственной государственности. Включение Конрада в английскую литературу опирается на язык, а не на национальность, и это обстоятельство требует внимательного отношения к биографическому контексту. Этот случай создаёт прецедент для других писателей-иммигрантов, выбравших английский как литературный язык и добившихся признания в англоязычном мире. Он показывает, что английскость может быть приобретённой, а не врождённой, и что литературная идентичность не всегда совпадает с паспортной. Приобретённая английскость не отменяет биографического опыта, но переопределяет его место в литературной системе, где язык оказывается решающим критерием. Поэтому Конрад остаётся удобным, хотя и не бесспорным примером для обсуждения языкового критерия, поскольку его случай допускает разные интерпретации.

          Владимир Набоков писал на русском и английском, и его англоязычные романы занимают двойственное положение между двумя традициями, ни одной из которых они не принадлежат полностью. «Лолита» (1955) была написана на английском, но её стиль насыщен русскими литературными аллюзиями и ностальгией по утраченной культуре, что делает её текстом пограничным. Это делает её текстом, который не полностью принадлежит ни одной традиции и требует от читателя знания обоих контекстов. Набоков переводил русскую литературу на английский и английскую на русский, и его переводы стали частью обеих традиций, хотя сам он относился к переводческой работе с большой требовательностью. Его собственные критерии перевода были весьма строгими, что отражало его представление о литературном языке как о материи, требующей точности и не допускающей приблизительности. Его случай ставит вопрос о том, является ли автор, пишущий на нескольких языках, членом нескольких национальных литератур или ни одной из них, и однозначного ответа здесь нет. Ответ зависит от критерия: если язык является определяющим, Набоков оказывается английским писателем, если происхождение — русским. Ни тот, ни другой ответ не является полностью удовлетворительным, и эта неудовлетворительность сама по себе показательна для состояния литературоведческой терминологии.

          Лингвистическое определение, то есть литература на английском языке, шире национального, но не отвечает на вопрос о культурной принадлежности автора, чей текст может быть создан в совершенно иной культурной среде. Писатель может родиться в Нигерии, жить в США и писать на английском, и его текст будет частью литератур на английском языке, но не обязательно английской литературы, поскольку его культурный багаж формировался вне английской традиции. Его культурный багаж и литературные ориентиры могут быть никак не связаны с Англией, и это обстоятельство существенно для понимания его текстов. Национальное определение сохраняет силу в институциях, поскольку Нобелевская премия по литературе присуждается авторам как представителям национальных традиций, хотя формулировка премии это не всегда отражает. Национальные литературы остаются основной единицей преподавания, и это закрепляет их институциональный вес в учебных планах и издательских сериях. Лингвистическое определение точнее описывает глобальное распространение англоязычного письма, но игнорирует культурный контекст, в котором текст создаётся и функционирует. Оптимальным является сочетание обоих критериев, хотя оно не устраняет все противоречия и требует дополнительных оговорок. Противоречия сохраняются, и это означает, что вопрос остаётся открытым для дальнейшего обсуждения.

          Перевод ставит аналогичную проблему, поскольку переводной роман на английском языке не становится автоматически частью английской литературы, даже если он широко читается в англоязычных странах. Русский роман XIX века, переведённый на английский, читается англоязычными читателями, но его литературная родословная остаётся русской, и это обстоятельство не меняется от способа публикации. Его включение в английскую литературу было бы искажением перспективы, поскольку оно стирало бы различие между оригинальным и переводным творчеством. Переводчики часто становятся соавторами, и их стилистические решения влияют на восприятие оригинала, иногда существенно меняя его тональность. Констанс Гарнетт, переводившая Толстого и Достоевского, сформировала англоязычный образ русской литературы, и этот образ не всегда соответствует оригиналу, хотя он и стал каноническим. Её переводы стали классическими и повлияли на английских писателей, хотя они не сделали русские романы частью английской литературы. Перевод не делает текст английским, но он делает его доступным для английской литературы и обогащает её, расширяя диапазон доступных читателю форм. Это обогащение является важной частью литературной истории, и его следует учитывать при обсуждении границ национальной традиции, не смешивая при этом перевод с оригиналом.

          Национальное определение сохраняет силу в институциях, но лингвистическое точнее описывает глобальное распространение англоязычного письма, которое давно вышло за пределы одной страны. Университетские кафедры английской литературы постепенно включают постколониальных авторов, однако структурно они всё ещё организованы вокруг национальной традиции, что создаёт напряжённость. Это создаёт напряжение между содержанием и формой, которое проявляется в учебных планах и антологиях, где новые имена соседствуют со старыми рубриками. Премии и антологии часто закрепляют национальные категории, даже когда авторы их не признают, поскольку издательская индустрия и литературная критика оперируют национальными рамками как привычной единицей учёта. Тенденция к мировой литературе на английском языке размывает национальные рамки, но не отменяет их полностью, и национальные традиции продолжают существовать как отдельные единицы анализа. Национальные традиции продолжают существовать как отдельные единицы анализа, и это следует учитывать при построении курсов и исследовательских программ. Напряжение между национальным и лингвистическим определениями является продуктивным, поскольку оно заставляет анализировать, как литература функционирует в глобальном поле и какие механизмы регулируют доступ к признанию. Продуктивность этого напряжения не снимает необходимости выбирать критерий для конкретной исследовательской задачи, но она помогает избегать упрощённых решений.


          Часть 6. Роль Британской империи в распространении английского языка и литературы


          Имперская администрация нуждалась в устойчивой коммуникации, и это обстоятельство оказалось не менее важным для судеб английской словесности, чем деятельность писателей и критиков. Экзамены на Индийскую гражданскую службу, введённые в 1855 году и открытые для соискателей в Лондоне и в крупных колониальных центрах, требовали от кандидатов знания английского языка, истории и литературы, и подготовка к ним создавала устойчивый спрос на учебные пособия. Печатные станки, которые миссионерские общества и колониальные правительства устанавливали в Калькутте, Мадрасе и Бомбее, выпускали не только Библии и административные циркуляры, но и школьные антологии, хрестоматии и грамматики, благодаря чему английский текст становился доступен читателям, никогда не покидавшим пределов своей провинции. Пароходные линии и имперская почта сокращали расстояние между Лондоном и колониями, позволяя журналам и книгам достигать читателей за несколько недель, а не за месяцы, и это меняло темп литературной жизни. Торговые компании и банки, обосновавшиеся в портовых городах, содержали библиотеки и клубы, где служащие и их семьи могли знакомиться с новинками английской прозы и поэзии. Миссионерские школы, создававшиеся при церквях и миссиях, часто преподавали чтение по Библии и по стихотворным сборникам, и этот педагогический выбор оставил длительный след в том, какие тексты считались образцовыми. Имперские выставки, проводившиеся в Лондоне и в колониях, включали книжные стенды и лекционные программы, знакомившие публику с литературными новинками метрополии и с сочинениями колониальных авторов. Совокупность этих институтов создавала сеть, через которую английский язык и английская литература распространялись далеко за пределы Британских островов, и без этой сети глобальная англоязычная словесность выглядела бы иначе.

          Учебные программы колониальных школ и колледжей строились вокруг ограниченного набора текстов, и этот набор определял, какие авторы становились известны за пределами Англии. Шекспир, Мильтон, Вордсворт и Теннисон входили в обязательные списки, тогда как современные авторы, не одобренные экзаменационными советами, оставались за пределами школьного чтения. Экзаменационные требования формировали издательский рынок: компании в Лондоне и Эдинбурге выпускали комментированные издания, предназначенные специально для колониальных школ, и эти издания нередко снабжались примечаниями, объяснявшими реалии, которые казались составителям незнакомыми индийским или африканским читателям. Учителя, приезжавшие из метрополии, привозили с собой собственные представления о том, что следует читать, и их вкусы влияли на выбор текстов не меньше, чем официальные инструкции. Колониальные университеты, основанные в Калькутте, Бомбее и Мадрасе в 1857 году, закрепили преподавание английской литературы в качестве университетской дисциплины, и их программы ориентировались на лондонские образцы. Стипендии для обучения в Англии, которыми награждались наиболее способные выпускники колониальных школ, создавали канал, по которому идеи и тексты циркулировали в обоих направлениях. Выпускники этих программ составили слой двуязычных интеллектуалов, которые впоследствии стали авторами, переводчиками и критиками, определившими облик литератур на английском языке. Школьная антология оказывалась не нейтральным собранием образцов, а инструментом отбора, закреплявшим определённую версию литературной истории. Поэтому история преподавания английской литературы в колониях является частью истории самой литературы, а не только истории образования.

          Колониальные читатели не оставались пассивными получателями навязанного канона, и их активность проявлялась в самых разных формах. В индийских и африканских городах возникали литературные общества и дискуссионные клубы, где обсуждались английские романы и пьесы, и эти обсуждения нередко приобретали политическое звучание. Журналы, издававшиеся на английском языке в колониях, публиковали эссе, стихи и рассказы местных авторов, которые использовали английский для описания собственного опыта и для полемики с метрополией. Переводы английских текстов на местные языки и переводы местных текстов на английский создавали встречные потоки, обогащавшие обе стороны, хотя эти потоки редко бывали равноправными. Миссионерские школы, обучавшие чтению по Библии, нередко приучали учеников к самостоятельному толкованию текста, и этот навык мог быть использован для критики колониальных властей. Английский язык становился языком антиколониальной публицистики, и это обстоятельство меняло его статус: из языка господ он превращался в инструмент сопротивления. Писатели, получившие образование в колониальных школах, часто сознательно перерабатывали английские жанры и формы, приспосабливая их к местному материалу и создавая гибридные тексты. Эти гибридные тексты не всегда получали признание в метрополии, но они формировали читательскую аудиторию и литературную традицию, которые впоследствии оказались востребованы. Активность колониальных читателей показывает, что распространение английской литературы не было односторонним процессом, и это обстоятельство следует учитывать при описании имперской культурной политики.

          Лондон оставался центром издательской индустрии, и это обстоятельство определяло, какие колониальные авторы могли рассчитывать на широкую аудиторию. Крупные издательства, такие как Macmillan и Longman, имели отделения в колониях и выпускали книги, ориентированные на имперский рынок, но решение о публикации принималось в метрополии. Литературные агенты, обосновавшиеся в Лондоне, играли роль посредников между авторами из колоний и издателями, и их вкусы влияли на то, какие рукописи доходили до печати. Журнал «The Times Literary Supplement» и другие лондонские издания рецензировали книги колониальных авторов, и положительная рецензия могла существенно повлиять на продажи. Литературные премии, учреждённые в Британии, со временем стали присуждаться авторам из бывших колоний, и это изменило представление о том, кто может считаться английским писателем. Би-би-си и Британский совет, созданные в XX веке, использовали английскую литературу как инструмент культурной дипломатии, распространяя книги и организуя лекции в разных странах. Книжные ярмарки и передвижные выставки, проводившиеся под эгидой имперских и постколониальных организаций, знакомили читателей с новинками и создавали связи между издателями разных стран. Обратный поток литературы из колоний в метрополию был не столько триумфальным шествием, сколько медленным и неравномерным процессом, в котором решающую роль играли институциональные посредники. Понимание этого процесса требует внимания к экономическим и организационным условиям, а не только к эстетическим достоинствам текстов.

          Империя создала общий рынок, общий язык и общие институты, но она же породила конфликты, которые определили облик литератур на английском языке. Постколониальные писатели унаследовали имперские структуры образования и издательского дела, и это наследие ощущается в том, как организованы литературные премии, университетские программы и книжные серии. Содружество, возникшее на месте распавшейся империи, поддерживает литературные связи между странами, хотя эти связи не свободны от иерархий и неравенств. Британский совет и другие организации продолжают продвигать английскую литературу за рубежом, и их деятельность является продолжением имперской культурной политики в изменённых формах. Университеты в бывших колониях сохраняют курсы английской литературы, но их содержание меняется под влиянием местных традиций и постколониальной критики. Имперское прошлое присутствует в современных дебатах о каноне, языке и идентичности, и эти дебаты невозможно понять без обращения к истории распространения английского языка и литературы. Понимание имперского контекста необходимо для анализа любой литературы на английском языке, включая британскую, поскольку британская словесность также формировалась в имперском окружении и не может рассматриваться в изоляции. Империя не является только прошлым, она остаётся живой инфраструктурой, которая продолжает влиять на то, какие тексты читаются, переводятся и признаются значимыми. Поэтому изучение имперского наследия является не данью исторической справедливости, а необходимым условием адекватного понимания современной литературной ситуации.


          Часть 7. Литература в Англии на других языках


          Латынь была языком учёной словесности в Англии на протяжении столетий, и её присутствие ощущается от Беды Достопочтенного до Фрэнсиса Бэкона. «История английской церкви» Беды, завершённая в 731 году в монастыре Ярроу, написана на латыни и остаётся одним из значительных источников по ранней английской истории. «Утопия» Томаса Мора, опубликованная в 1516 году, и «Новая Атлантида» Фрэнсиса Бэкона, увидевшая свет в 1627 году, также созданы на латыни и оказали огромное влияние на европейскую политическую мысль. Эти тексты принадлежат английской культуре, поскольку их авторы жили и работали в Англии, а их идеи обсуждались при английском дворе и в английских университетах. Однако в узком лингвистическом смысле они не входят в английскую литературу, которая определяется прежде всего языком написания. Латынь была международным языком образованной Европы, и английские авторы, писавшие на ней, обращались к аудитории, выходившей далеко за пределы Британских островов. Их выбор языка был не отказом от национальной принадлежности, а способом включения в более широкое интеллектуальное сообщество. Поэтому латинские сочинения, созданные в Англии, занимают двойственное положение: они часть национального культурного наследия, но не часть национального литературного канона в его строгом понимании. Это различие показывает, что территория и язык не совпадают, и что английская литература не охватывает всё, что написано в Англии.

          Норманнское завоевание 1066 года изменило языковую ситуацию в Англии, поскольку французский стал языком двора, администрации и значительной части литературы. На протяжении XII и XIII веков английские авторы нередко писали на англо-нормандском французском, и эти тексты создавались на территории Англии, но принадлежали французской литературной традиции. «Роман о Розе», рыцарские романы и хроники, созданные при английском дворе, читались аристократической аудиторией, для которой французский был родным или хорошо усвоенным языком. Английский вернулся в литературу лишь в XIV веке, когда Чосер и Ленгленд создали произведения, закрепившие его статус как литературного языка. Однако и после этого французский сохранял престиж, и двуязычие было нормой для образованных людей, особенно в придворной и юридической среде. Этот эпизод показывает, что литературный язык не определяется территорией, на которой создаётся текст, и что смена языка может радикально изменить состав национальной традиции. Если бы история пошла иначе, английская литература могла бы не возникнуть в том виде, в каком мы её знаем, или её границы были бы совершенно иными. Французские тексты, созданные в Англии, принадлежат английской культуре, но не английской литературе, и это различие важно для понимания того, как формируются национальные каноны.

          Идишская литература иммигрантов, обосновавшихся в Лондоне в конце XIX и начале XX века, создала пласт текстов на территории Англии, но на языке, который не был английским. Еврейские иммигранты из Восточной Европы принесли с собой идишскую культуру, и в Ист-Энде возникли театры, газеты и издательства, обслуживавшие нужды общины. Писатели, такие как Исроэл Зангвилл, писали на идише и на английском, и их творчество отражает опыт жизни между двумя языками, который стал типичным для иммигрантской литературы. Идишская литература в Англии не вошла в английский канон, но она является частью литературы, созданной на территории Англии, и её существование напоминает, что Англия всегда была многоязычной. Многоязычие Англии часто скрывается национальным каноном, который строится вокруг одного языка и одной традиции. Идишские газеты и журналы, выходившие в Лондоне, публиковали не только религиозные и общественные материалы, но и художественную прозу, поэзию и переводы. Эти издания создавали читательскую аудиторию, которая не пересекалась с аудиторией английской литературы, и тем самым формировали параллельное литературное пространство. Существование такого пространства показывает, что литературная жизнь территории не сводится к одной языковой традиции, и это обстоятельство следует учитывать при описании литературной истории Англии.

          Джозеф Конрад, родившийся в Польше и долгое время служивший во французском и британском торговом флоте, выбрал английский как язык литературного творчества, и этот выбор определил его место в литературной системе. Его польское происхождение и опыт моряка сформировали темы его произведений, в которых колониализм, верность и моральная ответственность рассматриваются через призму человека, видевшего разные культуры изнутри. Однако его литературная идентичность определяется языком, на котором он писал, и в этом смысле он принадлежит английской традиции, хотя его биография связана с несколькими странами. В отличие от идишских писателей, Конрад выбрал английский как основной литературный язык, и это обеспечило ему место в каноне, тогда как идишские авторы остались за его пределами. Его случай показывает, что включение в английскую литературу возможно для иностранца, но только при условии перехода на английский и усвоения английских литературных норм. Этот переход не означает отказа от прежнего опыта, но он переопределяет его место в новой традиции. Конрад не писал на польском после того, как стал английским писателем, и его польское наследие присутствует в его текстах скорее как подтекст, чем как явная тема. Поэтому его пример иллюстрирует не только возможность включения, но и издержки такого включения, связанные с утратой или вытеснением родного языка.

          Литература, созданная на территории Англии, не всегда является английской по языку, и это подрывает отождествление территории и традиции. Латинские, французские и идишские тексты, созданные в Англии, принадлежат английской культуре, но не английской литературе в узком смысле, и это различие важно для понимания того, что такое национальная словесность. Английская литература является не просто совокупностью текстов, написанных на острове, а избирательной традицией, которая определяется институциями и идеологией. Избирательность традиции проявляется в том, какие языки и какие тексты признаются достойными включения, и эти решения не являются нейтральными. Осознание этой избирательности позволяет увидеть, что литературный канон всегда является конструктом, а не естественным фактом, и это осознание является частью критического мышления. Институты, такие как университеты, издательства и премии, играют существенную роль в формировании канона, и их деятельность заслуживает отдельного анализа. Следующий сюжет — институциональная история дисциплины — позволяет проследить, как эти институты складывались и как менялись их границы. Без такого анализа разговор о границах английской литературы оставался бы неполным, поскольку он не учитывал бы механизмы, которые эти границы поддерживают.


          Часть 8. Институциональная история дисциплины


          До второй половины XIX века английская словесность не имела постоянного места в университетском расписании, и это отсутствие было не случайным пробелом, а следствием образовательной идеологии, ориентированной на классические языки и математику. Оксфорд и Кембридж готовили священников, юристов и государственных служащих, и для этой подготовки латынь и греческий считались более надёжным фундаментом, чем литература на родном языке, которая не требовала такого же напряжения и не давала доступа к древним авторитетам. В XVIII веке английскую литературу изучали в диссидентских академиях, в литературных клубах и через периодические издания, но университеты оставались в стороне от этого процесса, и такой порядок вещей казался естественным людям, получившим классическое образование. Промышленная революция и расширение избирательного права создали спрос на образованных людей, способных писать и говорить на литературном английском, и этот спрос постепенно начал менять представления о том, чему должны учить университеты. Королевские комиссии, обследовавшие Оксфорд и Кембридж в 1850-е годы, отмечали узость программ и рекомендовали расширение предметов, хотя рекомендации не всегда приводили к немедленным изменениям. Лондонский университет, основанный в 1836 году как экзаменационный центр, а затем получивший право присуждать степени, предлагал более гибкую модель, в которой английская литература могла найти место раньше, чем в древних университетах. Женские колледжи, возникавшие в Лондоне, Оксфорде и Кембридже во второй половине XIX века, нередко включали английскую литературу в программы, поскольку она считалась подходящим предметом для женщин, и это обстоятельство способствовало её институционализации, хотя и сопровождалось снисходительными оценками. Совокупность этих факторов создавала условия, при которых английская литература постепенно превращалась из предмета любительского интереса в академическую дисциплину, и этот переход был не столько триумфом эстетического вкуса, сколько результатом социальных и административных изменений.

          Учреждение Мертонской кафедры в Оксфорде в 1885 году стало компромиссом между сторонниками литературного образования и филологами, и этот компромисс определил облик дисциплины на десятилетия. Артур Сэмпсон Нейпир, первый руководитель кафедры, был специалистом по древнеанглийскому языку и рассматривал литературу как приложение к филологии, что соответствовало немецкой модели, господствовавшей в европейском университетском образовании. Джон Чёртон Коллинз, критик и журналист, добивался, чтобы кафедра занималась литературой, а не только языком, но его кампания не увенчалась успехом, и это поражение символизировало победу филологического подхода. Экзаменационные требования, складывавшиеся в эти годы, включали историю языка, текстуальную критику и изучение древних памятников, тогда как современная литература оставалась на периферии, и такая структура сохранялась в Оксфорде и Кембридже достаточно долго. Отдельная кафедра английской литературы появилась в Оксфорде лишь в 1904 году, а в Кембридже в 1911 году, и первым оксфордским профессором стал Уолтер Рэли, преподававший до этого в Индии и известный как эссеист, а не как филолог. Кембриджская кафедра была учреждена на средства, пожертвованные в честь короля Эдуарда VII, и её первым руководителем стал Артур Квиллер-Коуч, сочетавший литературную критику с интересом к истории. Сопротивление классицистов, считавших изучение современной словесности интеллектуально легковесным, было преодолено только к началу XX века, и это преодоление сопровождалось спорами о том, какие тексты следует считать достойными университетского изучения. Институционализация дисциплины закрепила определённый канон и определённое понимание английскости, которое затем оспаривалось изнутри академии, и это оспаривание стало возможным именно потому, что дисциплина получила устойчивое место в университетах.

          В Соединённых Штатах английская литература вошла в университетские программы раньше, чем в Англии, и это опережение объясняется не только отсутствием классического наследия, но и потребностью в национальной идентичности, которую литература могла бы поддержать. В Гарварде курс английской литературы был введён в 1870-е годы, и к концу века английские кафедры существовали в большинстве крупных американских университетов, причём их программы включали американских авторов наряду с британскими. Американские университеты были менее связаны традицией классического образования и быстрее реагировали на запросы нового среднего класса, который хотел изучать родную литературу и видел в ней средство культурного самоутверждения. Изучение английской литературы в США способствовало формированию американского литературного канона, и это создало модель, которая позже была воспринята в Британии, хотя британские университеты сохраняли большую приверженность филологии. Аспирантские программы, складывавшиеся в американских университетах на рубеже XIX и XX веков, готовили исследователей, которые затем преподавали в колледжах по всей стране, и эта система обеспечивала дисциплине устойчивый приток кадров. Научные журналы, основанные в США и Британии в этот период, создавали площадки для обсуждения методологических вопросов и способствовали профессионализации литературоведения. Учебные антологии, выпускавшиеся американскими издательствами, закрепляли определённый набор текстов и определённую периодизацию, и эти издания влияли на преподавание не меньше, чем теоретические дискуссии. Американский опыт повлиял на британскую модель, хотя британские университеты дольше сохраняли верность филологическому подходу, и это различие ощущалось вплоть до середины XX века.

          После Второй мировой войны университеты в Британии и США переживали быстрый рост, и английская литература оказалась в числе дисциплин, которые расширялись особенно заметно. В Британии доклад Роббинса 1963 года способствовал увеличению числа университетов и студенческих мест, и новые университеты, такие как Сассекс, Уорик и Восточная Англия, создавали кафедры английской литературы, ориентированные на современные подходы. В американских университетах послевоенный бум также расширил преподавание литературы, и программы аспирантуры выпускали всё больше специалистов, которые затем находили работу в расширяющейся системе высшего образования. Теоретические дискуссии 1970-х и 1980-х годов, связанные с структурализмом, постструктурализмом, феминизмом и постколониальной критикой, изменили содержание курсов и методы преподавания, хотя институциональные структуры менялись медленнее, чем теоретические программы. Канон, закреплённый в антологиях и учебных планах, подвергся пересмотру, и в него вошли авторы, ранее остававшиеся за пределами университетского изучения, включая женщин-писательниц и постколониальных авторов. Издательская индустрия отреагировала на эти изменения выпуском новых антологий и серий, и коммерческий успех таких изданий свидетельствовал о том, что пересмотр канона имел не только академическое, но и рыночное измерение. Университетские рейтинги и системы оценки научной деятельности, введённые в Британии в 1980-е годы, начали влиять на то, какие исследования считаются приоритетными, и это обстоятельство постепенно меняло облик дисциплины. Расширение высшего образования сопровождалось увеличением административной нагрузки на преподавателей, и это также сказывалось на характере преподавания и научной работы, хотя эти эффекты редко обсуждались в теоретических работах того времени.

          Современное состояние дисциплины определяется сочетанием академических традиций и управленческих практик, которые не всегда согласуются друг с другом. Университетские программы по английской литературе включают курсы по литературам на английском языке, гендеру и литературе, постколониальной теории и цифровым гуманитарным наукам, и это расширение предметного поля отражает изменения в исследовательских приоритетах. Школьные программы остаются более консервативными и сохраняют Шекспира и Диккенса в качестве обязательных авторов, хотя и здесь происходят изменения под влиянием требований инклюзивности и общественных дискуссий. Разрыв между академическим и школьным каноном отражает разные функции литературы: исследовательскую в первом случае и гражданско-воспитательную во втором, и этот разрыв не обязательно является проблемой, поскольку он связан с разными задачами образования. Издательская индустрия продолжает играть существенную роль в формировании канона, и коммерческий успех антологий и учебных пособий влияет на то, какие тексты становятся доступными широкой аудитории. Институциональная история дисциплины показывает, что границы английской литературы являются результатом решений, а не естественных законов, и это понимание необходимо для критического отношения к канону. Решения, принимавшиеся в прошлом, продолжают влиять на современное преподавание, и их анализ позволяет увидеть, какие альтернативы были отброшены и почему. Следующий сюжет — проблема перевода — позволяет рассмотреть, как границы литературы проверяются при переходе текста из одной языковой среды в другую. Перевод ставит вопросы, которые институциональная история дисциплины лишь подготавливает, и без их обсуждения картина оставалась бы неполной.


          Часть 9. Проблема перевода


          Перевод художественного текста редко обходится без потерь, и эти потери не сводятся к отдельным словам или оборотам, поскольку вместе с лексикой утрачиваются интонация, культурный фон и ассоциативный ореол, который окружает оригинал в родной среде. Английский язык насыщен идиомами, каламбурами и отсылками к историческим событиям, которые для носителя звучат естественно, а для переводчика требуют пояснений или замен, и каждая замена меняет баланс смыслов. Переводчику приходится выбирать между буквальной точностью и сохранением эффекта, и этот выбор никогда не бывает нейтральным, поскольку он определяет, каким увидит текст читатель, не знающий языка оригинала. Переведённый текст начинает жить в новой культуре по её законам, и его связь с английской традицией становится опосредованной, хотя полностью не исчезает. Вопрос о том, остаётся ли переведённый роман английским, зависит от критерия, который мы применяем: если язык оригинала является определяющим, то перевод остаётся английским текстом, если язык перевода, то он принадлежит принимающей литературе. Большинство исследователей склоняются к компромиссному решению, согласно которому перевод сохраняет связь с оригиналом, но не растворяется в нём. Такое решение не устраняет всех трудностей, поскольку граница между переводом и оригиналом остаётся подвижной и зависит от контекста публикации и восприятия. Перевод, таким образом, является не просто переносом текста, а трансформацией его статуса, и эта трансформация составляет предмет отдельной исследовательской области.

          Английская поэзия представляет собой особенно трудный случай, поскольку её ритмический рисунок и звуковая организация тесно связаны с фонетикой языка, которая не имеет прямых аналогов в других языках. Ямбический стих, господствовавший в английской поэзии от Чосера до Теннисона, опирается на чередование ударных и безударных слогов, и во многих языках такая организация стиха либо невозможна, либо воспринимается как искусственная. Звукопись, аллитерация и внутренние рифмы создают эффекты, которые почти невозможно воспроизвести без потери смысла, и переводчики вынуждены искать обходные пути, иногда жертвуя точностью ради благозвучия. Джордж Генри Льюис, критик и философ викторианской эпохи, утверждал, что поэзия в принципе непереводима, и его скептицизм опирался на представление о том, что форма неотделима от содержания. Современные исследователи относятся к этому утверждению более осторожно, поскольку переводы английской поэзии существуют и пользуются успехом, хотя их успех нередко объясняется талантом переводчика, а не точностью передачи. Переводчики создают новые ритмические структуры, которые могут не соответствовать оригиналу, но зато передают его эмоциональный строй и образный ряд. Вопрос о передаче английскости в переводе остаётся открытым, поскольку сама английскость не является устойчивым набором свойств, поддающихся перечислению. Поэтический перевод, таким образом, демонстрирует границы переводимости и одновременно показывает, как эти границы могут быть расширены за счёт творческих решений.

          Переводы на английский произведений других литератур занимают особое положение, поскольку они входят в англоязычный книжный рынок, но не становятся автоматически частью английской литературы. Русский роман XIX века, переведённый на английский, читается англоязычными читателями как часть мирового литературного наследия, и его влияние на английских писателей может быть значительным, но это влияние не превращает его в английское произведение. Переводчики часто остаются невидимыми, хотя их работа формирует восприятие оригинала, и их стилистические решения могут создать образ автора, который не соответствует оригиналу. Издатели не всегда указывают имя переводчика на обложке, и это обстоятельство отражает представление о переводе как о технической операции, а не о творческой работе. Включение перевода в английскую литературу зависело бы от критерия, который мы применяем: если язык является определяющим, то перевод является английской литературой, если происхождение, то нет. Большинство исследователей склоняются ко второму варианту, но граница остаётся размытой, и это отражается в академических дискуссиях о статусе переводной литературы. Перевод, таким образом, является посредником между литературами, и его роль не сводится к простому переносу содержания. Посредничество перевода имеет свои издержки, связанные с отбором текстов и с ожиданиями принимающей аудитории.

          Концепция непереводимости указывает на культурную привязанность текста, которая сохраняется даже при самом удачном переводе. Эмили Дикинсон или Джон Донн используют синтаксис и лексику, которые не имеют прямых аналогов в других языках, и их поэзия сопротивляется переводу, требуя от переводчика глубокого понимания культурного контекста. Переводчики иногда создают гибридные тексты, которые не полностью принадлежат ни исходной, ни целевой культуре, и эти гибриды могут обогащать целевую литературу, но они не заменяют оригинал. Гибридность перевода проявляется в смешении стилистических регистров, в сохранении иноязычных оборотов и в комментариях, которые сопровождают текст. Непереводимость напоминает, что литература укоренена в языке и культуре, и что перевод всегда является интерпретацией, которая не может быть полностью адекватной. Интерпретация, предлагаемая переводчиком, зависит от его собственного культурного багажа и от expectations аудитории, для которой он работает. Границы перевода определяются не только лингвистическими, но и культурными факторами, и эти факторы следует учитывать при оценке переводов. Поэтому непереводимость является не препятствием, а условием, которое делает перевод творческой задачей, а не механической операцией.

          История переводов на английский показывает, как перевод обогащает английский язык и литературу, не растворяясь в ней. Библия короля Якова, опубликованная в 1611 году, оказала огромное влияние на английскую прозу, и её язык стал частью литературной традиции, хотя она является переводом с греческого и древнееврейского. Переводы русской литературы в XX веке познакомили английских читателей с Достоевским и Толстым и повлияли на английских писателей, но они не стали английской литературой в строгом смысле, поскольку сохранили связь с русской традицией. Эти переводы стали частью английской литературной культуры, и это различие важно для понимания того, как работает перевод. Перевод является мостом между литературами, и этот мост обогащает обе стороны, хотя движение по нему не всегда бывает симметричным. Асимметрия проявляется в том, что английские тексты переводятся на другие языки чаще, чем тексты других литератур переводятся на английский, и это обстоятельство отражает неравенство в глобальном книжном рынке. Тем не менее перевод остаётся способом расширения литературного поля, и его роль не сводится к обслуживанию коммерческих интересов. Перевод проверяет границы литературы, поскольку он показывает, какие тексты могут быть приняты в принимающей культуре и какие остаются за её пределами. Следующий сюжет — английскость как культурный конструкт — позволяет увидеть, как эти границы формируются и оспариваются в самом языке описания.


          Часть 10. «Английскость» как культурный конструкт


          Представление об английскости не передаётся по наследству и не закреплено в генах, поскольку оно складывается из исторически сменяющихся образов, привычек и оценок, которые усваиваются через воспитание, чтение и повседневные ритуалы. В викторианскую эпоху английскость связывали с протестантской моралью, имперской ответственностью и сельской идиллией, и эти ассоциации закреплялись в проповедях, публицистике и школьных учебниках, рассчитанных на широкую аудиторию. Промышленные города росли быстрее, чем сельские приходы, но литература и живопись продолжали изображать Англию как зелёный остров с ухоженными полями и старинными церквями, и этот образ постепенно становился национальной визитной карточкой. В XX веке иммиграция из бывших колоний, деколонизация и глобализация расшатали прежние представления, поскольку миллионы людей, родившихся за пределами Британских островов, стали называть себя англичанами и требовать признания своей принадлежности. Политики нередко пытаются навязать единое определение английскости, ссылаясь на традиции, ценности или историческое наследие, но такие попытки встречают сопротивление со стороны тех, кто не узнаёт себя в предлагаемом образе. Литература участвует в этом споре активнее, чем многие другие институты, поскольку она предлагает читателю конкретные сцены, характеры и конфликты, через которые абстрактные представления о нации становятся осязаемыми. Английскость не имеет фиксированного содержания, и её анализ требует внимания к историческому контексту, к социальным конфликтам и к тем голосам, которые долгое время оставались неслышными. Именно поэтому разговор об английскости оказывается разговором о власти и о том, кто имеет право определять, что считать национальным.

          Литература производит английскость не путём прямых деклараций, а через отбор деталей, которые читатель привыкает воспринимать как характерные. Романы Джейн Остин строятся вокруг поместий, сельских прогулок, визитов и разговоров, и этот мир неоднократно описывался как воплощение английской сдержанности и чувства меры, хотя он изображает узкий круг провинциального дворянства и не претендует на изображение нации в целом. Чарльз Диккенс добавил к этому образу лондонские улицы, суды, работные дома и рождественские сцены, и его описания стали частью национального воображаемого, хотя многие из них создавались как обличение социальных пороков. Поэзия Уильяма Вордсворта сформировала представление об Озёрном крае как о духовном центре Англии, и это представление оказалось настолько устойчивым, что повлияло на развитие туризма и на культурную политику в этом регионе. Литературные образы не являются нейтральными описаниями, поскольку они задают нормы, с которыми читатели соотносят собственный опыт, и эти нормы исключают тех, кто не соответствует предложенному стандарту. Сельская идиллия плохо сочетается с жизнью промышленных окраин, а образ сдержанного джентльмена оставляет за пределами внимания женщин, слуг и иммигрантов. Литература не просто отражает английскость, но и участвует в её конструировании, и это участие становится заметным, когда канонические тексты сопоставляются с произведениями, написанными с иной точки зрения. Критическое чтение требует внимания к тому, какие детали отобраны и какие опущены, поскольку именно в этом отборе проявляется идеологическая работа текста.

          Писатели-иммигранты и представители этнических меньшинств оспаривают монополию на английскость, предлагая читателю образы, которые не укладываются в традиционный канон. Ханиф Курейши в романе «Будда из пригорода», опубликованном в 1990 году, показывает жизнь лондонских пакистанцев, которые работают, влюбляются, ссорятся и мечтают, оставаясь при этом такими же англичанами, как и белые персонажи. Его герои не просят разрешения называться англичанами, поскольку они родились в Англии, говорят с лондонским акцентом и не представляют себе другой родины. Зади Смит в романе «Белые зубы», вышедшем в 2000 году, исследует мультикультурную Британию, где английскость больше не является однородной, и её персонажи представляют разные версии национальной идентичности, которые сосуществуют и конфликтуют. Эти авторы не просто добавляют новые голоса к существующему хору, но и переопределяют саму категорию английского, показывая, что она может быть множественной и гибридной. Гибридность не означает утраты национальной принадлежности, поскольку она предполагает соединение разных традиций в рамках одной биографии и одного текста. Расширение категории является необратимым, поскольку поколения читателей, выросших на таких романах, воспринимают многообразие как норму, а не как исключение. Литература, таким образом, становится пространством, в котором английскость переопределяется изнутри, и это переопределение влияет на то, как общество понимает себя.

          Стюарт Холл описывал английскость как культурно сконструированную и закрытую форму национальной идентичности, которая используется для исключения других. Его работы о расизме и культуре, опубликованные в 1970-е и 1980-е годы, показывали, что английскость часто определяется через противопоставление иммигрантам, чернокожим и другим маргинализированным группам, и это противопоставление является формой расизма, а не простым описанием культурных различий. Холл призывал к новым этничностям, которые признают гибридность и множественность идентичностей, и его идеи повлияли на исследования культуры и литературы, особенно на работы, посвящённые диаспоре и мультикультурализму. Литература может как закреплять исключающие версии английскости, так и подрывать их, и выбор между этими возможностями зависит от позиции автора и от контекста публикации. Анализ Холла остаётся актуальным для понимания того, как литература участвует в политике идентичности, поскольку он предлагает инструменты для чтения текстов, которые кажутся нейтральными, но на деле воспроизводят определённые представления о нации. Его работы являются важным ресурсом для критического чтения, и их влияние ощущается в современных дискуссиях о каноне и о преподавании литературы. Идеи Холла нередко цитируются в исследованиях, посвящённых английскости, и это свидетельствует о том, что его подход сохраняет объяснительную силу. Однако цитирование не всегда сопровождается применением, и это обстоятельство следует учитывать при оценке того, как эти идеи функционируют в академическом дискурсе.

          Английскость не совпадает с британской национальной идентичностью, поскольку Британия включает Шотландию, Уэльс и Северную Ирландию, каждая из которых обладает собственными культурными традициями и собственными представлениями о себе. Шотландская национальная идентичность часто определяется через противопоставление английской, и шотландская литература играет в этом процессе заметную роль, особенно после референдума о независимости 2014 года, когда вопросы культурного самоопределения обсуждались особенно активно. Валлийская идентичность сохраняет языковое и культурное своеобразие, которое не сводится к английскому, и валлийский язык является официальным языком Уэльса, что закрепляет его положение в публичной жизни и в образовании. В Северной Ирландии идентичность определяется сложным переплетением британских и ирландских лояльностей, и литература отражает это переплетение, предлагая читателю множество точек зрения на один и тот же конфликт. Английскость является лишь одной из составляющих британской идентичности, и её нельзя отождествлять с целым, поскольку такое отождествление стирало бы различия между нациями и регионами. Различие между английскостью и британскостью имеет политическое значение, поскольку оно затрагивает вопросы представительства и признания в рамках Соединённого Королевства. Литература участвует в производстве и оспаривании этих различий, и её роль не сводится к отражению уже существующих идентичностей. Анализ английскости, таким образом, требует учёта её отношений с другими национальными традициями, и без такого учёта картина остаётся неполной.


          Заключение


          Проведённое различение географических, языковых и институциональных критериев показывает, что английская литература не является природным объектом, который можно описать раз и навсегда, поскольку её границы складывались под влиянием множества исторических обстоятельств. Англия, Британия, Соединённое Королевство и Британские острова обозначают разные реальности, и перенос этих названий на литературный материал требует постоянной оговорки, без которой описание традиции теряет точность. Языковой критерий расширяет корпус за пределы Англии, но не снимает вопрос о культурной принадлежности автора и о том, кто имеет право включать его текст в национальную традицию, поскольку язык не является единственным маркером идентичности. Университетские кафедры, школьные программы, издательские серии и премиальные списки действуют как механизмы отбора, и их решения редко выглядят политическими, хотя таковыми являются по своим последствиям для литературной памяти. Имперская история обеспечила глобальное распространение английского языка и создала условия для литератур на английском языке, которые сегодня составляют значительную часть мирового литературного поля и продолжают взаимодействовать с британской традицией. Перевод и иноязычные тексты, созданные на территории Англии, показывают, что совпадение территории и языка является скорее исключением, чем правилом, и это обстоятельство подрывает привычное отождествление национальной литературы с государственными границами. Английскость оказывается исторически сложившимся представлением, которое литература поддерживает, оспаривает и переопределяет, и это переопределение продолжается в творчестве современных авторов, чьи произведения не укладываются в рамки традиционного канона. Таким образом, анализ границ английской литературы остаётся открытой задачей, требующей внимания к институциональным и культурным механизмам, которые эти границы поддерживают.

          Критическое чтение любой национальной литературы требует внимания к границам, которые кажутся естественными, но на деле поддерживаются институтами и привычками, передающимися из поколения в поколение. История понятия английской литературы показывает, что канон менялся под влиянием социальных и политических сдвигов, и эти изменения не были ни случайными, ни окончательными, поскольку каждое поколение исследователей пересматривает наследие предшественников. Постколониальные литературы расширили поле англоязычного письма и поставили под вопрос центральность Англии, и это расширение изменило само определение литературы, включив в него тексты, которые ранее считались периферийными. Многоязычие Британских островов и присутствие иноязычных текстов на территории Англии напоминают, что национальная традиция всегда избирательна и что её избирательность не является нейтральной по отношению к тем, кто остаётся за её пределами. Избирательность традиции определяется властными отношениями, и анализ этих отношений составляет необходимую часть литературоведческой работы, без которой описание канона было бы неполным. Понимание того, как складывались границы английской литературы, позволяет точнее описывать современное состояние дисциплины и избегать упрощений, которые возникают при некритическом использовании привычных терминов. Дальнейшее изучение конкретных текстов и институций покажет, какие из этих границ сохраняются, а какие уже размыты, и это изучение должно сочетать теоретическую рефлексию с вниманием к историческому материалу.