Ведьма, которую не смогли сжечь

В городе Вельдхольме не любили ведьм. Впрочем, ведьм там вообще не было — по крайней мере, так утверждал местный священник, отец Маттиас. А если ведьм нет, значит, и бояться нечего. Поэтому, когда у коров вдруг пропадало молоко, у детей начинались лихорадки, а в колодцах обнаруживали дохлых мышей, горожане собирались на площади и долго спорили, кто во всём виноват.

Обычно виноватого находили быстро.

Достаточно было человеку жить немного не так, как остальные.

Например, не ходить по воскресеньям в церковь. Или собирать травы на опушке леса. Или разговаривать с животными.

А уж если у человека были рыжие волосы, дело принимало совсем дурной оборот.

Поэтому, когда в Вельдхольме появилась девушка по имени Элинор, неприятности начались почти сразу.

Она поселилась в старом доме у северной стены, который много лет пустовал после смерти прежнего хозяина. Дом был покосившийся, с провалившейся крышей над сараем и кривым дымоходом, но Элинор он вполне устраивал. Вокруг росли полынь, зверобой и дикий шалфей, за огородом начинался лес, а по ночам было слышно, как совы перекликаются между деревьями.

Лучшего места для жизни она и представить не могла.

Элинор было двадцать два года. Она носила простое шерстяное платье, поверх которого накидывала тёмно-зелёный плащ, и почти всегда ходила с распущенными медно-рыжими волосами. Лицо у неё было красивое, хотя сама она редко об этом задумывалась. Гораздо больше её занимали засохшие корни, настойки и то, почему соседский пёс уже третий день отказывается есть.

А ещё у неё была сова.

Большая, ширококрылая, с сердцевидным лицом и перьями цвета старой коры. Звали её Гримма.

Сова появилась у Элинор много лет назад, когда та ещё жила с матерью в лесной хижине. Однажды осенним вечером девочка нашла под елью раненого птенца. У него было перебито крыло, а в перьях запеклась кровь. Мать сказала, что птица, скорее всего, не выживет, но Элинор всё равно принесла её домой.

Она кормила птенца размоченным мясом, согревала у очага и спала рядом, боясь, что тот перестанет дышать, если оставить его одного.

Гримма выжила.

Крыло срослось, хотя после травмы одно перо на нём так и осталось белым. Когда сова окрепла, она могла улететь в лес в любой момент. Но не улетела. С тех пор Гримма сопровождала Элинор повсюду: сидела у неё на плече, дремала на балке под потолком, охотилась по ночам и возвращалась к рассвету, если хозяйка звала её особым свистом.

Элинор считала её семьёй.

Вельдхольм же считал Гримму дурным знаком.

Впрочем, сперва всё складывалось не так уж плохо.

Элинор лечила людей. Не заговорами и не заклинаниями, как утверждали позднее, а травами, отварами и мазями, которым научила её мать. Она умела остановить кровь, снять жар, вправить вывих и приготовить такое горькое питьё от кашля, что больной потом неделю вспоминал её недобрым словом, зато переставал хрипеть.

За работу она брала немного. С бедняков иногда не брала вовсе.

Первой к ней пришла вдова мельника, у которой распухла рука после укуса крысы. Потом привели мальчика с воспалённым ухом. Через месяц к порогу Элинор уже выстраивалась небольшая очередь.

Но благодарность в Вельдхольме была чувством недолговечным.

Когда старому кузнецу стало лучше после её отвара, он заявил, что выздоровел благодаря крепкому организму. Когда жена торговца перестала кашлять, муж сказал, что болезнь сама прошла бы за пару дней. А когда Элинор помогла жене сапожника родить ребёнка, та горячо поблагодарила её. Но пару недель спустя, увидев сову на плетне, испуганно перекрестилась.

— У тебя глаза зелёным светятся, — сказала она Элинор. — Я сама видела.

— Это отражение солнца, — ответила та.

— Не надо мне сказки рассказывать. Я крещёная женщина.

Элинор не стала спорить.

Она вообще старалась не спорить с горожанами. Ей казалось, что если не отвечать на каждую глупость, то со временем люди привыкнут к ней. Ведь не могла же целая улица вечно обсуждать цвет её волос и привычку сушить травы на крыше.

Оказалось, могла. И вскоре о рыжей ведьме заговорил весь город.



Первое обвинение появилось в начале зимы.

У старосты Брандта пропали три курицы.

Он пришёл к дому Элинор с двумя сыновьями и заявил, что видел, как её сова летала над его двором.

— Гримма охотится в лесу, — спокойно объяснила Элинор. — Если бы она захотела украсть курицу, ты бы об этом не узнал.

Староста покраснел.

— Ты мне угрожаешь?

— Нет. Я объясняю, что сова питается мышами и полёвками.

— А курицы сами пропали, да?

— Этого я не знаю.

— Вот! — Брандт обернулся к сыновьям. — Слышали? Она даже не отрицает!

Элинор посмотрела на него с таким выражением, словно впервые увидела взрослого человека, который не способен понять простого предложения.

Староста ушёл, пригрозив, что ещё вернётся.

Через два дня на её двери углём нарисовали перевёрнутый крест.

Через неделю кто-то разбил окно камнем.

А к Рождеству по городу уже ходил слух, будто Элинор по ночам выпускает из дома чёрных духов, которые высасывают молоко из коров и душат младенцев в колыбелях.

Последнее особенно возмутило её.

— Душат младенцев? — переспросила она, когда об этом рассказала старуха Марта, приносившая ей сушёные яблоки. — Чем же они их душат? Пухом?

Марта не улыбнулась.

— Ты бы осторожнее, девочка. Люди напуганы.

— Чем?

— Тобой.

Элинор замолчала.

За окном падал снег. Гримма сидела на подоконнике, нахохлившись, и внимательно смотрела на старуху.

— Я никому ничего плохого не сделала, — наконец произнесла Элинор.

— Я знаю.

— Тогда почему они так себя ведут?

Марта долго перебирала в руках край платка.

— Потому что им проще найти ведьму, чем признать, что в мире случаются плохие вещи без всякой причины.

Это был разумный ответ. Наверное, самый разумный из всех, что Элинор услышала за последние месяцы.



В самом начале весны в Вельдхольме случилась беда.
Сын богатого торговца, двенадцатилетний мальчик по имени Петер, провалился под лёд на реке. Его вытащили быстро, но он успел наглотаться воды и долго не приходил в себя.
Элинор оказалась рядом случайно. Зима ещё неохотно уступала место весне: в тени деревьев лежали грязные островки снега, на лесных полянах чернела влажная земля, а по утрам лужи затягивало тонкой корочкой льда. Река всё ещё была скована льдом, хотя у берегов он уже потемнел и местами начал оседать. На прогретых солнцем участках оттаяла почва, и Элинор отправилась туда за корнями лекарственных растений. Она возвращалась из леса с полной корзиной, когда услышала крики.
Мальчика уже уложили на берегу. Мать рыдала, отец метался вокруг, а несколько мужчин беспомощно стояли над ребёнком.
Элинор бросила корзину.
Она велела перевернуть Петера на бок, очистила ему рот от снега и слизи, растёрла грудь и принялась делать всё, что умела, чтобы помочь ему снова дышать. Когда мальчик закашлялся и выплюнул воду, мать закричала от радости.
— Он жив! Жив!
Элинор сидела на коленях в мокром снегу, тяжело дыша. Руки у неё дрожали от холода.
— Отнесите его в тепло, — сказала она. — И не давайте ему сразу вставать.
Отец мальчика, торговец Герхард, поднял сына на руки. На мгновение их взгляды встретились.
— Спасибо, — выговорил он.
Элинор кивнула и пошла домой.
Она не ждала награды. Ей было достаточно того, что мальчик выжил.
Но через три дня к её дому пришёл отец Маттиас.
Священник был высоким, сухощавым мужчиной с узким лицом и маленькими, глубоко посаженными глазами. Он носил чёрную рясу, а на груди у него висел серебряный крест. За ним следовали староста Брандт, двое городских стражников и несколько любопытных соседей.
Элинор вышла на крыльцо.
— Чем обязана?
Маттиас оглядел её с головы до ног.
— Нам нужно поговорить о мальчике, которого ты спасла.
— Петер? Как он?
— Его жизнь вне опасности.
— Хорошо.
— Его мать утверждает, что во время болезни он говорил о зелёном свете, который видел под водой.
Элинор нахмурилась.
— Он мог видеть что угодно. После удушья человек бывает в бреду.
— А ты не использовала над ним колдовство?
— Нет.
— Ты коснулась его своими руками, которыми собираешь ядовитые травы! Ты шептала над ним непонятные слова!
— Я считала вдохи.
— На каком языке?
— На обычном.
Кто-то из толпы хихикнул.
Маттиас не улыбнулся.
— Ты должна понимать, Элинор, что люди имеют право опасаться того, чего не понимают.
— А я имею право помогать детям, которые тонут.
Священник поджал губы.
— Не дерзи.
Элинор посмотрела на него. Ей очень хотелось ответить так, чтобы он наконец услышал себя со стороны. Но она сдержалась.
— Я не колдунья, отец Маттиас. И не причиняю людям вреда.
— Тогда тебе нечего бояться.
— Именно это я и пытаюсь вам объяснить.
Но священник уже повернулся к толпе.
— Мы будем наблюдать за тобой.
Он ушёл, и вместе с ним ушли остальные.
На крыльце остались мокрые следы от сапог.
Элинор долго смотрела на них, а потом закрыла дверь.
Гримма слетела с балки и уселась ей на плечо.
— Ничего, — пробормотала хозяйка. — Переживём.
Сова тихо щёлкнула клювом.
Она не верила хозяйке.



Лето выдалось жарким.
Река обмелела, в колодцах стало меньше воды, а на окрестных полях начали желтеть посевы. Горожане нервничали. Торговцы повышали цены на зерно, крестьяне ругались со старостой, священник каждое воскресенье говорил о грехах и необходимости покаяния.
И снова виноватой оказалась Элинор.
Сначала её обвинили в засухе.
Потом — в том, что в реке стало меньше рыбы.
Затем кто-то заявил, что видел, как она разговаривала с тенью у кладбищенской стены.
— Это была Гримма, — объяснила Элинор женщине, которая принесла ей очередную порцию слухов. — Сова сидела на ограде.
— А почему ты разговаривала с совой?
— Потому что я с ней разговариваю.
— Люди не разговаривают с птицами!
— Тогда тебе, наверное, не стоит заводить попугая.
Женщина оскорблённо фыркнула и ушла.
В другой раз Элинор обвинили в том, что она украла дождь.
В третий — что из-за неё умерли пчёлы у пасечника.
В четвёртый — что она навела порчу на королевского сборщика налогов, который слёг с желудочной хворью после обильного ужина.
Последнее обвинение особенно рассмешило Элинор.
Она даже представила себе, как стоит перед огромным котлом и торжественно произносит заклинание:
«Пусть у сборщика налогов заболит живот от жареного гуся!»
Смеялась она недолго.
Потому что сборщик налогов действительно прислал стражников.
Они перевернули её дом вверх дном, вытряхнули травы из мешочков, разбили несколько глиняных сосудов и нашли на полке засушенную жабу.
Элинор собиралась использовать её для мази от кожных заболеваний.
Стражники же смотрели на находку так, словно обнаружили голову самого дьявола.
— Вот доказательство! — заявил один из них.
— Чего именно? — спросила Элинор.
— Колдовства!
— Это жаба.
— Молчать!
Один стражник схватил её за запястье. Второй сорвал со стены связку сушёных трав.
Гримма, сидевшая на балке, расправила крылья.
— Не трогай её! — резко сказала Элинор.
Сова издала низкий, хриплый крик и бросилась вниз. Стражник отшатнулся, выронив травы, и выругался.
— Проклятая птица!
Он замахнулся палкой.
Элинор перехватила её рукой.
— Только попробуй.
Голос у неё был негромкий, но стражник замер.
В ту секунду ей показалось, что она могла бы заставить его отпустить палку одним движением пальцев. Она чувствовала силу, дремавшую где-то глубоко внутри, как огонь под толстым слоем золы.
Но вместо этого она разжала руку.
— Забирайте свою жабу и уходите.
Стражники переглянулись. Один из них хотел возразить, однако второй уже направился к двери.
Они ушли, унося с собой сушёную жабу, а вместе с ней и остатки терпения Элинор.
Она стояла посреди разгромленной комнаты. Под ногами хрустели осколки. На полу лежали рассыпанные травы, опрокинутая ступка и разорванный мешочек с корнями.
Гримма осторожно спустилась ей на плечо.
— Я знаю, — прошептала Элинор. — Знаю.
Она погладила сову по голове.
— Я больше не буду им помогать.
Но уже на следующий день пришла Марта.
Старуха едва держалась на ногах. Её младшая внучка, маленькая Лиза, горела в лихорадке, и деревенский лекарь сказал, что ничем не может помочь.
Элинор молча впустила Марту.
Она всю ночь просидела у постели ребёнка, меняла мокрые полотенца, поила её настоями и слушала дыхание. К утру жар начал спадать.
Когда Лиза открыла глаза, первым человеком, которого она увидела, была Элинор.
— А где моя бабушка? — прошептала девочка.
— На кухне. Спит сидя, потому что старые люди упрямы.
Лиза слабо улыбнулась.
Элинор поправила одеяло.
В этот момент она поняла, что всё ещё не может отказаться от помощи людям. Даже тем, кто плевал ей вслед на улице. Даже тем, кто называл её ведьмой.
Она не знала, хорошо это или плохо.
Наверное, просто иначе не умела.



В начале осени Вельдхольм накрыло несчастье.
В город пришла болезнь.
Сначала заболели двое детей у восточных ворот. Потом слёг пекарь. За ним — жена кузнеца, трое солдат и несколько торговцев. Людей мучили жар, слабость и кашель. У некоторых на коже появлялись тёмные пятна.
За неделю заболели десятки.
В городе началась паника.
Двери запирали на засовы. На окнах вывешивали чеснок. Люди сжигали одежду умерших, а по ночам из домов доносился плач.
Элинор сразу поняла, что болезнь серьёзная.
Она отправила Гримму в лес за редкими листьями, приготовила отвары для облегчения жара и начала ходить по домам, где её соглашались принять.
Многие отказывались.
— Мы не пустим ведьму к детям!
— Ты сама принесла эту заразу!
— Убирайся!
Она уходила к следующему дому.
Иногда её впускали. Иногда захлопывали дверь перед самым носом.
Однажды Элинор пришла к дому торговца Герхарда — того самого человека, чей сын провалился под лёд. Заболели и Петер, и его младшая сестра.
Герхард стоял на пороге, бледный от бессонницы.
— Помоги им, — сказал он.
— Я постараюсь.
Она провела у постелей детей почти сутки. Петеру стало легче, но девочка слабела. Элинор попросила принести чистую воду, велела открыть окна и не давать больным лежать в душной комнате.
Когда она наконец вышла на улицу, там уже собралась толпа.
Отец Маттиас стоял на ступенях церкви. Рядом с ним были староста и несколько мужчин с дубинками.
— Вот она! — крикнул кто-то. — Ведьма!
Элинор остановилась.
— Что вам нужно?
— Ты ходишь по домам больных, — заявил Маттиас. — После твоих посещений люди умирают.
— Люди умирают и в тех домах, куда меня не пускают.
— Ты приносишь заразу!
— Болезнь появилась до того, как я начала лечить людей.
— Откуда тебе знать?
Элинор устало прикрыла глаза.
— Потому что я не слепая.
Толпа загудела.
Староста Брандт выступил вперёд.
— Довольно! Мы больше не потерпим твоего присутствия. Из-за тебя у нас засуха, падёж скота, неурожай и теперь болезнь. Ты отравила наш город!
— Я лечу ваших детей!
— Ты их проклинаешь!
— Я спасла Петера!
— С помощью дьявола! — выкрикнул Маттиас.
Элинор медленно повернула к нему голову.
— А если бы он умер, вы бы сказали, что это тоже я?
Священник не ответил.
Ему и не нужно было отвечать.
По лицам людей Элинор поняла, что они уже всё решили.
И тогда она впервые почувствовала не обиду и не усталость.
Ярость.
Чистую, тяжёлую, почти спокойную ярость, от которой у неё похолодели пальцы.
Но она ещё держалась.
— Я ухожу, — сказала Элинор. — Оставьте меня в покое.
Она повернулась к своему дому.
— Ты никуда не уйдёшь! — крикнул староста. — Сначала ответишь перед судом!
Двое стражников схватили её за руки.
Гримма, летевшая над крышами, камнем упала вниз и ударила одного из них крылом по лицу. Он вскрикнул и отпустил хозяйку.
— Поймайте птицу! — закричал Маттиас.
Кто-то бросил камень.
Раздался глухой стук. Гримма рухнула на мостовую.
На мгновение мир остановился.
Сова лежала на боку, расправив одно крыло. На перьях темнела кровь.
Элинор упала рядом с ней на колени.
— Гримма…
Птица шевельнула головой. Одно зелёное око смотрело на хозяйку, второе медленно закрывалось.
Элинор осторожно прижала сову к груди.
— Всё хорошо. Слышишь? Всё хорошо.
Но ничего хорошего не было.
За её спиной кричали люди. Кто-то требовал немедленно связать ведьму, кто-то предлагал сжечь её дом, а отец Маттиас громко говорил о справедливом суде.
Элинор поднялась.
Гримма лежала у неё на руках, тихая и неподвижная.
И что-то внутри молодой ведьмы наконец оборвалось.



Она не произнесла ни заклинания, ни проклятия.
Сначала просто посмотрела на толпу.
Потом — на старосту.
На священника.
На людей, которым помогала, которых лечила, чьих детей вытаскивала из ледяной воды, чьи раны перевязывала, чьих стариков поила отварами.
На женщину, которая теперь пряталась за спиной мужа, хотя Элинор спасла её дочь.
На кузнеца, который однажды благодарил её за помощь, а сегодня держал дубинку.
На Герхарда, стоявшего у двери своего дома. Он смотрел на неё, не двигаясь. Петер выглядывал из-за его плеча — живой, бледный, испуганный.
Никто не вышел вперёд.
Никто не сказал: «Хватит».
И Элинор вдруг поняла, что ждала этих слов всё лето.
Она ждала, что хотя бы один человек встанет рядом с ней и скажет, что всё это неправильно.
Но Вельдхольм молчал.
Тогда Элинор улыбнулась.
От этой улыбки толпа почему-то отступила на несколько шагов.
— Хорошо, — произнесла она. — Раз вы так уверены, что я ведьма, значит, пусть так и будет.
Отец Маттиас поднял крест.
— Именем Господа…
— Замолчи.
Голос Элинор прозвучал негромко.
Но священник вдруг захрипел и схватился за горло. Крест в его руке потемнел, словно пролежал много лет в болотной воде.
Люди отшатнулись.
Ветер ударил по площади. Он поднял пыль, сорвал с крыш сухие листья и захлопнул ставни. Облака над городом закрутились, закрывая солнце.
Элинор прижала Гримму к себе.
— Вы обвиняли меня в засухе? — спросила она. — В том, что у вас болеют дети? В том, что дохнут крысы и гибнет скот?
Её волосы зашевелились, хотя ветер теперь дул в другую сторону.
— Вы обвиняли меня в том, чего я не делала. Вы называли меня чудовищем, потому что вам было страшно. Вы ломали мой дом, отнимали мои лекарства, бросали камни в мою птицу.
Она посмотрела на старосту.
— Ты первым пришёл ко мне из-за трёх куриц. Помнишь?
Брандт попытался ответить, но изо рта у него вырвался лишь хрип.
— А ты, — Элинор повернулась к священнику, — говорил о грехе. Но ни разу не спросил, почему люди умирают. Тебе было удобнее найти виноватую.
Ветер завыл.
На площади погасли факелы. Из всех колодцев разом поднялась чёрная вода, а потом с грохотом обрушилась обратно. Колокола на церковной башне зазвонили сами собой, будто кто-то невидимый бил в них железным молотом.
Элинор закрыла глаза.
Она чувствовала город целиком: каждый дом, каждую улицу, каждый запертый засов. Чувствовала страх, который люди годами прятали за злобой, и злобу, которую выдавали за праведность.
И впервые за всю жизнь перестала сдерживаться.
— Слушайте меня, жители Вельдхольма!
Её голос разнёсся над крышами, и каждый человек услышал его так ясно, словно она стояла рядом.
— Вы хотели ведьму? Получите.
Она подняла свободную руку.
— Я проклинаю ваш город!
Камни под ногами затрещали.
— Пусть отныне ни один лжец не сможет спрятать свою ложь за чужим именем. Пусть всякий, кто обвинит невиновного ради собственной выгоды, услышит голос того, кого погубил. Пусть закрытые двери не спасают вас от последствий собственной жестокости. И пусть каждый, кто поднимет руку на слабого, почувствует тяжесть своего удара на собственной коже.
Толпа завопила.
Но Элинор ещё не закончила.
Она посмотрела на отца Маттиаса.
— А тебе я оставляю особый дар, святой человек. Отныне, когда ты станешь лгать от имени небес, твой собственный язык будет говорить правду.
Священник рухнул на колени.
Затем Элинор перевела взгляд на старосту.
— А ты, Брандт, так любишь искать виноватых. Теперь каждый раз, когда ты назовёшь невиновного преступником, все увидят, что ты прячешь в собственных сундуках.
Староста побледнел.
Он вдруг бросился бежать, но его ноги подогнулись. На мостовой зазвенели ключи, а из-под плаща высыпались золотые монеты.
Монеты, которых никто никогда не видел.
Толпа расступилась.
— Вор! — закричал кто-то.
Брандт попытался поднять деньги, но пальцы не слушались.
Элинор посмотрела на людей в последний раз.
— Вы сами сделали меня своим врагом. Не жалуйтесь теперь, что я перестала быть вашим спасением.
Она прижала Гримму к груди и отступила на шаг.
Земля под её ногами вздрогнула.
Из-за домов поднялся ветер, закружил листья и пепел, вырвал из рук людей шапки и плащи. Тёмно-зелёный плащ Элинор распахнулся, волосы взметнулись вокруг лица.
Гримма вдруг открыла глаза.
Сначала одно.
Потом другое.
В глубине её зрачков вспыхнул знакомый зелёный свет.
Сова расправила крылья и издала громкий, хриплый крик.
Элинор засмеялась.
Впервые за много месяцев — по-настоящему.
— Ну что, старая подруга? Полетели отсюда.
Она подняла руку.
Ветер подхватил её, словно огромные невидимые ладони. Ноги оторвались от земли. Плащ вздулся за спиной, а вокруг тела вспыхнули зелёные искры.
Толпа отступала, падала, прятала лица.
Элинор поднялась выше крыш.
Гримма летела рядом, касаясь крылом её плеча.
На мгновение ведьма остановилась в воздухе над церковной башней и посмотрела вниз.
Вельдхольм был маленьким. Удивительно маленьким. Все его высокие стены, каменные башни, богатые дома и узкие улицы теперь казались игрушечными.
Она столько лет боялась, что однажды её выгонят отсюда.
А теперь поняла, что город никогда не был её домом.
— Прощайте, — сказала Элинор.
И улетела на север, туда, где за тёмными лесами начинались горы.
В ту ночь жители Вельдхольма впервые за долгое время увидели настоящее колдовство.
И оно оказалось совсем не таким, каким его описывал отец Маттиас.



Первые дни после проклятия город провёл в ужасе.
Староста Брандт оказался не просто вором. В его подвалах нашли мешки с зерном, которые он забирал у крестьян под видом налогов, а также серебряные кубки, пропавшие из церкви два года назад. Когда он пытался всё отрицать, из его сундуков один за другим выпадали украденные вещи.
Вскоре выяснилось, что Брандт годами обирал бедняков и присваивал часть королевских сборов. Его лишили должности и отправили под стражей в столицу.
Но на этом неприятности не закончились.
Когда отец Маттиас собрал прихожан и заявил, что город пострадал из-за козней дьявола, его собственный язык вдруг произнёс:
— Я не верю в половину того, чему учу вас. Мне нужны ваши страх и послушание, потому что без них я никто.
В церкви воцарилась такая тишина, что было слышно, как потрескивает свеча у алтаря.
Священник побелел. Он пытался оправдаться, но всякий раз, когда открывал рот, наружу выходила правда. В конце концов он заперся в доме и несколько дней не показывался людям.
А потом заговорили остальные.
Женщина, которая обвинила соседку в краже муки, призналась, что сама спрятала мешок, чтобы не платить долг. Кузнец, обвинявший Элинор в порче скота, признался, что продал больную корову и солгал покупателю. Торговцы начали находить в собственных лавках товары, за которые не заплатили пошлину.
Никто не знал, как снять проклятие.
Они пробовали молиться. Разжигали костры на площади. Звали священников из соседних городов.
Ничего не помогало.
Но самое страшное произошло через неделю.
В Вельдхольме перестали рождаться слухи.
Вернее, люди продолжали шептаться, как и прежде, однако всякий раз, когда кто-то пытался обвинить невиновного, из ближайшей тени доносился тихий совиный крик. После этого обвинитель начинал говорить правду — даже если сам не хотел.
Горожане боялись выходить по вечерам.
А по ночам им снился один и тот же сон.
Они стояли на площади, а высоко над ними кружила рыжеволосая женщина в тёмном плаще. На её плече сидела сова с зелёными глазами.
И женщина смотрела вниз. Не со злостью, а с презрением.



Элинор тем временем летела над лесами.
В первые дни она почти не разговаривала. Лишь иногда звала Гримму, если та отставала, или просила её выбрать место для ночлега.
Сова оправилась от раны, хотя на боку у неё осталось небольшое белое пятно. Элинор несколько раз осматривала его, меняла повязки и каждый раз, когда Гримма начинала сердито щёлкать клювом, ворчала:
— Не вертись. Я тебе не враг.
Гримма смотрела на неё с таким выражением, словно хотела напомнить, кто именно бросился на стражника первым.
Через несколько дней они добрались до горного хребта.
Там, среди скал, стояла старая сторожевая башня. Крыша у неё обвалилась, ступени заросли мхом, а деревянные ворота давно сгнили. Но внутри сохранились очаг и каменная лестница, ведущая к круглой комнате под самой крышей.
Элинор решила остаться.
Она починила крышу с помощью магии, укрепила стены и расчистила колодец. Вокруг башни посадила полынь, шалфей и несколько редких трав, которые раньше приходилось искать за много миль.
Гримма облюбовала выступ над входом.
Первые недели Элинор просыпалась по ночам от собственного крика.
Ей снился Вельдхольм. Снилась площадь, камни, летящие в Гримму, и люди, которые отворачивались, когда она просила о помощи.
Иногда она просыпалась с таким чувством вины, будто действительно сделала что-то ужасное.
— Они ведь не все были плохими, — сказала она однажды сове.
Гримма повернула голову.
— Марта была доброй. Петер тоже. Даже Герхард… Он хотя бы однажды сказал "спасибо".
Сова молчала.
— А я прокляла их всех.
Гримма осторожно перебралась с выступа на колено хозяйки и ткнулась клювом ей в ладонь.
Элинор закрыла глаза.
— Я не жалею, что ушла. Но иногда мне кажется, что я могла поступить иначе.
Гримма издала короткий звук.
— Да, знаю. Ты бы поступила ещё хуже.
Ведьма невольно улыбнулась.
Постепенно ночные кошмары стали приходить реже.
Она начала спускаться в долину, чтобы собирать травы, ловить рыбу и менять сушёные коренья у редких путников на соль и муку. Люди, встречавшие её в горах, сначала пугались, но Элинор больше не пыталась объяснять, кто она и чего не делала.
Если её спрашивали, ведьма ли она, отвечала:
— Да.
И разговор обычно на этом заканчивался.
Она не искала дружбы. Не желала возвращаться в города. Не собиралась никого спасать против собственной воли.
Но однажды поздней осенью у башни появился мальчик.
Он был худым, промокшим до нитки и испуганным. На ногах у него были разорванные башмаки, а на плече висела сумка, из которой торчал край одеяла.
Гримма заметила его первой.
Она спикировала с выступа и уселась прямо перед мальчиком, расправив крылья.
Тот побледнел, но не убежал.
— Я ищу ведьму, — сказал он.
Элинор стояла в дверях башни.
— Нашёл.
Мальчик сглотнул.
— Моя сестра заболела. Она не может встать. Мама сказала, что нужно найти женщину, которая живёт за горами. Говорит, у неё рыжие волосы и сова с белым пером на крыле.
Элинор посмотрела на него внимательнее.
— Кто твоя мама?
— Марта. Мы из Вельдхольма.
Ведьма не сразу ответила.
Прошло почти полгода с тех пор, как она покинула город. За это время она ни разу не летала в ту сторону и не спрашивала о людях, которых оставила позади.
— Как зовут твою сестру? — спросила она наконец.
— Лиза.
Элинор почувствовала, как внутри что-то болезненно сжалось.
Лиза. Та самая девочка, которую она выхаживала во время летней лихорадки.
— Что с ней?
— Она почти не дышит. Лекарь сказал, что ничего нельзя сделать. А мама… — Мальчик замялся. — Мама сказала, что ты можешь помочь. Но я должен был прийти один. Она боится, что тебя прогонят, если ты вернёшься.
Элинор долго смотрела на мальчика.
Потом сняла с крючка плащ.
— Веди.



До Вельдхольма они добрались на рассвете.
Городские ворота были открыты. На башнях стояли стражники, но, увидев Элинор, никто не попытался её остановить.
Люди узнавали её.
Кто-то прятался в домах. Кто-то крестился. Некоторые просто смотрели, не в силах произнести ни слова.
Элинор шла по знакомой улице, держа на плече Гримму. Она заметила, что окна её прежнего дома заколочены, а на двери всё ещё виден след от перевёрнутого креста.
Ей захотелось отвернуться.
Но она не отвернулась. Но она не сделала этого.
Дом Марты стоял у колодца. Сама старуха ждала на пороге, опираясь на палку. Когда Элинор подошла, Марта ничего не сказала, только обняла её.
Элинор замерла.
Она давно не позволяла никому обнимать себя.
— Прости меня, девочка, — прошептала Марта. — Я должна была заступиться за тебя.
Элинор осторожно высвободилась.
— Да. Должна была.
Марта опустила глаза.
— Я знаю.
Ведьма вздохнула.
— Где Лиза?
Девочка лежала на кровати у окна. Она была очень бледной, дышала с трудом и почти не реагировала на голоса.
Элинор проверила пульс, осмотрела горло, попросила принести чистую воду и велела Марте открыть ставни. Потом достала из сумки несколько свёртков с травами.
Гримма устроилась на спинке кровати.
Работая, Элинор не думала о проклятии. Не думала о священнике, старосте или толпе. Она просто делала то, что умела.
Через несколько часов дыхание Лизы стало ровнее.
К полудню девочка открыла глаза.
— Элинор? — прошептала она.
— Я.
— Ты правда ведьма?
Элинор замерла с чашкой в руках.
Потом усмехнулась.
— Правда.
— А ты злая?
Ведьма посмотрела на девочку.
— Иногда.
Лиза слабо улыбнулась.
— Я так и думала.
Элинор невольно рассмеялась.
И впервые после своего ухода почувствовала, что может дышать свободно.



Весть о возвращении ведьмы разнеслась по городу быстрее пожара.
К вечеру у дома Марты собралась толпа. Люди стояли за воротами, не решаясь войти. Среди них были кузнец, торговцы, женщины, которым Элинор когда-то помогала, и отец Маттиас.
Священник выглядел постаревшим. Его лицо осунулось, а волосы почти полностью поседели. Когда он увидел Элинор, то снял с груди потемневший крест.
— Я должен поговорить с тобой.
— Нет, — ответила она.
Маттиас вздрогнул.
— Прошу. Выслушай меня.
Элинор вышла на крыльцо.
— Говори.
Священник опустил голову.
— Я был неправ. Я позволил страху управлять собой. Я обвинял тебя, хотя знал, что у меня нет доказательств. Я сделал это, потому что хотел сохранить власть над людьми.
Он замолчал, словно слова давались ему с трудом.
— Прости меня.
Элинор смотрела на него долго.
— Ты просишь прощения потому, что раскаялся, или потому, что тебе надоело говорить правду?
Маттиас не ответил сразу.
— Я не знаю, — наконец произнёс он. — Возможно, и то и другое.
Это был первый честный ответ, который она от него услышала.
— Хорошо, — сказала Элинор. — Хотя бы теперь ты не врёшь.
Она могла снять проклятие. Чувствовала, как оно отзывается внутри неё: живое, переплетённое с камнями города, с колоколами и колодцами, с каждой улицей, где люди привыкли прятаться за чужими спинами.
Но не стала.
— Ты вернёшься? — спросил Маттиас.
— Нет.
— А проклятие?
— Останется.
Толпа загудела.
Кто-то выкрикнул, что это несправедливо. Кто-то потребовал, чтобы Элинор немедленно всё исправила.
Она медленно обвела их взглядом.
— Вы хотите, чтобы я сняла проклятие, но ни один из вас не спросил, что вы должны сделать для этого сами.
Люди замолчали.
— Вы привыкли думать, что достаточно произнести правильные слова, поставить свечу или попросить прощения, и всё станет как прежде. Но я не собираюсь возвращать вам прежнюю жизнь. Она вам не помогла.
Элинор указала на улицу.
— Староста обирал вас годами, а вы молчали. Священник лгал вам, а вы верили ему, потому что так было удобнее. Вы травили меня, потому что боялись отличаться от остальных. И каждый из вас думал, что лично он ни в чём не виноват.
Она выдержала паузу.
— Вот с этого и начните.
— Но как нам снять проклятие? — спросила женщина из толпы.
— Перестаньте быть такими, какими были.
— Это всё?
— Для начала.
Элинор развернулась и вошла в дом.
На этот раз никто не попытался её остановить.



Она осталась в Вельдхольме ещё на три дня, пока Лиза не смогла самостоятельно подняться с постели. За это время к ней пришли ещё несколько больных. Элинор помогла тем, кому могла, и объяснила остальным, что не всякая болезнь лечится травами.
Никто не назвал её чудовищем.
Впрочем, никто и не осмелился назвать её святой.
Это устраивало Элинор гораздо больше.
На четвёртый день она покинула город.
Марта проводила её до северных ворот. Лиза шла рядом, закутавшись в тёплый платок, и держала в руках маленький свёрток.
— Это тебе, — сказала девочка.
Внутри лежал медный гребень с вырезанными на ручке листьями.
— Я сделала его сама. Ну… почти сама. Мне помогал брат.
Элинор провела пальцами по резным листьям.
— Красивый.
— Ты вернёшься?
Ведьма посмотрела на город за спиной девочки.
На каменные стены, башни и крыши, среди которых провела столько месяцев, пытаясь заслужить право просто жить.
— Не знаю, — ответила она честно.
Лиза кивнула.
— Тогда я буду ждать.
Элинор присела перед ней.
— Не жди меня. Живи своей жизнью. Это гораздо важнее.
Она поцеловала девочку в лоб, выпрямилась и посмотрела на Марту.
— Береги её.
— Буду.
— И себя тоже.
Старуха крепко сжала её руку.
На этот раз Элинор не отстранилась.
Затем ведьма подняла голову и тихо свистнула.
Гримма, кружившая над воротами, спустилась на её плечо.
Ветер подхватил плащ.
Элинор взлетела.
Она не стала оглядываться, когда городские стены остались позади. Не стала слушать, как люди на площади произносят её имя. Не стала гадать, изменятся ли они на самом деле.
Это больше не было её заботой.



Прошёл год.
Потом второй.
На месте старой сторожевой башни появилась уютная хижина с крепкой крышей, каменным очагом и широкими окнами. Элинор разбила огород, завела несколько кур и научилась печь хлеб, который не походил на кирпич. Гримма по-прежнему охотилась по ночам, а днём сидела на плече хозяйки и наблюдала за окрестностями с видом существа, которое давно разочаровалось в человечестве.
Иногда к ведьме приходили люди.
Пастухи просили лекарство от укусов змей. Охотники приносили раненых зверей. Заблудившиеся путники стучали в дверь, когда начинался снегопад.
Элинор помогала тем, кому хотела помочь.
Не из чувства долга. Не ради благодарности. И уж точно не ради того, чтобы доказать кому-то, что она хорошая.
Она просто сама решала, кого впустить в свой дом.
Однажды зимним вечером к её хижине подошёл незнакомый мужчина. Он был одет в дорогой плащ, но сапоги его покрывал толстый слой грязи. На пальце блестело золотое кольцо.
— Мне нужна ведьма, — сказал он, едва Элинор открыла дверь.
— Зачем?
— Моя жена умирает.
Элинор молча ждала продолжения.
— Мне сказали, что ты можешь спасти её. Я заплачу сколько угодно.
— А если я откажусь?
Мужчина нахмурился.
— Ты ведь ведьма. Разве ты не обязана помогать людям?
Элинор медленно улыбнулась.
За её спиной Гримма расправила крылья.
— Нет, — сказала ведьма. — Не обязана.
Мужчина открыл рот, но ничего не ответил.
— Однако, — продолжила Элинор, — я могу посмотреть, что с твоей женой. Если перестанешь разговаривать со мной таким тоном.
Мужчина покраснел.
Он долго молчал, а потом снял шапку.
— Пожалуйста, — произнёс он. — Я больше не знаю, к кому обратиться.
Элинор отступила от двери.
— Вот теперь входи.
Она не знала, удастся ли спасти его жену. Но это не имело значения. Она хотя бы попробует.
Потому что теперь помощь была её выбором, а не обязанностью, которую на неё возлагали чужие страхи.
А далеко на юге, в Вельдхольме, люди всё ещё жили под проклятием.
Староста давно исчез за стенами королевской тюрьмы. На его место выбрали человека, который прежде никогда не стремился к власти и теперь каждый день боялся совершить ошибку. Отец Маттиас оставил церковь и устроился помогать больным в городском приюте. Он больше не произносил проповедей, зато научился слушать.
Горожане постепенно привыкали к тому, что за ложь приходится отвечать. Это оказалось труднее, чем они думали. Некоторые уехали. Другие впервые в жизни признали собственную вину. Третьи продолжали злиться на ведьму, хотя теперь предпочитали делать это молча.
Проклятие не исчезло.
Но однажды весной, когда над Вельдхольмом расцвели яблони, маленькая Лиза, уже совсем здоровая, принесла к северным воротам корзину хлеба и сушёных яблок.
Она оставила её у дороги, ведущей в горы.
Рядом положила письмо.
В нём было всего несколько строк.
«Дорогая Элинор!
Я больше не жду, что ты вернёшься. Но хочу, чтобы ты знала: я выросла и теперь учусь лечить людей. Иногда мне страшно ошибиться, однако я стараюсь не обвинять других за то, чего не понимаю. Мама говорит, что ты, наверное, никогда нас не простишь. Я не знаю, так ли это. Но если однажды ты захочешь увидеть город, я буду рада.
Твоя Лиза».
Элинор нашла письмо через два дня.
Она долго держала его в руках, стоя на пороге своей хижины. Ветер шевелил рыжие волосы, а Гримма сидела на плече, поглядывая то на письмо, то на хозяйку.
— Думаешь, они изменились? — спросила Элинор.
Сова повернула голову.
— Я тоже не знаю.
Ведьма сложила письмо и убрала в деревянный ларец, где хранила самые дорогие ей вещи.
Она не полетела в Вельдхольм.
Не сняла проклятие.
И не обещала, что когда-нибудь вернётся.
Но в тот вечер, когда солнце опустилось за горы, Элинор впервые за долгое время подумала о городе без ненависти.
Она вспомнила Марту, маленькую Лизу, мальчика Петера, который однажды провалился под лёд, и даже старого священника, наконец научившегося говорить правду.
Люди могли меняться.
Не все. Не сразу. И вовсе не потому, что их заставили бояться наказания.
Но иногда менялись.
Элинор вышла на крыльцо. Небо над горами было ясным, и первые звёзды уже зажигались над тёмным лесом.
— Ну что, Гримма? — спросила она. — Полетаем?
Сова издала довольный крик.
Ведьма рассмеялась, оттолкнулась от земли и взмыла в ночное небо.
Они летели над лесами, реками и горными вершинами. Внизу мерцали редкие огни деревень, а впереди лежал огромный мир, в котором было ещё столько неизведанных дорог.
Элинор больше не боялась чужих обвинений.
Она знала, кто она такая.
И если однажды ей снова придётся выбирать между чужим одобрением и собственной свободой, выбор уже не станет для неё мучительным.
На её плече сидела верная Гримма, ветер трепал тёмно-зелёный плащ, а рыжие волосы вспыхивали в лунном свете.
Впереди ждала ночь.
И Элинор была по-настоящему свободна.


Рецензии