Локация шестая. Как на море-океяне, да на острове

Как Алексею удалось перебраться через мост, он и сам не понял. В какой-то момент вихрь будто подхватил его, а потом опустил на твёрдую землю. Ноги не держали, и парень буквально рухнул на колени. Боль от ещё незаживших ссадин мгновенно отрезвила и заставила прийти в себя.

Гроза продолжалась, но ветер постепенно стихал, унося прочь тучи и ливень. А прямо перед взором стоящего на коленях человека полыхало заходящее солнце с ярко горящей над ним всеми семью цветами радугой. Увиденное буквально пригвоздило его к месту, поразив своим величием и великолепием.

А ещё бушевавшая не только снаружи, но и внутри мужчины буря стихала, сменяясь благоговением, покоем и благодарностью: к себе — за то, что сделал правильный выбор и остался самим собой; к молчаливому проводнику, заставившему этот выбор сделать и показавшему возможные пути; ко всем, кого он встретил в этом чудесном месте, и кто так бескорыстно помогал Алексею в его странствиях, да и вообще ко всем, с кем, когда-то свела его судьба; к самому миру, такому разному и по-своему доброму к нему.

В момент проживания всех этих чувств и эмоций он непроизвольно следил за тем, как солнце постепенно скрывается за горизонтом, а яркие краски радуги размываются и тускнеют. И вот, когда последний луч солнца погас, Лёху буквально ослепила яркая вспышка — так свет далёкого маяка даёт знать кораблю, что берег близок, надо только дойти до него.

И хотя вскоре свет пропал, а на землю быстро стала опускаться ночь, Никитин уже точно знал, куда именно нужно идти и где находится позвавший его к себе светоч. Но промокшему насквозь мужчине требовался отдых и, по-хорошему, ночлег, а также еда. И если со вторым было проще — спасибо айне и дубу, — то вот с первым следовало поторопиться, пока не стало совсем темно.

От самого моста начиналась довольно утоптанная, а местами и выложенная камнями дорожка, вдоль которой росли кусты и кое-где деревья. Два дня скитаний по Буяну научили Алексея доверять местным тропам, и он, недолго думая, отправился в путь, надеясь, что тот будет недолгим и приведёт к чему-то с крышей над головой и очагом.

И вправду, минут через тридцать он оказался перед воротами, с двух сторон которых тянулся высокий бревенчатый забор. Уже практически стемнело, и путнику не сразу удалось обнаружить небольшую калитку в одной из створок ворот. Постучав в неё, он стал ждать, когда ему отопрут или хотя бы спросят: «Кто там?» Но с той стороны не раздавалось ни звука.

— Эй, хозяева! — решил подать голос Лёха и снова, уже громче, ударил кулаком в калитку. — Есть кто дома?

— Ну есть. И что? Чего надо? — вдруг прозвучало с той стороны. — Ходют тут всякие, спать не дают.

— На ночлег попроситься хочу, промок до нитки. Пустите, а, — вежливо попросился гость.

— Тебе что, здесь двор постоялый, кого попало пускать? А вдруг ты тать ночной или разбойник лихой? — ответили изнутри. И голос был какой-то неопределённый: не молодой и не старый, не женский и не мужской. Серединка на половинку.

— Ну какой я тать? Я этот, как его… Попаданец. Хожу-брожу по вашему острову, а как домой вернуться — не знаю. Пустите, и я вам всё расскажу.

И тут что-то брякнуло, а калитка приоткрылась. В глаза Алексею ударил яркий после темноты свет, и он прикрыл их рукой.

— Ну заходи, раз пришёл, — ответил тот же голос.

И Лёха зашёл.

Путь через двор он не рассмотрел, а вот свет старинного фонаря позволил понять, что говорил с ним человечек, чья макушка едва доходила гостю до груди. Одет он был по-местному: в длинную рубаху, штаны и лапти. Головного убора не было, длинные светлые волосы стягивал на затылке кожаный шнурок.

Двор был довольно большой и протяжённый, со множеством каких-то построек, но по тёмному времени суток рассмотреть их не вышло. Путь через него закончился возле высокого крыльца с ведущим к нему десятком ступеней. Преодолев их следом за проводником, Никитин вошёл в сени, а затем и в сам дом.

Внутреннее убранство напомнило ему экскурсию в краеведческий музей-деревню под Ярославлем, куда их возили на каникулах в шестом классе. Правда, разглядеть детали не удавалось, так как в доме было темно, а его проводник прошёл дальше и куда-то завернул. А гость замешкался, пытаясь снять грязные и мокрые лапти. Как-то не хотелось наследить в чужом доме. Но, стаскивая их, он вспомнил про свои импровизированные носки — штанины, — и, пока подворачивал их, оказался в полной темноте.

— Хозяин! — позвал Алексей негромко, подумав, что вдруг в доме спят, а он тут вопить взялся. — Вы где?
— Здесь я. В светелке. А ты где там застрял? Ходь сюды! — прозвучало откуда-то слева, и парень быстро пошёл на голос.

В комнате посредине стоял стол, а на нём с краю расположилась лампа. Рядом со столом была лавка, застеленная домотканой дорожкой. В дальнем углу виднелась большая печь с полатями. Примерно на такой вчера прокатился Лёха. Человечек, пустивший его в дом, чем-то гремел возле неё, доставая чугунок.

— Вечерять будешь? Есть только щи вчерашние, — спросил он своего гостя.

— Буду. А можно мне одежду мокрую снять и посушить, а то под ливень попал?

— Скидавай. А ещё, если хочешь, в баню сведу — погреешься и помоешься. Топил сегодня, не остыла ещё, — предложили ему заботливо.

— Конечно! — от радости чуть не заорал Лёха, но сразу приглушил голос. — Буду премного благодарен.

И его снова куда-то повели. Но другим путём. Баня находилась в метрах ста от дома, на берегу какого-то водоёма, всплёскивающего под светом месяца. Внутри было одно помещение, где и парились, и мылись. Никитин любил деревенскую баню, умел париться и находить в этом особое удовольствие. Поддав жарку, он похлестал себя берёзовым веником, потом потёрся грубой мочалкой и прямо голый выскочил наружу и прыгнул в воду. А потом повторил это ещё и ещё раз. Он бы и до утра просидел на полке, но страшно захотелось есть. Да и перед хозяином неудобно — разбудил и ждать заставляет.

Вернувшись уже сам тем же путём — благо фонарь ему оставили, — он обнаружил на столе большую миску с густыми и наваристыми щами, краюху свежего ржаного хлеба и кружку с молоком. От вида и запаха деревенской еды у него потекли слюнки. А потом вдруг вспомнились утренние угощения, и захотелось поделиться с хозяином гостинцами от айны и её дуба.

Мешок, в который он ещё днём спрятал кузовок, всё так же лежал на лавке, там, где его и оставил Лёха. Достав из него поклажу, он развернул свёртки со снедью и предложил:
— Не побрезгуйте, угоститесь. Мне это лесной дух, айна, в дорогу дала сегодня утром.
— Айна-а-а? — удивлённо протянул хозяин. — Сама? Надо же! Она, конечно, бывает, кого и одаривает чем: грибами там или ягодами, или орехами. Но собирать самому надо. А тут смотри — и хлеб, и яички варёные. А в туеске что, взвар?
— Да, вкусный, клюквенный.

Поздняя трапеза оказалась сытной и познавательной. Гость и хозяин познакомились. Оказалось, что усадьба принадлежит известному во всём Лукоморье кузнецу Козьме Демьяновичу, отсутствующему в данный момент со всем своим семейством в связи с отъездом на свадьбу своего родича. А встретил Алексея дальний сродственник кузнеца, взятый им на воспитание сирота Фома. И хотя не велено ему было никого пускать в усадьбу, но скучно стало, да и жалко путника. Но поутру Лёхе придётся сразу уйти, а то Фоме влететь может.

Гость тоже вкратце рассказал о своих приключениях на острове, не вдаваясь в подробности и больше расписывая, как он на печи катался да какие ему чудеса айна показывала. Вскоре их посиделки закончились, и Фома отправился куда-то вглубь дома, постелив путнику на полатях.

Едва рассвело, как Алексея подняли, вернули чистую и сухую одежду, накормили блинами, дали с собой в дорогу снова полный кузовок со снедью и выпроводили за ворота. Уже прощаясь, он вспомнил про местный обычай отдариваться и, сунув руку в мешок, достал оттуда первое, что попалось. Это оказалась небольшая деревянная дудочка, которую он и протянул мальчишке. У того тут же от удивления открылся рот, и он восторженно протянул:
— Это мне? Дудочка? Самого Леля?
— Да. Бери. И спасибо, что впустил и приютил, и за баню, и за хлеб-соль, — поблагодарил парня Лёха. — Пойду я. Счастливо оставаться!

Уже направляясь прочь от приютившего его дома, он слышал, как Фома что-то восторженно восклицает, а потом раздался звук свирели, от которого вдруг стало легко и радостно идти, произошедшее вчера как-то потускнело и отодвинулось, а впереди был день, лето и дальний путь — туда, к светочу.

Почти сразу дорога увела его в луга, а потом долго вилась вдоль опушки леса. Уже давно перевалило за полдень, когда путешественник решил отдохнуть и перекусить на берегу небольшой речушки, к которой он недавно вышел. По пути он встречал следы человеческой деятельности: стога недавно скошенного сена, тележную колею и вырубки в лесу. Но сами люди или какие-либо иные существа не попадались.

Быстро перекусив пирогом от заботливого Фомы и запив всё ещё холодным квасом из туеска, Алексей продолжил путь. Куда именно следует идти, он не знал, но что-то внутри заставляло его выбирать путь, сворачивать на развилках и находить броды через ручьи и речки.

Солнце начало клониться к закату, когда он понял, что пришёл. Дорога вывела к ущелью, которое тянулось между двух каменных стен. Горная порода состояла из множества разноцветных слоёв и как будто переливалась под лучами заходящего солнца.

Прежде чем вступить в этот нерукотворный коридор, Алексей отряхнул и поправил одежду, пригладил волосы, немного постоял, закрыв глаза, и только после этого сделал первый шаг. Что было дальше и как он оказался совершенно в другом месте, он так и не понял. Было ощущение, что он куда-то летит на огромной скорости и всё пролетающее мимо просто сливается в полосы. Как на скоростном аттракционе в парке отдыха.

От резкой остановки у него потемнело в глазах, и желудок подскочил куда-то к горлу. А потом, проморгавшись, он увидел стоящую на возвышении каменную колонну, вершину которой венчало огромное гнездо. Тоже каменное. Вдоль колонны вилось удивительное украшение — бело-мраморная змея, голова которой покоилась на краю гнезда. А в самом гнезде сидела огромная птица из черного базальта с большой головой и слегка открытым клювом.

К колонне вело несколько ступенек, но подниматься по ним Никитин не стал. Это место явно было каким-то святилищем, и вести себя здесь следовало весьма аккуратно и уважительно. Он обошёл возвышение по кругу и снова вышел к лестнице. Что делать дальше — мужчина не знал. А ещё он заметил, что вокруг царит полная тишина, в принципе не свойственная живому миру. Не было слышно птиц и насекомых, не журчала вода, не шуршал песок или камни, не шелестел ветер.

Лёхе стало как-то не по себе, и тогда он решил разрушить эту тишину и негромко сказал:
— Приветствую сие место и всех присутствующих. Не знаю, что меня сюда привело и зачем, но понимаю, что на то есть причины. И если здесь есть кто-то, кто поможет мне в них разобраться, буду признателен.

И хотя парень говорил вполголоса, в ответ раздалось довольно громкое эхо:
— Дарен! Даре-ен! Да-а-ренннн!

А потом, после того как оно отзвучало, раздался до боли знакомый голос:
— Всё-таки добрался, бродяга?! — то ли с упрёком, то ли с удивлением прокомментировал Чудо-Юдо.
— Добрался! — согласился с ним Алексей, а после уточнил: — А куда? Ну, где я нахожусь? Похоже на святилище какое-то, только не пойму чьё.
— Ничьё, неуч! И где вас только таких берут? — прозвучало недовольно. — Это, чтоб ты знал, бел-горюч камень Алатырь — всем камням в мире отец. Из-под камушка, из-под Алатыря, протекли реки, реки быстрые средь лесов, полей, по Вселенной всей, всему миру на пропитание, всему миру на исцеление.
— Однако! — удивился Лёха. — Что-то я про него слышал, а что именно — не помню.
— Ну так я тебе сейчас напомню, дубине стоеросовой! — гневно выкрикнул сразу тремя голосами Чудо-Юдо. — Так напомню, что вовек не забудешь!

И тут заиграли невидимые гусли, задудели трубы, и голосом сказителя Чудо-Юдо завёл свою историю:
«На море-окияне, на острове Буяне лежит бел-горюч камень Алатырь. Под тем камнем спит змея Гарафена. У змеи той лик девичий, глаз чёрный, сон мёртвый. В тридцать три кольца та змея свернулась, тридцатью тремя загадками обернулась. Ты змею ту разбуди, кольца её пересчитай да загадки все отгадай. Не разбудишь Гарафену — ни с чем уйдёшь да Алатыря не коснёшься. Не сочтёшь змеиных колец — не выйдешь вовек, да на свет белый не вернёшься. А ответ на загадки не вымолвишь — обернётся Гарафена смертью твоей, лютой змеиной, неведомой, незримой, необоримой.

А ещё на море-окияне, на острове Буяне лежит бел-горюч камень Алатырь. На том камне сидит птица Гагана. У птицы той клюв железный, сердце чёрное, когти медные. Стережёт птица камень тот, охраняет место заповедное. Не тронет Алатырь ни мудрец, ни храбрец, ни царь, ни государь, ни вольный рыбарь, ни Иван;дурак, а лишь тот, кого звать никак!»

— Уж не про тебя ли сказано? — ехидно спросил Чудо-Юдо.
— Ну почему же про меня сразу? Есть у меня и имя, и отчество, и фамилия даже. И трогать я твой камень не собираюсь. А вот только зачем меня сюда привело, узнать хочу. Именно в это место. Зачем на сам Буян я попал, уже понял: разобраться с собой, со своим прошлым и будущим, с тем, как я к людям раньше относился, и вообще с тем, как жить дальше, если получится обратно вернуться. А тут что я должен сделать или узнать? Не скажешь? — спросил он у трёхголового собеседника.
— А ты так и не понял? Ну, думай! Сроку тебе до первого луча солнца! Поймёшь — обратно вернёшься, а нет… Ну, на нет и суда нет! — и замолчал.