Сочинение на свободную тему

Господа, я вам расскажу случай. Простой, в общем-то, случай. Школьный. Но с глубоким, так сказать, подтекстом.

Значит, сидит педагог. Марья Степановна. Тридцать лет у доски. Мел у неё уже в крови, как гемоглобин. И вот перед ней — тетрадь. Тетрадь ученика Сидоркина. Восьмой «Б». Сочинение «Мой летний отдых».

А в сочинении: «Я поехал на дачу. Там было хорошо. Потом я ел. Потом спал. Потом опять ел. Природа была красивая. Бабушка дала пирог. Конец».

Всё. Восемь предложений. Из них три — про еду. Одно — про сон. И «конец» — это, видимо, уже от отчаяния.

Марья Степановна встаёт. Не то чтобы встаёт — она поднимается, как волна перед тем как ударить. И говорит:

— Сидоркин! У тебя что, ограниченный словарный запас? Бедный? Ты же, как... как телеграмма из трёх слов! «ТЧКА ЖИВУ ЕМ»!

А Сидоркин сидит. Не встаёт. Сидит, как человек, которого уже всё равно вызовут к директору, и терять, в общем-то, нечего. И говорит спокойно, с достоинством:

— Марья Степановна. Словарный запас у меня богатый. Очень. Но — наказуемый.

Тишина.

Марья Степановна моргает.

А Сидоркин продолжает, с такой, знаете, тихой убеждённостью человека, который уже всё для себя решил:

— Я знаю слово «офигенный». Наказуемое. Знаю «блин» в значении, не имеющем отношения к выпечке. Тоже наказуемое. «Круто» — уже пол-замечания. А если я скажу, как дядя Толя из третьего подъезда, то меня не из класса выведут. Меня из школы вынесут. Вперёд ногами морально.

И вот тут, граждане, начинается философия. Потому что мальчик, ему четырнадцать лет, а он уже понял то, до чего некоторые кандидаты наук не доходят:

Запас слов у человека не определяется словарём. Он определяется тем, сколько из этого словаря тебе разрешено произнести вслух без последствий.

У Сидоркина в голове, может, Ожегов целиком. И Даль. И даже, страшно сказать, словарь ненормативной лексики, который он нашёл у деда в гараже. Но он стоит перед доской и говорит: «Там было хорошо». Потому что «хорошо» — не наказуемое. «Хорошо» — безопасное. «Хорошо» — это слово, за которое не вызовут маму.

И он пишет: «Природа была красивая». Хотя природа была, может, обалденная, офигительная, такая, что хочется заорать на весь лес. Но «красивая» — это пропуск в аттестат. А всё остальное — это уже статья.

Марья Степановна постояла. Села. Взяла красную ручку. Положила. Взяла опять.

И поставила тройку. Не двойку. Тройку.

Потому что, господа хорошие, если подумать — она сама на педсовете говорит: «Коллеги, ситуация, мягко говоря, не ахти». И тоже выбирает. Из богатого. Из наказуемого. Из того, что можно.

А «конец» Сидоркина — это, между нами, самый честный финал в русской литературе после Чехова. Коротко. Без прикрас. Без «и я понял, что лето — это время духовного роста».

Просто: ел, спал, природа, пирог, конец.

Жизнь, в общем-то. В пересказе человека, которому запретили слова.

Так что не ругайте Сидоркина. У него запас богатейший. Просто он, как минное поле. И он по нему ходит. Каждый день. На урок.