Локация седьмая. Есть только миг между прошлым и б

Замолчал трёхголовый, и на святилище опустилась тишина. А следом за ней — и ночь.

Небо вызвездило так густо, словно смотрел Алексей на него через большой телескоп, как когда-то в детстве. Как-то они поехали семьёй в Питер и долго ходили по всяким экскурсиям. И когда стало уже невмоготу смотреть на картины, скульптуры и дворцы, отец заказал такси, не сказав при этом, куда именно они отправятся. А после молчал всю дорогу до места, как партизан, — до самой Пулковской обсерватории.

А потом случилось путешествие к звёздам. И Лёшка, как называла его мама, буквально заболел космосом. Он стал на полном серьёзе готовиться стать космонавтом или, если не получится, то тогда уж ракетостроителем. Сначала вместе с отцом, а потом и сам объехал все обсерватории в стране. Даже смог побывать на Байконуре во время запуска грузового корабля. Он как ненормальный готовился поступать в МАИ , зная, какой там конкурс и проходной балл! И не отчаялся, даже когда не смог пройти по баллам и пошёл в армию — в ракетные войска, чтобы ещё на шаг приблизить свою мечту.

Он проворонил всё, что мог, в погоне за своей целью: развод родителей, которые держались за семью из последних сил только ради него; болезнь мамы и два её инфаркта, а после второго — скоропостижный уход; эмиграцию отца в Канаду, куда его уже давно звали, но он всё не соглашался, а потом одним днём собрался и уехал.

Он всё же поступил, правда, не в МАИ, а в Бауманку  — на проектирование ракет. И даже закончил её с красным дипломом, успев как-то походя, между сессиями, жениться и стать отцом мальчугана с именем и лицом его отца. Да и карьера его пошла в гору, приближая к заветной цели.

Всё закончилось в одно мгновение, на одном из поворотов горного серпантина между Судаком и Феодосией. Тогда тоже была ночь, и звёзды были почти так же близко — руку протяни! Он вышел из машины, не став никого будить, всего на минуту — просто сделать несколько снимков на свой новенький Nikon D810 . А потом — резкий свет фар, вывернувших из-за поворота, скрип тормозов, скрежет железа и…

Их машину буквально выкинуло от удара с дороги вниз. Вторая удержалась, её пассажиры остались живы. Виновным суд признал Алексея, так как именно он выключил фары, чтобы не было засветки, оставив только стоп-сигналы, и не поставил машину в специальный карман. Срок дали условный, но ему уже было всё равно. Жизнь закончилась, карьера тоже, даже квартиру пришлось продать, чтобы рассчитаться с пострадавшими.

Прилетевший из Квебека отец уговаривал поехать с ним. И Лёха даже съездил… на пару недель, но сытая, скучная до оскомины жизнь быстро надоела, и он вернулся. Работа нашлась почти сразу, да ещё и удалёнка, потому как видеть людей и общаться с ними даже в рабочее время он просто не мог. Да и жить долго в одном месте не получалось. Обычно на третий день приходил сон со светом фар и скрипом тормозов. И тогда Никитин покупал очередной билет на ближайший рейс и летел, иногда даже не понимая, куда именно, — просто убегая от себя и своей памяти. Работа спасала, особенно в режиме дедлайна, но когда она вдруг заканчивалась, становилось ещё хуже.

И даже здесь, на Буяне, всё как будто бы повторилось. Но он ведь не спит! Он просто вспоминает свою жизнь, не пытаясь загрузить мозг работой или выключить сознание ударной дозой алкоголя. Похоже, вчерашний вечер очень много изменил, а сделанный им выбор помог принять действительность и простить себя. Просто принять и простить! Так мало и так много.

Улегшись прямо на землю под самые ступени алтаря и положив под голову свой мешок, Алексей продолжал рассматривать небо, совсем не похожее на то, которое он знал так хорошо и по которому безумно скучал. Уже проваливаясь в сон, он краем сознания услышал тихий женский голос, поющий незнакомую песню:

Ой, да как на море, да на Окияне,
Да на острове Буяне
Лежит бел-горюч камень,
Да не простой то камень — Алатырь.
На том камне стоит стол престольный,
На столе сидит красна девица,
Та девица — Швея-мастерица,
Ой, да хороша то, как заряница, заря,
Держит дева иглу булатну,
И вдевает нить рудо-жёлту,
Зашивает рану кроваву.
Нитка оборвись — кровушка запекись!
Ой ты, гой еси, добрый молодец,
Да ты вставай — негоже лежати,
Отлежал да все бока на полатях,
Да зажила твоя рана. Ступай!

Проснулся Лёха опять на пляже — том самом, с колючими кустарниками, острыми камнями и кипящим внизу прибоем. И даже одежда была на нём та же самая — мятая футболка, шорты и кроксы на правой ноге. Ему даже показалось на мгновение, что всё произошедшее за последние три дня — просто сон. Но лямка заплечного мешка, по-прежнему висевшая на его левом плече, быстро развеяла сомнения. Да и Чудо-Юдо не заставил себя долго ждать:

— Ну что, выспался, Алёшенька? Бока-то не отлежал ненароком? — язвительно произнёс знакомый голос, снова троясь.
— Да нет, вроде, — повёл плечами Никитин. — Не отлежал.
— Чай, узнал, что полезное на Алатырь-камне? Или так просто звёздами любовался? — продолжал подначивать Чудо-Юдо.
— Узнал. Вернее, вспомнил. Да нет, не вспомнил! А понял. Благодарю! — и отвесил поклон в сторону места, откуда говорили.
— Ну-ну, так уж и понял? А не врёшь? Я, если не забыл, правду вижу, а ложь носом чую! — стал снова грозиться трёхголовый.
— Верю. И каков твой вердикт? — рискнул уточнить Лёха.
— Чего? Опять какие-то непонятные слова говоришь, головы мои морочишь! — возмутился змей, но тут же продолжил: — Или ты про судьбу свою дальнейшую спрашиваешь?
— Ну да. Не зря же опять здесь оказался?
— Сообразительный! Не зря. А сам-то чего хочешь: вернуться или здесь остаться? Буян тебя принял! И дело тебе найдётся по душе, коли обратно в свой мир не захочешь.
— Соблазнительно, — задумчиво протянул Алексей, — очень. Хорошо тут у вас, мир да покой!
— Ну да, это тебе повезло просто! Всяко бывает: то Соловей-разбойник разойдётся и давай свистеть так, что избы валятся, а дубы столетние с корнем вырывает; то Баба-Яга чудить начинает от неустроенности женской, царевичей всяких похищая; да и у меня бывает — головы так болят, что весь свет готов сжечь и в прах обратить. Но в целом и вправду хорошо. Ну так что?

Задумался Лёха, а потом скинул мешок с левого плеча и вперёд протянул — забирай, дескать, подарок, мне он больше не понадобится. Дома.
— По-о-онятно, — протянул Чудо. — Воля твоя, только не пожалей потом, что отказался. А вот мешок можешь себе оставить, глядишь, ещё чего полезного в нём имеется. На всякий случай.
— Что, правда, отпускаешь? — не поверил своим ушам попаданец. — А как это сделать? Я ж не помню, как сюда попал.
— Тебе и не надо помнить. Только есть ещё один закон, который не след гостю нарушать: коль подарок какой принял — надо отдариться. Но не тем, что не жалко, а наоборот.
— Отдариться? Ну это-то понятно. Только вот чем? Нет у меня ничего ценного, кроме майки, трусов и крокса, второй жалко - потерял где-то, — и тут Лёху осенило, он тут же стащил обувку и протянул в сторону, откуда звучал голос: — Примешь от меня в подарок любимый мой башмак, в котором столько езжено-переезжено, хожено-перехожено, плавано-переплавано…

И, не успев договорить, споткнулся и начал падать прямо на камни, успев услышать довольное трёхголосие:
— Ну вот и пара есть, будет в чём перед Ягунечкой щегольнуть завтра…