Лицедеи

        Новую учительницу русского языка и литературы звали Нина Александровна. Родом она была из области (так у нас называли областной центр), где окончила пединститут с красным дипломом. Её отец, директор селекционной станции, был известен среди специалистов тем, что вывел сорт морозостойкой яблони, дающий кисло-сладкие яблочки на наших болотно-подзолистых почвах.
        Это был повод гордиться ею, и я - не знаю, как другие ребята - очень гордился, хотя в глаза не видел чудесной яблони, носящей её имя. Не дошагала эта яблонька до нашего захолустного городка, поскольку не было у нас заядлых садоводов, которые бы заботились о разведении новых сортов, хотя в огородах при каждом доме произрастали корявые деревья неизвестного возраста и происхождения, до мелких и к тому же кислых или терпких плодов которых были охочи только козы да дети.
        Нина Александровна была миловидной девушкой среднего роста и плотного телосложения. Густые пепельные волосы эффектно обрамляли овал её нежного и свежего лица, ещё не тронутого житейскими заботами и дрязгами, а сочные губы легко открывались для широкой и доброй улыбки.
        В школьные годы она увлекалась гимнастикой - вид спорта, казалось бы, не вполне соответствующий её комплекции – и, будучи студенткой, продолжала ею заниматься, с успехом выступая на соревнованиях.
        На первом же школьном вечере она удивила всех, когда предстала на импровизированной сцене в спортивном трико, по нашим понятиям, почти обнажённой, предъявив для обозрения хорошо сложенную и удивительно гибкую фигуру, и выполнила под баян серию гимнастических упражнений, лишь шпагат дался ей с некоторым усилием.
        Её выступление стало для нас, школьников, настоящим откровением, почти шокирующим. И не только для нас, но и для взрослых тоже. Нашлись учителя, которые сочли её выступление неприличным.
         С того вечера она окончательно покорила моё сердце. И Сашка Сычёв, надо сказать, был впечатлён, но делал вид, что равнодушен.
        Свою влюблённость я связываю ещё с тем, что она лицом и внешностью напоминала мне мою мать. И голос у неё был такой же бархатистый - я заслушивался.
        Случайно я услышал, как в разговоре с директором она отозвалась о нашем классе:
        - Славные, простые дети, они не хуже других.
        Её поставили к нам классной руководительницей, и это казалось мне удачей. Ребятам она нравилась, проблем с дисциплиной не было, но причины для беспокойства всё же имелись – в заднем ряду сидели хулиганистые переростки, по прозванию Серый и Большак, с которыми сладу не было. Школа от них давно бы избавилась, если б за их спиной не стояли влиятельные родители. Эти отроки были способны на любую пакость. Их сдерживал только Сашка, им ровесник.
        Нина Александровна быстро вычислила, что Сашка у нас заводила, и нашла с ним контакт. Она подолгу беседовала с ним о том, как сделать содержательной жизнь класса. Сашка расцвёл, никто из учителей раньше не оказывал ему такого доверия. Это он назвал её «нашей Ниной», ведь никому другому такое бы в голову не пришло.
        Уроки её всегда были во славу родного языка. Она открыла нам глаза на то, что мы, оказывается, живём в заповедном краю, где сохранилось своеобразие старинной народной речи.
        С неподдельным восхищением она воспринимала словечки и обороты, которые слышала вокруг, в том числе, и от нас. У неё только и разговора было, что язык наших мест неповторимо красив; здесь в каждой семье говорят со своими завитушками. Мы все носители уникального говора, и этот говор нужно изучать.
        Это звучало вдохновляюще. Класс заволновался.

        Чтоб придать начинанию некоторый порядок, она предложила всем собирать местные разговорные обороты и затем обсуждать их на занятиях литературного кружка. Если мы хорошо поработаем, то к концу года накопится интересный фольклорный материал. Активные собиратели получат в журнал пятёрки.
        - А как быть с непечатными словами, которых нет ни в газетах, ни в книгах? Их тоже можно записывать? - усмехнувшись, спросил Сашка.
        Нину Александровну задела насмешка, прозвучавшая в его голосе. Это не простой вопрос, признала она, и зачастую бывает так, что из песни слова не выкинешь, но в любом случае можно найти приемлемое решение.
        Полузабытые слова детства! Никому-то они теперь не нужны, и всё-таки трудно удержаться, чтоб не вспомнить некоторые из них. Ну хоть вот эти:
        1. Картошку лопают, только ложки визжат.
        2. Ой, тётка, что–то Вася не в духе чешет, опять дековаться будет!
        3. По делу-то ловко идти вгость и всласть потырыкать.
        4. Дать бы ему выволочку, не вздумал бы больше бздеть!
        5. Не буду я больше с тобой вошкаться (валандаться)!
        6. Наша молодица эка выколосилась – баскоручка! Не сильно хватится стирать!
        7. Ты ложкой-то не булькайся, а хлебай!
        Любимым поэтом Нины Александровны был Пушкин. О нём она всегда повествовала с таким воодушевлением, будто стояла не в классе, а где-то перед народом.
        Взрослым, по её словам, следовало бы хоть на время повернуться лицом к великому поэту. Ну, пусть не всем сразу, но так, чтобы постепенно возрастало бы число его поклонников, чтобы в итоге каждый человек имел потребность прочесть что-либо из творений гения, чтобы появились приверженцы, которые могли бы пытливо следить за взлётами его мыслей.
        В белые ночи следовало бы устраивать диспуты, а к усилению воздействия зажигать костёр и пускать фейерверк. Ещё лучше было бы прийти на берег озера, а чтецам, по преимуществу школьникам, декламировать с лодки.
        И обидно, конечно, будет, если взрослые будут участвовать в этих мероприятиях лишь ради своих детей, которые с открытыми ртами, возбужденно дёргая друг друга за рукава и волосы, чтобы проверить, не спят ли они, смотрели бы, как разворачивается действие.
        Я представлял себе, как она, разгорячённая, неизменно одетая в свой светлый костюм, который так украшал её, стоит под берёзками на своих прямых упругих ножках, решительно отказавшись от предложенного ей стула, и отвечает с улыбкой на многочисленные вопросы.
        Она простирает руки в пространство, погружённая в стихи своего кумира, не чувствуя усталости и не задумываясь о впечатлении, производимом ею на окружающих, и даже иногда не обращая внимания на школьный колокольчик, возвестивший о конце представления.
        Это был единственный звук, который заставлял её вздрагивать, и уж коли он прозвенел, то она, глядя отрешённо перед собой затуманенными глазами, ожидала восхищённых возгласов. И они были бы, эти возгласы! Она была достойна их.
        Бедная Нина Александровна! Как ей не повезло с нами! Недолгим было время её торжества, её вдохновенной работы с классом, который она полюбила со всей страстью своей энергичной натуры.
        Вспыхнул и погас краткий её триумф, поначалу похожий на светлый праздник, которому не будет конца. Но прошло не многим более полугода её учительской жизни, как случилось крушение надежд, разочарование во всём.
        Ещё в начале сентября, едва познакомившись с классом, она заявила, что в школе должен быть театральный кружок и что наш класс должен ей помочь в этом начинании. И начались дни, полные волнений, смехотворных курьёзов, беспокойств и переживаний.
        Детский театр – это всегда интересно и забавно. Многие из нас захотели стать артистами, но когда поняли, что недостаточно выигрышно выставить себя на сцене, а ещё нужно заучивать тексты, то энтузиастов поубавилось.
        Артистами реально могли стать те, у кого не было проблем с учебой. Я стал постоянным участником театральных постановок, поскольку легко запоминал большие тексты. Без суфлёра нет театра, этим делом, разумеется, занималась Нина Александровна, но, бывало, что и я, находясь на сцене, подсказывал слова своим партнёрам.
        Первым опытом стал театрализованный школьный вечер, посвящённый Пушкину.
         «Наша Нина» подготовила большое представление, какого ещё не бывало в школе, с участием почти половины класса.
        Она и четыре чтеца (два мальчика и две девочки) поочерёдно декламировали стихи, затем была представлена в лицах поэма «Цыганы», а напоследок шла сцена в корчме из «Бориса Годунова».
        В «Цыганах» участвовало пять человек: два чтеца, старик, Алеко, Земфира. Я лихо и без запинки декламировал стихи, думая, что этого достаточно, но Нина Александровна добивалась чего-то другого и не дала мне здесь никакой роли.
        По жизни цыгане были нам знакомы: временами их табор останавливался возле города, и тогда цыганки с цыганятами ходили по домам с гаданиями. Кроме того, на окраине в сторожке проживал безобразной внешности старый цыган, по прозвищу Симага.
        Роль старика в поэме Пушкина исполнял Никита, с ним я сидел за одной партой. Костюм для него сделали вполне цыганский: красная рубашка навыпуск, вышитый пояс из чьего-то бабушкиного сундука, чёрные штаны, заправленные в сапоги, на голове мохнатая шапка. Под носом ему приклеили длинные чёрные усы.
        В сцене из «Бориса Годунова» мне досталась роль отца Варлаама, а Сашке – роль Гришки Отрепьева. На живот мне привязали подушечку, на голову надели парик, который представлял собой лысину с седыми клочьями волос возле ушей, и прикрепили усы с бородой. Лысину, бороду и усы взяли напрокат в доме культуры.
        После шумного успеха возникло желание готовить новые постановки. На взлёте энтузиазма нам удалось до конца учебного года подготовить три водевиля: «Осенняя скука», «Петербургский ростовщик» и «Юбилей». Автор первых двух - Некрасов, а последнего -Чехов.
        Я был на главных ролях, изображая то скучающего помещика, то обманутого ростовщика, то болезненного и ворчливого бухгалтера. Независимо от исполняемой роли на голове у меня была знакомая мне лысина, а на лице – та же борода.
        В наших головах уже вызревали планы на будущий год, подумывали о пьесах Островского.
        Спектакли вышли за пределы школы, их показывали в доме культуры и в деревенских клубах. Нина Александровна была всегда с нами.
        Она стала звездой школы, в городе заговорили о замечательной учительнице.
        На её беду, эта известность скоро приобрела скандальный характер. Еще в октябре она попалась в сеть, которую сплело её воображение, и оказалась сама себе не хозяйка. Она без памяти влюбилась.
        Если бы она знала, с кем связалась, какое бремя на себя взяла! Её избранником оказался хорошо известный в городе Павел Иванович Веретенников.
        Обидно, что её никто по-доброму не предупредил, не дал совета, не оберёг. Он ей показался особенным, не таким, как все, - и в этом, только в этом она не ошиблась! - второго такого Павла Ивановича у нас не найти. Она, конечно, не могла знать, что у него есть женщины в городе, к которым он время от времени заглядывал на чашку чая, имея при себе бутылку вина.
        Павел Иванович – фигура колоритная, артистическая, с крупным, внушительным и с похмелья немного страдальческим лицом. Нет, он не считал себя пьяницей, да и никто так не считал, но в то же время мог загулять, провалиться на день. Пьян, да умён – не нами сказано о таких, как он.
        Происхождением он был из купеческого рода и жил в большом доме, доставшемся ему от тётки Прасковьи, умершей два года тому назад. Малолеткой лишившись родителей, Паша остался на руках у тётки. Она вырастила его и обихаживала до последних своих дней, вела хозяйство и дом, горюя о том, как он будет жить без неё.
        Теперь же этот дом, выделяющийся среди других своими размерами и высокой крышей, нахохлившись, уныло смотрел глазницами окон на мир, словно из него ушла душа. Не было в нём хозяйки, а хозяин бездумно прожигал жизнь, не щадя себя.
        Не раз в приятельских компаниях его пытались наставить на путь праведный, подталкивая к женитьбе, но он, отшучиваясь, произносил всегда замысловатый набор слов, всякий раз другой. Вот, для примера, три из них.
        - Если бы вы знали, как трудно дальше идти, но зачем же тогда, если и не нужно.
        - Вам уже не понять и не вообразить даже, каким было то, что никогда уже не будет.
        - Можно обойтись и без бутылки, но радоваться, как ребёнок, уже не получится.
        Не испытывая к учительской профессии должного уважения, он называл своих коллег, равно как и себя, «преподдателями», «преподателями», «предателями».
        Уже несколько лет он учился на заочном отделении пединститута, что давало ему право работать в старших классах, но в душе сомневался, что когда-либо получит диплом. В разное время он «препоподывал» математику, физику, астрономию и логику.
        Он неплохо рисовал, а по настроению писал маслом озеро с прибрежными валунами и одинокой сосной на переднем плане.
        На этюды он выходил в соломенной шляпе, широченных полотняных штанах и в очень свободной куртке. И не шёл, а плыл, как король, с неподражаемой небрежностью и лёгкостью, какие не свойственны обывателям, чьи дела и мысли отягощены повседневными заботами о хлебе насущном.
        Только для него тогда существовали наши улицы, набережная с переправой, дамба и водная гладь озера. И всякий предмет должен был преисполниться благодарности к Павлу Ивановичу, если он вдруг, взявшись за карандаш, оставит на своём планшете его изображение.
        Его неоднократно спрашивали, почему он живописует одно и то же дерево, корявое и однобокое. Напустив на себя задумчивость, он с важностью ответствовал, что Поль Сезанн поступал сходным образом.
        Кто такой Сезанн, никто в городе понятия не имел, и на этот счёт строились разные догадки, был ли это какой-то чудак с головой набекрень или же этим именем Павел Иванович называл своё второе я, с которым он не расставался, держа при себе для задушевных бесед.
        - Величие и мощь Сезанна! - провозглашал наш художник, устремив взгляд в глубину небесной пустоты, и был подобен в этот момент жрецу, взывающему к некоему божеству, которому послушны силы природы.
        Заинтересовавшись новенькой учительницей, Павел Иванович сразу же для себя решил, что она будет его, и в этом отношении был спокоен, а когда он был спокоен, то становился неотразим. Его взволновало её юное лицо, но он не торопился. Девушка была уж очень свежа, зачем спешить, пусть ещё покрасуется на воле.
        И все увидели преобразившегося Пашу - чисто выбрит, элегантен, прост.
        - С ним определённо что-то случилось, - сказала моя опекунша, заметив его преображение, - никак его снова одолел охотничий зуд.
        Когда начались театральные опыты Нины Александровны, он взялся делать декорации и во всём помогал ей. Это её очень тронуло. Лысину и бороду из дома культуры принёс тоже он.
        И она увлеклась им, повелась на его сдержанные манеры и весомые слова, такими они во всяком случае ей тогда казались.
        К своему удивлению и он вдруг понял, что, кажется, всерьёз влюбился. С затаённым страхом он смотрел на её счастливое лицо, на весёлые лица детей, вращающихся возле неё, и не хотел верить, что всё это имеет к нему прямое отношение.
        Взглянув на себя со стороны, он ужаснулся. Впервые ему пришла мысль, что он не достоин женщины, которая ему нравилась. В своих ухаживаниях он увидел лишь изощрённый эгоизм и обман. Он обманывал и её, и себя.
        Ему захотелось жить по-иному, жить так, как живёт она, юная богиня. Но возрождение вряд ли было возможно, и, оставаясь наедине, он впадал в страшное уныние, так как сердцем осознавал, что до конца своих дней отлучен от простого человеческого счастья, и не в том вовсе дело, будет она с ним или нет.
        Его раскаяние перед ней было пугающе искренним, оно потрясло Нину. Она остро почувствовала страдания неудачника и не могла сдержать слёз. Она уверяла его, что он сильно преувеличивает её заряженность на творческую работу, что она простая – пусть энергичная! - девчонка, не более того.
        Её, конечно, омрачало, что люди слишком подавлены нуждой и неурядицами, и она прекрасно понимала, что её нынешнее беззаботное состояние не долго и ждать, как закончится. И как ни грустно было это признать, ей не избежать через десяток лет превращения – и она улыбнулась своей мысли - в дородную хозяйку, озабоченную своей семьёй и кухней.
        Заложенная природой в женщине потребность поддерживать ближних, ставить на ноги, не дать упасть, поднять, если упал, сработала в Нине. Она позволила ему заговорить себя и поверила, что может спасти его.
        А он лгал ей, он сам не знал, что говорил. Его мучило сознание, что и с ней всё пойдёт так же, как с прежними его подругами, и делал отчаянные попытки убедить себя, что повторения прошлого не будет.
        Никто не одобрил её выбора, никто не верил в его преображение. Её открыто жалели, называли дурой, которая губит свою молодость. Но ведь были же налицо признаки, что Павел Иванович переменился и стал другим. Он взялся за учебу, сдал сессию, глаза его засияли, лицо посвежело.
        Они стали неразлучной парой где-то в декабре, наш класс как раз готовил «Осеннюю скуку». Он был везде, где была она. Из свободной птички она превратилась в его пленницу.
        От неё не требовалось теперь думать, думал он, она должна была только нравиться ему, и ничего больше. Но ведь у неё оставалась ещё напряжённая работа: уроки, спектакли, дети её класса.
        В его доме было немало дореволюционных книг и всё больше таких, каких не найти в библиотеках; достаточно упомянуть о Ницше и Розанове.
        Их сближение и началось с разговоров о литературе. Однажды они поспорили о том, кто назовёт больше писателей: сначала русских, затем зарубежных. Она не сомневалась в своей победе и заключила с ним пари. И проиграла.
        Это стало её первым потрясением. Его острые и меткие суждения относительно словесного творчества тех или иных писателей и поэтов, какие он иногда выбрасывал из себя, она не предполагала услышать в глухой провинции.
        Для неё сразу же и как бы само собой поблёк пафос профессорских лекций, когда-то волновавших её в институте. Он раскрыл ей незначительность их содержания.
        Удивительно быстро зажигаясь какой-нибудь идеей, он часто сбивался, торопясь словами удержать ускользающую мысль. Как он был оживлён в эти минуты, как интересен! Совсем другими глазами в эти минуты она смотрела на него.
        Любимый и обожаемый ею Пушкин был у него совсем не тот, каким она его представляла. Она протестовала: Пушкин – гений, у него дар от Бога, а он закрывал ей рот рукой: оставь Бога в покое! Кто ей сказал, что поэзия – это дело, занимаясь которым можно стать праведником? Скорее наоборот.
        По одной той причине, что её кумир рифмовал всё подряд, глупо ставить его слишком высоко. Людьми, как видно, мы не в состоянии стать, язвил он, займёмся прославлением рифмачей!
        - Да и человек ли он, этот Пушкин, если уж на то пошло? – в запальчивости Павел Иванович уже не заботился об элементарной логике. - Безмерно умён, похотлив и тщеславен, как бес. Кого он рисовал на полях своих рукописей? Чертей! Не своих ли родственничков? «Я памятник себе воздвиг нерукотворный…» Вот чем он был озабочен!
        Такое поношение она не могла стерпеть!
        - Хулиган! – кричала она, брызгая слюной в лицо своему любовнику. – Ты нарочно дразнишь, злишь меня. Тебя съедает зависть, твои стихи никудышны, они в сто раз, в тысячу раз хуже, чем у любого мало-мальски известного поэта.
        - Ах, не преуменьшай, пожалуйста! В сто тысяч раз хуже, чтоб ты знала! - отвечал он.
        Обессиленная, она горько рыдала. В мучительной тревоге она увидела в его нападках на Пушкина ещё не вполне осознанную им попытку бросить её, его неверие в свою волю, его нежелание порвать с прежней разгульной, необязательной жизнью. От таких мыслей ей становилось страшно, и она не решалась, она трусила додумывать их до конца.
        Если же она просила его почитать что-либо из его собственных сочинений, он всегда дурачился и предлагал какую-либо шутку о сосне.
        Например, эти две:

                Муки сосны
                Зачем меня изранили вы, люди?
                Топор вонзили мне во цвете лет!
                Идёт весенний гон, смола слезою будет -
                Ведь вы хотите жить, а я–то разве нет!

                Горе соснового чурбана
                Мои товарищи давно уж сожжены,
                А я валяюсь на дворе без уваженья.
                Послушайте, беспутные Ивановы сыны,
                Ужель, по-вашему, я не гожусь для отопленья?

        До своей гнилой сердцевины он стыдливо её так и не допустил. Она почувствовала, что стала игрушкой в его руках.
        Их близость стала всем очевидна, да они и не скрывались. Ослеплённые страстью, они и впрямь сошли с ума. Такое поведение не одобрялось - они же учителя, как-никак публичные люди.
        В школе поползли неприличные разговорчики, девочки шушукались, кто с завистью, кто с осуждением. На себя примеряли они такую любовь - неужели и с ними случится такое же безумие? Неужели и они когда-то забудут себя ради какого-нибудь Васи или это только у одной Нины, гимнастки, случился такой взрыв?
        Мальчишки были также возбуждены. Да разве можно так сильно зависеть от женщины? Что это за существа такие – эти девчонки!
        Между тем время шло. Все ждали со дня на день, что они отправятся в загс. Это было бы так естественно в их положении. Но вместо этого они расстались.
        Случилось это весной. Мы только что подготовили «Петербургского ростовщика», представление на школьном вечере прошло блестяще, затем пьесу давали на общешкольном родительском собрании – и тут тоже был успех. Наш театр был на взлёте. Начали репетировать «Юбилей».
        Но в классе появился разлад. Постоянные артисты - их было шесть человек, способных и готовых заучивать тексты - постепенно образовали как бы ближний круг возле Нины Александровны.
        Сашка Сычёв не попал в этот круг. После пушкинского вечера он не получил ни одной большой роли, хотя на это рассчитывал. Он проговорился мне, что не прочь бы сыграть роль пройдохи в «Петербургском ростовщике», а она ему предложила только эпизод, и он отказался.
        Я сказал Нине Александровне о желании Сашки, но она ответила, что для этой роли лучше подходит Миша М., с которым она уже договорилась. Я чувствовал, что неправильно оставлять Сашку в стороне, он самолюбив и в отместку изменит своё отношение к классным делам.
        Её выбор в пользу Миши оказался удачным. Миша с юмором провёл роль, и я до сих пор помню сцену, где он бросился на колени перед какой-то дешёвой картиной и, вцепившись в неё руками, не своим голосом возопил:
        - О, великий Микеланджело! Узнаю твою чудотворную кисть!
        И тут же сумел подмигнуть зрителям, а затем, оборотившись ко мне, петербургскому ростовщику, сделал серьёзное, умоляющее лицо.
        Успех водевиля побудил Сашку к интриге. Прямых доказательств у меня не было и сейчас нет, но я нисколько не сомневаюсь, что дальнейшие события в нашем классе стали результатом его происков.
        Увлечённая театром и Павлом Ивановичем, Нина Александровна потеряла Сашку. Возможно, она, находясь в возбуждённом состоянии, переоценила себя и решила, что способна руководить классом без его поддержки.
        Сашка понял, что его авторитет под угрозой, и не пожелал с этим смириться. Театр, оказалось, мог существовать и без него! Ему отказали в выигрышной роли, её сыграл другой.
        Наши переростки, Серый и Большак, только того и ждали, когда Сашка сбросит с них узду. Уже первая выходка Серого была не только наглой, но и крайне неприличной.
        Прикидываясь невинным младенцем, он начал шелестеть листком бумаги и мять его с таким рвением, что его сопение было слышно всему классу, а затем оставил свой комок на парте.
        Ошеломлённая Нина Александровна спросила, что это значит. Он же, скривив свою физиономию, будто у него жуткие рези в животе, попросился в уборную.
        Какие-то мгновения она смотрела вокруг ничего не понимающими глазами, словно ища у нас поддержки, и, покраснев, выбежала из класса.
        Это была ей пощёчина, в её любимом-то классе! И класс допустил подобное! Значит, её старания пошли прахом, если стал возможным такой плевок ей в лицо.
        Класс, конечно, взволновался, но по-серьёзному возмутились только девочки, да и то не все. Я молчал от робости, боясь быть избитым, и смотрел на Сашку, что он скажет, что сделает, а он не проронил ни слова, будто всё происходящее было в порядке вещей. В классе стало невыносимо душно.
        Утром следующего дня Павел Иванович встретил Серого в дверях школы и, взяв его за воротник, отвёл в кладовку завхоза. Завхоз вышел оттуда и встал у двери. Через пять минут Серый понуро выполз из кладовки и, не поднимая головы, поплёлся в класс.
        На уроке он поднялся в виде вопросительного знака и едва слышно, словно ему засунули вату в рот, просипел:
        - Нина Александровна, простите меня!
        - Выйди из класса! - отчуждённым голосом, какого мы от неё никогда не слыхали, произнесла она. - И хорошо подумай, здесь ли тебе место.
        Серый не вернулся, и мы его больше не видели. Через два дня стало известно, что он переведён в другую школу. Казалось бы, с внешней стороны инцидент был исчерпан, однако атмосфера в классе была безнадёжно испорчена.
        Для Нины Александровны уроки у нас превратились в мучение. Лишь в других классах она находила для себя некоторую отдушину. Лицо у неё посерело, глаза потускнели, во взгляде читалась апатия.
        Прошло несколько дней. И вот директор школы приглашает её к себе в кабинет, а, когда она вошла, запирает дверь на ключ. Она приготовилась к худшему.
        Директор посочувствовал ей: она неважно выглядит. Нина Александровна вяло ответила, что устала.
        - К весне мы все слабеем, а вы слишком много на себя взяли, моя хорошая! - сказал директор.
        - В каком смысле? – не поняла она.
        Он начал говорить что-то в ответ, речь зашла о театре и о Веретенникове, в ушах у неё зашумело, она почувствовала слабость и полное безразличие ко всему.
        - Дело дошло вот до чего, полюбуйтесь! – с этими словами директор достал из стола какую-то бумажку.
        Это было анонимное письмо, нацарапанное печатными буквами на листке из ученической тетради. Буквы не имели округлостей, они были составлены из коротких чёрточек, буква «о», к примеру, выглядела уродливой трапецией. Было видно, что «печатание» букв далось сочинителю письма с трудом. Чёрточки не слушались, вместо того чтобы быть прямыми, они получались в виде закорючек. Рука у бедняги дрожала, он нервничал и не был уверен, что его не опознают.
        Письмо было подсунуто под дверь директорского кабинета. Это мог сделать какой-то ученик или, директор не исключал этого, кто-то из учителей. Он даже склонен думать, что из учителей.
        Нина Александровна удивилась такому предположению и выразила сомнение.
        - Вы мало знаете жизнь, дорогая, а ведь учителя, знаете, бывают разные, - говорил директор. - Если судить по идиотскому стилю и по ошибкам, то больше похоже на дело рук школьника, но ведь и взрослому человеку не составит особого труда прикинуться малограмотным.
        - Интрига отвратительная! Значит, кому-то вы встали на пути, - добавил он. - Нет ли у вас подозрений?
        Вот текст письма: «Уважаемый товарищ директор школы № 2 Василий Никалаевич! Откройте глаза вокруг себя школа опускается ниже уровня из-за учительницы Н.А. Падение по наклонённой плосткости начинается с недостатков в васпитании школьников, сначала раздеваемся и показываем какие мы есть, а потом возимся после уроков с ребятами, которые уже не маленькие, совсем вплотную, так что неокрепшие души могут испортиться. И повсюду с П.И. не стесняясь тет-на-тет».
        Ошибки в письме показались ей знакомыми. Кто же из её воспитанников оказался способным на такое? Не задумываясь, она вдруг поняла – Сычёв, дрянь!
        Дома она пересмотрела тетради, взятые на проверку. Выяснилось, что слова «плоскость» и «воспитание» с теми же ошибками написали трое: одна девочка, Большак и Сычёв. Также ещё двое ребят написали с ошибкой одно из этих слов. Итак, на подозрении пятеро. Ей уже было не важно, кто из них сочинил письмо, во всем она видела руку Сашки. А если это Сашка, то для неё, как ни горько признать, с этим классом не по пути, все они у него на поводке.
        Как ни странно, но письмо успокоило Нину Александровну. Войдя в класс, она заговорила холодно и ровно и слышала свой голос как бы звучащим из громкоговорителя:
        - Делаем много ошибок... запустили язык... расхлябались... летучая проверка на десять минут... короткий диктант...
        И она продиктовала набор словосочетаний: семилетняя школа, остриженная голова, синяя куртка, обманчивая внешность, неправильное воспитание, исписанный листок, анонимка, печатные буквы, дрожащая рука, наклонная плоскость, быстрое падение, закрытая дверь, оставленное письмо, гнусная клевета, подлый поступок, художественная гимнастика, испорченная репутация, серьёзный недостаток, увлекательная возня, интересный урок, напрасный труд.
        Ошибок все понаделали достаточно. От их изобилия ей стало нехорошо - выходит, она ничему их не научила! Она оправдывала себя, что это не только её вина, она же работала с ними меньше года, но эта отговорка не облегчила её страданий - на душе было отвратительно.
        Больше всех сделал ошибок этот ненавистный ей Сычёв, возможно, и назло, так что она и не рада была, что затеяла проверку, которая ничего не добавила к тому, что она уже знала.
        Она показала письмо Павлу. Они обсудили положение и пришли к выводу, что им надо разойтись. Она не хотела больше оставаться в этом городе и решила, что сразу же уедет к родителям, как только окончится учебный год. Скорее бы этот день настал!
        Он признался, что давно чувствовал, что всё так и случится, семьянин (вот какое старомодное, запылённое словечко было им произнесено!) из него никогда не получится, смешно даже думать об этом, пусть она простит его, если может, он виноват во всём.
        Он успокаивал её, как только мог, но к концу разговора стал так тяжёл от вина, что едва сидел, а ведь несколько месяцев не пил и сам тому удивлялся.
        Она с ужасом увидела, что, когда она, сидя рядом с ним, предавалась своему горю и теряла контроль над собой, он сорвался у неё на глазах, погиб, стал таким, что ему до неё теперь и дела не было. Он словно ждал повода и вот … дождался.
        - Убей меня, не мучайся! - вскричал он в истерике и, ударившись головой об угол стола, упал со стула.
        А давно ли это было, когда она королевой сидела в этом большом зале его дома! Были морозы, но от печей исходил такой жар, что хоть окна открывай.
        Он рисовал её то в фуражке с блестящим околышем, то с гитарой, хоть голос у неё плохой, но ведь пела же, дура такая, то с папиросой в зубах, хоть никогда не курила, то в натуральном виде с цветком на груди, то с огромным тюрбаном на голове, то замотанную в ткань наподобие античной богини.
        Все эти листы она выхватывала у него из рук, чтоб он не порвал их, и уносила с собой, а он говорил, что у него возникли сомнения, не являются ли эти рисунки, кажущиеся чистой импровизацией, невольным плагиатом, поскольку несомненно были когда-то внушены ему, подсказаны.
        Это не важно, говорила она, а он отвечал: тебе не важно, а мне очень важно.
        Сколько упоения и сладкой муки содержали для неё минуты, когда они, перекидываясь словами, сидели друг перед другом: он, кусая губы, орудовал карандашом, а она боялась дышать, чтоб не вспугнуть спустившуюся к ней птицу счастья.
        Теперь же они с трудом тянули время до лета. На репетициях «Юбилея» она была почти безучастна, но всё же мы сумели закончить начатое и в конце мая на последнем школьном вечере показали спектакль, правда, без особого успеха.
        Всё складывалось не так, как было зимой. Возможно, расслабляюще подействовала весна, близость экзаменов также тяготила, а на уме уже были каникулы.
        В конце июня Нина Александровна уехала. Со слезами она простилась с Таней Черёмухиной, в доме которой снимала комнату, и обещала написать ей, где и как она устроится, но, видимо, не нашла сил это сделать.
        Подробности этой грустной истории я узнал от опекунши, которая дружила с Таней.
        Я не открою большой тайны, если добавлю, что было время, когда Павел Иванович обхаживал опекуншу, и она было влюбилась, но не так страстно, как Нина Александровна, и потому сравнительно легко сумела порвать с ним.
        И кому, как не ей, были понятны страдания Нины Александровны?