Повести Богатова. НЕТ

     Нет — это я.

     Да-да, именно так — «Нет» — называют меня за спиной сослуживцы. «Карандаши закончились? У Нета попроси». «Нет опять завернул накладную...»
Всё из-за моей должности. Я — старший супервайзер по логистике материального присутствия. Завхоз. А завхоз — это человек, который говорит «нет» гораздо чаще, чем «здравствуйте». Но не потому, что я жмот или садист, получающий кайф от чужих обломов. Вовсе нет. Просто таков порядок в «Wonder Island Corp.». У всего есть лимит. У всего есть квота. И если на каждую экзистенциальную просьбу отвечать «да», то склад опустеет, а контора погрязнет в хаосе. Так что моё «нет» — это не жадность. Это дисциплина. Это, если хотите, высшая форма корпоративной любви, удерживающая реальность от распада. Просто люди на нижних грейдах этого не понимают.

     До ребрендинга наша контора называлась скучно и монументально: ГосКомЭкзистенция. Мы были классическим пожранным молью ведомством, которое распределяло лимиты на страдания и выписывало талоны на улучшение посмертной участи для ветеранов труда. Но потом пришли эффективные менеджеры, случился исторический симбиоз с англо-саксонскими кармическими пулами, и на обшарпанный фасад из серого советского туфа натянули сверкающий трехмерный неон. ГосКомЭкзистенция превратилась в «Wonder Island Corp.».

     На работе я предельно собран, но за пределами офиса позволяю себе творческую рассеянность. Творчество — это ведь не про краски или слова. Это умение улавливать мысли, которые, как ментальные комары, кружатся в ноосфере. Они звенят, вьются на ментальной частоте, и если ты слишком зациклен на порядке, ты их просто прихлопнешь. А я позволяю им садиться на ладонь. А потом аккуратно, чтобы не спугнуть КИД(Коллективная Искусственная Душа)*, заношу их в свои записные книжки. Мой синий блокнот в толстом переплёте — это, по сути, нелегальное хранилище неотформатированных смыслов.

     Но обо всём по порядку...


 
     Глава первая. НОЧЬ
    
     «Легко сказать — наведи порядок». Эта мысль, как продолжение зловещего сна, пронзила меня, едва я открыл глаза. Час ночи. В десять лёг. Три часа сна — критически низкий вибрационный базис для сотрудника корпорации.
Можно было бы послать всё к чёртовой бабушке, но директива «о тотальном очищении пространства» пришла с самого верха, минуя все промежуточные шлюзы. Значит, придётся наводить.

     Но почему мне? Я человек творческого хаоса. В моём кабинете-складе ржавеет советское прошлое, в быту — и того веселее. А Маргарита Павловна — вот кто прирождённый блюститель Системы. Железная Марго. В каждой конторе есть такой человек, осуществляющий надзор за плотностью бытия. Обычно это женщина с железной хваткой, линейкой в ящике стола и абсолютным отсутствием чувства юмора. Она следит, чтобы бумаги были подшиты не левой стороной, а правой, и чтобы чашки в раковине не создавали дискретность в лояльности. Начальство решает глобальные кармические вопросы, а кто будет следить, чтобы шнурки у сотрудников были строго регламентированной длины? Маргарита Павловна. Она — богиня подшивки и гроза немытых кружек. Перед ней все равны. Даже Генеральный директор ходит перед ней на цыпочках с тех пор, как она прилюдно заявила ему, что его узел на галстуке не соответствует текущему бизнес-плану. И он перевязал. Потому что Железная Марго — это интерфейс Системы. А интерфейс всегда прав. Вот кому надо было поручать этот чертов субботник.

     Надо бы уснуть, иначе завтра на собрании КИД* считает мой серый цвет лица как скрытый саботаж.

     Спать... Завтра субботник. И начать придется с тополя. Старое дерево прогнило изнутри и стоит вплотную к стене конторы. Любой сильный ветер — и оно рухнет, проломив череп иллюзии безопасности. Спилить. Не откладывая.
Но Железная Марго со своей сворой инспекторов костьми ляжет. Для них этот тополь — символ. Тотем корпоративной стабильности. А то, что символ прогнил насквозь и держится на честном слове — это они понять не могут. Или это часть их культа?
Голова пустая. Никаких мыслей. Но ментальные комары Системы не уходили. Тополь. Маргарита. Субботник. Директива. Хоровод из обрывков корпоративных штампов и картинок, который не давал провалиться в сон. Психотронный гул КИДы* даже ночью пробивался сквозь железобетонные перекрытия многоэтажек, транслируя в подкорку фоновое беспокойство.

     Я чувствовал, как усталость проигрывает этой карусели. И тогда я сказал вслух — негромко, но твёрдо, в тёмный потолок своей спальни:

     — Нет.

     И карусель остановилась. Слово завхоза упало в тишину, как кирпич в болото. Мысли расступились, уступая место звенящей, благословенной пустоте. Два часа ночи. Самое время, когда ментальные радары Системы снижают мощность, поздние совы уже заснули, а ранние жаворонки ещё не успели подключиться к общему кармическому пулу. Время абсолютной автономии. Время разговора с тем, кто спроектировал эту вселенную до того, как её захватили эффективные менеджеры.
Я закрыл глаза. И провалился.

     Мне снился Город. Ослепительно-белый, раскинувшийся на склонах холмов, уступами спускающийся к бескрайнему, синему, как глазурь, морю. Воздух был напоен запахом соли, нагретого камня и кипарисов — ароматами из какой-то допотопной эпохи, когда парковки конторы еще не существовало. Я шёл по мощёной площади, и мои шаги гулким эхом отдавались в утренней тишине.

     Я поднялся по широкой мраморной лестнице и вошёл в огромный зал, где царила прохлада и полумрак, расчерченный косыми лучами света, падающими сквозь узкие окна под самым потолком. Это был Экклесиастерий — античный Зал Собраний. Каменные скамьи амфитеатром спускались к центру. И они не были пусты. Их заполняли не люди, а их тени. Колеблющиеся, молчаливые, внимающие проекции. Каждая тень занимала свое строго отведенное место, словно в идеально организованном терапевтическом театре.

     А на самой верхней скамье, ближе всего к источнику света, сидели двое.
Они сидели рядом, плечом к плечу, облаченные в длинные белые тоги, ниспадающие мягкими складками. Один был чуть старше. В его коротко стриженных волосах серебрилась благородная седина, а в глазах, когда он повернулся ко мне, застыла такая спокойная, неземная мудрость, что я невольно замер. Он смотрел на меня. Просто смотрел. И в этом взгляде не было ни вопроса, ни удивления — только безграничная, пугающая глубина...

     Один из них, тот, что постарше, кого-то мне смутно напоминал — кого-то из конторы, чье лицо я видел почти каждый день, но никак не мог поймать эту ускользающую ассоциацию.

     А рядом с ним сидел... я. Я сам. С открытым, спокойным лицом мужчины, который ещё только стоит на пороге чего-то по-настоящему важного. Они были похожи так, как могут быть похожи мастер и его лучший ученик, или как человек и его отражение в старом, чуть подёрнутом патиной зеркале. Сходство было почти полным, но в нем считывался не возраст, а общая суть. Один — тот, кто уже знает. Другой — тот, кто ещё только учится видеть.

     Они молчали. И я, стоящий у подножия, молчал тоже. Сон был наполнен тишиной, но это была не мёртвая, кладбищенская тишина, а живая. В ней физически слышалось ровное дыхание мира. Мы смотрели вниз, на заполненные безмолвными тенями скамьи Экклесиастерия. И я вдруг понял, что этот античный амфитеатр — не просто зал. Это и есть весь наш мир. Его бесконечные социальные ряды, квоты, грейды и кармические ярусы. А люди на вершине — те, кто просто наблюдает за ним. Не вмешиваясь, не пытаясь администрировать и оптимизировать. Просто фиксируя каждого. Кто пришёл. Кто ушёл. Кто остался.

     Сколько это длилось? Вечность или мгновение? Я не знаю.
В шесть утра ментальный контур КИДы* активировался на полную мощность, и в мое сознание безжалостно ворвался корпоративный гимн «Wonder Island Corp.», транслируемый прямо в слуховой нерв. Я резко сел на кровати. Ослепительно-белый Город исчез, но в душной комнате, залитой серым рассветом, всё ещё призрачно пахло солью и нагретыми на солнце оливами.

     И где-то глубоко внутри меня, под слоем привычной утренней тревоги, поселилось странное, совершенно новое чувство. Чувство, что на самом деле я не один. Что из той заоблачной выси за мной непрерывно и пристально кто-то наблюдает. И этот «кто-то» — я сам, только уже сдавший свой главный экзистенциальный отчет.

---
* КИД (Коллективная Искусственная Душа) — централизованная психоэлектронная матрица, координирующая ментальное поле сотрудников конторы. Работает в синергии со звуковыми частотами селекторной связи. В отличие от классического эгрегора прошлого — хаотичного астрального сгустка, пассивно питающегося эмоциями верующих, — КИД является сертифицированным программно-аппаратным комплексом. Она не просто собирает душевные эманации, а активно модерирует их в режиме реального времени, автоматически форматируя сознание субъектов под нужды текущего бизнес-плана.




      Глава вторая. УТРО 

     Этим утром я, как обычно, шёл на работу. Как обычно, останавливался на красный свет. Как обычно, меня сопровождала длинная тень. Осеннее солнце висело низко, и тень была настолько длинной, что, когда я замирал у трехглазого регулировщика, её голова уже лежала на асфальте следующего перекрестка. Я шел, погруженный в остатки ночного сна, а тень веселилась: она наползала на проезжающие машины, ломалась на бордюрах, на секунду пропадала и снова вытягивалась, передразнивая мою походку вразвалочку. «Ах ты хулиганка. Издеваешься?» — подумал я с ленивой утренней улыбкой. И хотел было уже, как обычно, свернуть направо, по утвержденному Системой кратчайшему маршруту до проходной.

     Но тут моя тень наехала на белый пушистый комок. Я приостановился.
«Ну, и что ты там нашла? Пойти, что ли, посмотреть?..»
Пойти посмотреть — это значит нарушить автопилот. Внести несанкционированные изменения в тайминг. В условиях «Wonder Island Corp.» это попахивало легкомыслием: я ведь мог опоздать к началу субботника, а Маргарита Павловна карала за минутное опоздание как за кармический саботаж. О каком «наведении порядка» может идти речь, если я сам с утра совершаю беспорядочные телодвижения?
Пока эти мысли за долю секунды лениво ворочались в моей голове, белый комок шевельнулся. Любопытство перевесило инструкции, и я свернул с маршрута.
Это оказался голубь. Из тех дорогих, породистых мутантов с пушистым хохолком и раскрытым веером хвостом, которых ради красивого кадра выпускают в небо у Дворца бракосочетаний. Судя по всему, птица заплутала в радиочастотных полях, потеряла ориентацию и не вернулась в голубятню.

     — Давай-ка, дружище, я отнесу тебя к хозяину, — пробормотал я. — Он тебя приручил — пусть теперь и монетизирует твою карму.

     Но голубь в руки не дался. Он повел меня за собой, перелетая с места на место по какому-то своему, невидимому для городских камер треку. На следующем перекрестке случилась еще одна странность. Дорога была пуста, горел зеленый, но какой-то пожилой мужчина замер на краю тротуара в нерешительности, будто ждал разрешения от невидимого контролера. Я прикинул: если он пойдет сейчас, то спокойно успеет. И я, сам не зная зачем, сделал едва заметный пасс правой рукой — словно мягко подтолкнул его в спину ментальным импульсом. Старик, будто поймав мою волну, резко шагнул на проезжую часть. Странно, я ведь до него не дотронулся. Мы пересекли дорогу одновременно, и в ту же секунду зажегся красный.

     Голубь уже ждал меня на той стороне. Он взлетел, описал круг над кустами и словно позвал за собой. Я зашагал быстрее, почти переходя на бег.

     И тут из придорожных зарослей на асфальт вылетел ядовито-розовый резиновый попрыгунчик, а следом за ним — как безумный, выскочил угольно-черный котенок. Наперерез ему, тупо и мощно набирая ход, мчалась черная «Тойота Камри» с тонированными стеклами — типичный транспорт какого-нибудь аудитора среднего звена.

     Время мгновенно растянулось, превратившись в вязкий кисель. Доли секунды. Истошный визг тормозов. Камри не успевала — тяжелая туша машины по инерции неслась прямо на пушистый комок.
 
     И тогда во мне сработало что-то допотопное. Какой-то спящий, не зачищенный КИДой (Коллективной Искусственной Душой) инстинкт. Я резко выдохнул свое коронное: «Нет!» — и выбросил вперед правую ладонь, будто со всей силы всадил в воздух невидимый стальной штырь.

     Раздался глухой, плотный звук и машина клюнула носом и замерла как вкопанная. То ли тормозные колодки сработали с запредельной эффективностью, то ли случилось что-то еще — поди разбери.

     Котенок от неожиданности отпрянул обратно в кусты, попрыгунчик улетел в ливневую канализацию.

     Голубь сделал круг и улетел к своему хозяину. А выскочивший из машины водитель тем временем с недоумением разглядывал бампер. Вроде бы  на нём была небольшая вмятина. А может, ему просто показалось.

     Я перевел взгляд на свою тень:

     — Ну что, Тень, пойдём работать? Приключения, надеюсь, закончились?