Глупоумье

Андрей Сонин
Глупоумье
Ранние произведения
Издательские решения
По лицензии Ridero
2026УДК 82-3
ББК 84-4
С62
Шрифты предоставлены компанией «ПараТайп»
Сонин Андрей
Глупоумье : Ранние произведения / Андрей Сонин. — [б. м.] :
Издательские решения, 2026. — 146 с.
ISBN 978-5-0071-3034-9
В книге собраны ранние литературные работы автора. Это — разного объёма
рассказы и небольшая повесть. Все представленные в сборнике произведения
в той или иной степени опираются на воспоминания и жизненные впечатления
автора и отражают и анализируют разносторонние отношения между людьми.
С62
УДК 82-3
ББК 84-4
18+ В соответствии с ФЗ от 29.12.2010 №436-ФЗ
ISBN 978-5-0071-3034-9 © Андрей Сонин, 2026Оглавление
Заметки с разных мест (I–VII) 7
I. Рождество 8
II. Счастье 14
III. Мас Мерик 18
IV. Собака 23
V. Звук 27
VI. Музей ветчины 32
VII. Посещение 34
Детские шалости 41
Помещик 55
Последняя книга 61
Двойное пари 69
Румынка 73
Багор 84
К вопросу о яйцах 96
Последнее лето в универе 103На обложке — рисунок автора «Алеппская сосна напротив балкона в Монпелье», 1993 г. (бумага, кисть, тушь).
В конце всех входящих в эту книгу литературных произведений указаны место и дата их первоначального написания. Впоследствии все работы были ещё дважды отредактированы автором: в 2015–2016 и в 2022–2026 гг.
в Москве.
5Заметки с разных мест
(I–VII)
7I. Рождество
Почти каждую ночь в ту парижскую зиму четыре
весьма странных воображаемых персонажа сопровождали меня перед отходом ко сну. Это были: банщик, печник, профессор и академик. Первые два согревали меня
в большой, стылой постели: банщик топил баню, а печник — печку. Профессор же и академик занимались
со мной психотерапией и давали разные житейские советы. Подобные фантазии помогали мне быстрее уснуть.
Чувствовал себя я в своей холодной квартире тем декабрём одиноко и неуютно. Вечерами топил электрические батареи, а на ночь их отключал (экономил франки);
и по утрам из кровати невозможно было вылезти, — комната остывала до плюс десяти градусов.
Да, зима тогда в Париже выдалась на редкость холодная! Но снега, как обычно, не было. Во Франции всё время так — почти нет снега. Не чувствуешь смены времён
года. Всегда какое-то безвременье!
Приближались Рождество и Новый год — праздники, в которые грустно быть одному, и я надеялся провести их с Катей, — одной симпатичной сибирячкой.
С ней я познакомился на вечеринке, в гостях у друзей,
поляков Тушевских, — приятной молодой пары художников-акварелистов. Катя только что развелась с мужем,
врачом-хирургом, который изменял ей с медсестрой,
и которого, как мне казалось, она всё ещё любила. Покинув неверного супруга, Катя приехала из буржуазного
столичного пригорода, где она до того жила, в Париж
с двумя своими сыновьями-погодками — восьми и девяти лет — и пыталась как-то здесь устроиться. Чтобы заработать на жизнь, она служила гувернанткой
в нескольких местах — присматривала за детьми и пожилыми людьми. По объявлению в газете Катя нашла
8себе ухажёра — толстого француза Пьера, — с которым,
однако, быстро разругалась.
При первой встрече эта женщина не произвела на меня большого впечатления, и я быстро забыл о ней. Однако волею случая наше знакомство вскоре возобновилось.
Недели через две после ужина у Тушевских, холодным
декабрьским вечером (это было в субботу) я прогуливался по Парижу, один и в неважном настроении. Прогулка
мало что изменила в моём состоянии, и когда я вернулся
домой, то почувствовал себя ещё более подавленным
и одиноким.
Не знаю почему, но я открыл окно — отчего в и без
того вымерзшей квартире стало ещё холоднее — и долго
смотрел с высоты шестого этажа в тёмный колодец двора. Странно, но мне вдруг представилось, что я прыгаю
вниз. Я точно знал, что никогда этого не сделаю, однако
сердце моё ёкнуло, и по спине пробежали мурашки…
Вдруг зазвонил телефон. Это была Катя. В то время,
когда я мучился от одиночества, перед ней стояли проблемы посерьёзнее. Оказалось, что ей нечем сейчас платить за квартиру. Раньше деньги на жильё ей давал Пьер,
с которым теперь она не желала иметь ничего общего.
В результате, в конце месяца она с двумя детьми должна
была съехать с квартиры и рисковала очутиться на улице.
Катя уже звонила нескольким знакомым, прося приютить её с мальчиками на несколько дней (пока она
не найдёт какое-нибудь недорогое жильё), но все под
разными благовидными предлогами отказывали.
Я предложил ей на некоторое время поселиться
у меня — благо одна комната была свободна. Это её
очень обрадовало, и она сказала, что с благодарностью
воспользуется моим приглашением в случае, если
не найдёт к началу месяца никакого дешёвого жилья.
Мы поговорили ещё немного. Я поведал ей о своём
одиночестве и мрачных мыслях, и она, как могла, пыта-
9лась настроить меня на позитивный лад. Вроде бы это ей
удалось — состояние моё улучшилось, и в конце концов
мы договорились сходить вместе в какой-нибудь ресторанчик.
Следующим вечером мы с Катей ужинали в недорогом ресторане с французской кухней, расположенном
недалеко от собора Нотр-Дам и имевшим загадочное название «Северо-Юг». Официантами там работали преимущественно студенты из Латинского квартала. Им,
по-видимому, платили немного, что и позволяло хозяевам заведения держать невысокие цены.
Моя дама была в строгом чёрном платье, и её белую
шею украшало ожерелье из розового жемчуга. Мне казалось, что Катя выглядела свежее и моложе, чем при первой нашей встрече. Мы много болтали обо всём и ни
о чём конкретно; гигантские креветки в кисловатом лимонном соусе и золотистое сладковатое вино Монбазияк
были отменно вкусными…
Я так увлёкся Катей, что оставил в ресторане ключи
от физической лаборатории Высшей нормальной школы,
где я в то время работал. На следующий день мне пришлось снова заглянуть из-за этого в «Северо-Юг». Один
из официантов вернул мне ключи — их нашли на полу.
По-видимому, они выпали у меня из кармана куртки.
Проблема с жильём для Кати решилась уже на следующий день после нашего посещения ресторана. Она нашла дополнительную работу — отводить в школу и забирать из неё дочку-первоклашку одной богатой дамы.
За это ей обещали немного платить и дали меблированную комнату.
Ещё через два дня, вечером, Катя с двумя своими
мальчиками пришла ко мне в гости. Мы с ней накормили
детей и с трудом уложили их спать в столовой — вдвоём
на широком раскладном диване. Несмотря на включённое электрическое отопление, в квартире было холодно,
10и дети мёрзли, так что пришлось накрывать их всем, чем
только было возможно.
Мы с Катей ужинали в соседней комнате. Я приготовил роскошную (по моему мнению) еду: парное мясо
с картошкой, салат из крабов, фрукты, конфеты, мартини… А потом мы занимались любовью. Тело Кати было
натёрто нежным кремом и чудесно пахло. Насладившись
друг другом, мы заснули в обнимку…
Спать, однако, долго не пришлось — дети в соседней
комнате начали капризничать: старший отпрыск сталкивал младшего с кровати. Я вынужден был несколько раз
за ночь вылезать из-под прогретого одеяла в холодную
комнату и идти успокаивать мальчиков.
На следующее утро Катя с детьми ушла очень рано —
в шесть часов, — ей надо было заехать домой переодеться
и собрать детей в школу, а также забрать девочку-первоклашку из квартиры её мамы в восемь утра. Она обещала
снова прийти вечером, это должен был быть канун Рождества.
Я ждал её весь этот проклятый вечер: ходил по квартире из угла в угол, часто прикладывал ухо к двери и прислушивался к шагам на лестнице. Наконец я понял, что
она не придёт и что Рождество в этот раз придётся встретить одному. Тогда я достал из холодильника заготовленную для Кати новую бутылку мартини и, хотя был почти
что трезвенником, быстро открыл её и осушил залпом
полный стакан — так было тоскливо!
Довольно быстро мне полегчало — надвинулось чувство лёгкого безразличия. Я зажёг лампочки на маленькой, свеженькой, пахнущей хвоей ёлке, включил телевизор и стал смотреть по первой программе какое-то
представление — вроде нашего «Голубого огонька».
Вдруг зазвонил телефон. «Может быть, это Катя?» —
мелькнуло у меня в голове. Однако это была не она,
а мой друг Абрам — неунывающий физик-теоретик, тоже
11работающий в Париже. Из разговора с ним я понял, что
Абрам проводит рождественский вечер у своей любовницы Изы. С ними ещё Изина мама, которая приехала погостить к дочери в Париж… Интуиция подсказала сообразительному Абраму, что я могу оказаться в Рождество
один, и он звонил передать мне Изино приглашение
провести рождественский вечер с ними.
Я ответил, что с радостью приду, подумав про себя,
что, в конце концов, этот не слишком заманчивый вариант всё же лучше, чем сидеть дома одному. В темпе одевшись, я вышел на улицу, захватив с собой коробку конфет, также купленную для несерьёзной Кати. Я шёл
быстрым шагом. От парижских бульваров веяло пустотой
и холодом.
Иза жила в средневековом доме, зажатом другими
почти что не менее старыми строениями в узкой, мощёной брусчаткой улочке, — неподалёку от площади Республики. Поднявшись на второй этаж по скрипучей деревянной лестнице, я позвонил в тяжёлую дубовую дверь
её квартиры. Открыла сама хозяйка — пухленькая темноволосая еврейка в очках.
В комнате жарко топился камин, пахло еловыми ветками. За столом сидели толстая Изина мама, Изина дочка — восьмилетняя Маша — и Абрам.
Иза уже несколько лет обитала в Париже, но эту
квартиру сняла недавно. Она занималась написанием
рецензий на спектакли, идущие в местных театрах, то
есть, как здесь говорят, была представительницей свободной профессии. С мужем — художником-неудачником — она развелась и возвращаться на родину не собиралась: жила одна со своей дочкой и цепко держалась
за Францию.
Мы болтали без умолку о всяких разностях. Была хорошая еда и великолепное красное бордо. Так, незаметно
для нас, приблизилось утро…
12Я возвращался домой по чуть освещённым восходящим солнцем пустынным парижским улицам в весьма
приподнятом настроении. «В конце концов, — думал
я, — всё пойдёт к лучшему, а Катя — это эпизод…» Как я
потом узнал, она провела Рождество в компании двух соотечественников — мафиози-бизнесменов — в шикарном русском ресторане «Распутин».
Приближался Новый год… В Париже — это зд;рово!
В новогоднюю ночь, пробиваясь сквозь праздную толпу,
заполняющую улицы и площади этого города, можно поцеловать любую, даже самую-самую красивую девушку.
Таков обычай.
И я был уверен, что в новом году всё станет куда
лучше!
Монпелье (Франция), 1993 г.
13II. Счастье
Постарайся добиться того, чтобы
счастье не зависело ни от каких событий.
Екатерина II
Умные мысли часто приходят ко мне, когда я стою
под горячим душем. Тёплые, нежные струи ласкают тело,
а в голове всё роится. Как-то таким манером подумалось
мне на извечную тему о счастье.
Проживая свою жизнь, я часто чего-то ждал и был
уверен, что наступление этого «чего-то» сделает меня
на какое-то время счастливым человеком. События,
ожиданием которых я жил, были не одинаковыми
в разные периоды моей жизни. В детстве — это всевозможные подарки, которые делали мне родители и многочисленные родственники. Например, оловянные солдатики, я собрал их целую армию. Или игрушечная
гэдээровская железная дорога, девятнадцать металлических советских («юбилейных») рублей на её покупку
отложил мой дед. Или великолепные парадные фуражка и погоны, подаренные мне одним генералом, другом
второго деда. Или чёрненький кролик с белым ушком,
носящий имя героя популярной передачи «Спокойной
ночи, малыши», — Стёпа, купленный папой на рынке.
Этот кролик любил залезать в кровати и писать на одеяла и, в конце концов, убежал в лес. Или черепаха
Тортилла, которую мне подарили соседи по даче. Две
зимы Тортилла проспала в нашей московской квартире
под ванной, а на третий год, летом, тоже скрылась
в дачном лесу.
А ещё в детстве я жил ожиданием встреч с друзьями
по двору, поездок в дома отдыха, праздников, военных
парадов и салютов, Нового года и новогодней ёлки с подарками, сложенными под ней.
14Став взрослее, я ждал посещений изостудии Дворца
пионеров и мастерской скульптора, где учился рисовать
и лепить; ждал занятий нумизматикой и историей искусства в Пушкинском музее и следовавших за ними чаепитий и увлекательных бесед с моей доброй бабушкой,
жившей неподалёку от музея в Доме на набережной.
В ещё более взрослом возрасте — тренировок по плаванию и бегу, весёлых студенческих вечеринок и дискотек, свиданий с моей сексапильной подругой — стройной блондинкой с зелёными глазами.
А потом я ждал публикаций своих статей в научных
журналах и интересных физических семинаров и конференций; заграничных командировок и возвращений
из них домой, где встречала меня жена (не та подруга
студенческих лет, а совсем не похожая на неё, спокойная
и добрая женщина) и сын — крепкий и розовощёкий
мальчуган.
В детстве я, как и все, наверное, был счастлив перманентно — и в интервалах между ожидаемыми событиями,
и когда они уже наступили. Однако, всё более и более отдаляясь от этой первой благословенной поры жизни, я
стал замечать, что уже не ощущаю должного счастья при
ожидании; и даже, когда соответствующее событие наконец происходило, наступление его становилось всё менее
и менее ярким. Хотя по прошествии некоторого времени, уже ожидая чего-то нового, я часто думал: «Ах, чёрт
возьми, как же я был счастлив совсем недавно!» Парадокс! Но, наверное, многие так живут.
Сталкиваясь с некоторыми житейскими трудностями, я стал задумываться над тем, стоит ли вообще чегонибудь ждать? Одним из первых, кто косвенно натолкнул
меня на эту мысль, был мой парижский приятель Абрам — жизнерадостный (по крайней мере, с виду) физик-теоретик еврейской национальности, недавно приехавший из России. В коридоре Абрамовой квартиры
15к стене был приколот засаленный тетрадный лист с частично придуманными самим Абрамом, частично перефразированными из булгаковского «Мастера и Маргариты» словами:
Ничего не жди,
Ни на кого не надейся,
Ни к кому не привязывайся,
Ничего ни у кого не проси, —
Придут и сами дадут.
Действительно, поведение Абрама в той или иной мере соответствовало этому девизу. И может быть, он был
счастлив? Не знаю, не спрашивал…
Другим толчком, побудившим меня несколько пересмотреть своё отношение к счастью, было наблюдение
за бездомными бродягами. Во Франции эти оборванные
и грязные люди — «клошары», как их называют, — часто
сопровождаются собаками. Мне сказали (но я не очень
этому верю), что полиция не может задерживать клошаров с собаками: присутствие мохнатых друзей переводит
их в новый статус — охранников улиц.
Как-то раз в Монпелье, приморском городе на юге
Франции, в жаркий летний полдень мне повстречался
пожилой клошар, немец, сидящий на прохладном бортике бьющего ледяными струями фонтана. Рядом с ним,
на подстилке, расположились немецкая овчарка и два
симпатичных сереньких кролика. Если кто-то из прохожих останавливался посмотреть на животных, клошар
объяснял, что он очень любит своих питомцев и собирает деньги на их пропитание. Многие французы держат
дома разную живность, поэтому ему охотно давали по одному-двум франкам.
Другого подобного бродягу я видел в Париже, на одном из бульваров. Это был шарманщик с двумя пушистыми жирными кошками, лежащими в плетёной кор-
16зине у его ног. Весёлая мелодия шарманки радовала слух,
а её расписные бока и уютный вид кошек — взгляд, так
что один расчувствовавшийся прохожий даже всучил
шарманщику целую пятидесятифранковую бумажку.
Эти двое нищих, да и многие другие бродяги, которых я встречал, и которым, казалось, было уже особенно
нечего ждать от жизни, имели, в большинстве своём,
вполне довольный вид и, казалось, были счастливы существованием в своих маленьких мирках…
Так, может быть, для счастья нужно совсем немного?
«Однако, я совсем распарился… Под душем стало уже
невыносимо жарко. Надо вылезать!»
Вот так, уже в который раз, вопрос о счастье остался
недодуманным…
Москва, 1994 г.
17III. Мас Мерик
Редкий катаклизм обходится без
предзнаменований.
Реймон Радиге
Уже полгода, как я жил в Монпелье, небольшом
(по российским меркам) городе на юге Франции, расположенном неподалёку от Средиземного моря. Однако
за всё это время мне ни разу не представился случай увидеть одну из главных местных достопримечательностей — Мери;к — имение семьи знаменитого художника
Фредерика Базиля. Творчество этого живописца сыграло
важную роль в становлении импрессионизма.
Как-то моя подруга-француженка Элен рассказала
мне по телефону, что у них в велосипедном клубе был
пикник в районе Мерик, и посоветовала мне посетить
при возможности это место. Так во мне пробудилось
окончательное и твёрдое желание взглянуть на поместье
Базилей. А несколько позднее в руки мне попал красочно
оформленный каталог выставки этого художника, проходившей примерно год назад в художественном музее
Фабра в Монпелье. Книга эта позволила подготовиться
к знакомству с имением Мерик теоретически. В ней я
отыскал несколько фотографий усадьбы, а затем
на плане города — её месторасположение — как раз
за кладбищем Сен-Лазар.
Часто вечерами я бегал трусцой вдоль высокой каменной ограды этого кладбища, находившегося недалеко
от моего дома. За большим старым кладбищем примостилось новое — поменьше. Там ещё было много незанятой захоронениями земли. Параллельно новому кладбищу шла узенькая улочка. Однажды, как обычно, я бежал
по ней… Справа от меня, за свежевыкрашенной металлической решёткой, тянулись кладбищенские склепы;
18слева (на другой стороне улочки) плыл серый железобетонный забор, а за ним — стройка. Вокруг — ни души.
Грустное место!
Уже темнело, и кладбище выглядело как-то зловеще.
Его ворота давно уже были закрыты, а значит, никого
из посетителей там быть не могло. Однако странное дело — я приметил в полумраке около одной из могил
сгорбленную фигуру человека, повёрнутую ко мне спиной. И мне показалось, что эта фигура пошевелилась… Я
остановился и стал её разглядывать. Нет — она не двигалась. Это была, наверное, скульптура, но какая-то
необычная — как живая!
Я пробежал ещё немного вперёд и очутился на асфальтированной площадке перед закрытыми массивными металлическими воротами, которые, как я узнал позднее, отгораживали имение Мерик от внешнего мира. Переведя
там немного дух, я решил возвращаться. Пробегая снова
мимо места, откуда до этого видел загадочную фигуру, я
бросил взгляд в её направлении. Она находилась там же,
в неизменном положении. Это точно была скульптура.
Итак, одним воскресным сентябрьским погожим
утром, захватив с собой каталог выставки и план Монпелье, я отправился смотреть Мерик. Вся дорога пешком — от дверей моего дома до ворот усадьбы — заняла
примерно полчаса. Имение было открыто. Прежде, чем
проникнуть вглубь его территории, я прочитал надпись
на деревянной табличке, прибитой к воротам с внутренней стороны. Надпись сообщала, что б;льшая часть
усадьбы Мерик: дом, хозяйственные постройки и двенадцать гектаров земли — была подарена семьёй Базилей
городу Монпелье в январе 1992 года. Себе Базили оставили только участок в два гектара. Теперь мне стало ясно, почему Мерик не упоминается в путеводителях
по городу — ведь это место только совсем недавно перестало быть полностью частной собственностью.
19Большой каменный дом имения я узнал сразу, но для
уверенности сравнил его с фотографией в каталоге. Здание выглядело заброшенно: стены покрыты чёрной пылью, почти все окна и двери были заколочены грубыми
досками. В зале на нижнем этаже организовали небольшую экспозицию: репродукции картин Базиля с пояснениями. Прочитав одно из них, я расшифровал для себя
красивое название этого дома — «Мас Мерик». Оказалось, что словом «мас» на юге Франции называют нечто
среднее между сельским домом и з;мком, то есть очень
большой сельский дом; а «Мерик» — это искажённое
имя первого владельца усадьбы, жившего в начале семнадцатого века.
Среди настенных плакатов с комментариями я увидел, конечно, и изречения вездесущего мэра Монпелье,
месье Жоржа Фреша. Фреш — уроженец департамента
Тарн, глубокой сельскохозяйственной провинции Франции, — являлся, несомненно, гордостью своих соотечественников — ведь Монпелье был столицей всего региона Лангедок-Руссильон!
С просторной, залитой южным солнцем веранды дома, если посмотреть вниз, видна узкая, поросшая осокой
речка — Лез. А на другом её берегу — деревня Кастельн;.
Этот пейзаж изображён на известной картине Базиля
«Вид на деревню»: портрет девушки, сидящей на траве
под сосной невдалеке от мас Мерик, а на заднем плане —
те же речка и деревня с церковной колокольней. Более
чем за сто лет почти ничего не изменилось, только речка
раньше была шире и чище.
Среди картин Базиля можно увидеть много характерных южных пейзажей окрестностей Монпелье, часто
писавшихся прямо с веранды мас Мерик или на зелёных, поросших густым кустарником берегах Леза. Художник любил эти места и в последние свои годы, когда
жил в Париже, каждое лето проводил в родительском
20имении. Это неудивительно — именно с мас Мерик
у него были связаны самые первые детские воспоминания. Однако Базиль родился не в Мерик, а в центре города Монпелье, на улице, носящей сейчас название
Гранд Рю Жан Мулен, в старом доме номер 11. Этот дом
сохранился до сих пор, и он также принадлежал родителям художника.
Отец Фредерика Базиля был известным, уважаемым
и богатым человеком — агрономом, председателем промышленного общества Монпелье и сенатором. Вообще,
многие Базили нажили значительные состояния. Но, думаю, что не будь художника Базиля, о существовании
других представителей этого семейства сейчас уже мало бы кто знал. Действительно, за свою короткую жизнь
Фредерик сделал невероятно много. Его неслучайно считают одним из самых значительных предшественников
импрессионизма.
Известие о начале франко-прусской войны настигло
Базиля летом 1870 года в усадьбе Мерик, и уже в августе
он отправился добровольцем на фронт. В ноябре семья
Базилей получила письмо от командования его части,
в котором говорилось, что после одного из сражений
на севере страны, в Бургундии, Фредерик пропал без вести… Отец художника немедля поехал на поиски сына.
Базиль-старший нашёл труп Фредерика на покинутом поле брани среди множества других, ещё неубранных
тел. Художник получил две пули — в руку и в живот. Ему
было всего двадцать восемь лет.
Фредерика Базиля похоронили на протестантском
кладбище в Монпелье, а на месте, где нашли его тело,
сейчас поставлен скромный обелиск.
Я побродил ещё немного в парке имения. Как почти
везде на юге, там было мало тени — всё залито солнцем.
Со всех сторон это зелёное пространство обступали новостройки. Я подумал, что семья Базилей правильно
21сделала, отдав Мерик с большим участком парка в собственность города. Иначе, если бы они продали усадьбу
по частям нескольким покупателям, парк непременно бы застроили новыми домами.
По крутому откосу я спустился к берегу Леза и перешёл речку по узенькому деревянному мостику. На другом
берегу, перед деревней, раскинулся ещё один небольшой
парк, в котором на детской площадке играли ребятишки.
Рядом — больница с поэтическим названием «Клиника
парка».
Возвращаясь домой и снова проходя мимо кладбища,
я решил получше разглядеть надгробную скульптуру, которая раньше немного напугала меня. Это была раскрашенная деревянная статуя какого-то бородатого святого.
Фигура оказалась раза в два ниже человеческого роста,
однако в сумерках и издали она походила на живого
взрослого человека.
Большинство вещей имеет простое объяснение.
Монпелье (Франция), 1993 г.
22IV. Собака
Уже достаточно долго — больше полугода — я работал
в университете города Монпелье на юге Франции. Было
лето, и жара стояла невыносимая. Я взял небольшой отпуск, и все дни проводил на море на нудистском пляже
со своей французской подругой Элен.
Изумрудное прохладно-тёплое море приятно ласкало
тело, и не хотелось выходить из воды на берег — на раскалённый белый песок. Всё же приходилось иногда вылезать… Вода быстро высыхала на теле, и кожу стягивала
жестковатая плёнка соли. Я не был приучен к палящему
южному солнцу, поэтому густо намазывался кремом
от загара и прятал голову под воткнутый в песок складной матерчатый зонтик. Южанка Элен, напротив, чувствовала себя в этом пекле прекрасно и не нуждалась ни
в каких предосторожностях.
Вечерами, когда жара спадала, я занимался преимущественно спортом: бегал трусцой в небольшом, оборудованном для детей парке, который располагался совсем
недалеко от моего дома. Чтобы пробежать там приличную дистанцию, скажем, километров пять, мне приходилось делать множество кругов по его песчаным дорожкам.
Однажды вечером, как обычно, я бегал трусцой…
Моросил летний тёплый и мелкий дождь, что бывает
редко в этих южных и солнечных краях. Наверное, из-за
плохой погоды в парке не было ни одной живой души,
только одна пожилая женщина выгуливала двух миниатюрных болонок.
Пробегая по липкой, размытой водой аллее мимо
слегка приоткрытых массивных металлических ворот
парка, я увидел, как вовнутрь, с улицы, чёрной тенью
проскользнула крупная немецкая овчарка. Она была без
23хозяина, хотя у неё на шее поблёскивал металлическими
вставками кожаный ошейник.
Несмотря на то, что я побаивался больших собак, подозревая их в намерении ухватить меня во время бега
за штаны, я всё же решил продолжать свою разминку,
не обращая большого внимания на овчарку, тем более
что, как мне подумалось, её хозяин должен был находиться где-нибудь неподалёку. Когда я поравнялся с дамой с болонками, она прокричала, обращаясь ко мне:
«Месье, это, случайно, не ваша овчарка? Она не тронет
моих собачек?»
Остановившись и переведя дух, я постарался успокоить её: «Нет, мадам. Овчарка не моя. Но её хозяин, наверное, где-то поблизости. А если она и потерялась, то
у неё совсем незлой вид. Так что не волнуйтесь». И я
продолжил свой бег. Овчарка же между тем как-то незаметно исчезла — наверное, выскользнула через ворота
на улицу в то время, как мы с дамой разговаривали.
Так в первый раз я увидел эту собаку. Через несколько
дней, бегая в парке, я снова встретил её. На этот раз,
кроме овчарки и меня, в парке абсолютно никого не было. «Наверное, эта собака действительно бездомная», —
подумалось мне тогда. Я попытался к ней приблизиться
и поманить её, но овчарка, по-видимому, испугавшись,
издала глухое рычание и, пятясь, удалилась вглубь аллеи.
Мне показалось, что сегодня она стала пугливее, чем
в тот раз, когда я впервые её увидел.
Следующим вечером, когда Элен ужинала у меня, я
рассказал ей о бездомной овчарке. Моя подруга любила
животных: дома у неё мирно сосуществовали пудель,
кошка и морская свинка. Естественно, что она тут же загорелась желанием пойти в парк — посмотреть на эту собаку. В багажнике своей машины Элен нашла жестяную
банку собачьих консервов, купленную для пуделя. Она
переложила содержимое банки в объёмистую эмалиро-
24ванную миску с крышкой, сказав, что попробует покормить овчарку.
Придя в парк, мы нашли собаку в самом дальнем углу, за детской площадкой. Элен позвала её, но овчарка
явно не хотела к нам приближаться. Тогда мы решили
оставить миску с едой за воротами, около самого входа
в парк, а на следующий день вернуться и посмотреть —
съест ли овчарка нашу пищу.
Вечером следующего дня, захватив с собой новую
миску с собачьей едой, мы снова пришли в парк. Моя
подруга за ужином выпила порядочно вина (что с ней
иногда случалось) и по дороге успела растерять половину
содержимого миски, которую она несла в руках. Данное
обстоятельство её весьма опечалило. Войдя в ворота, мы
увидели, что старая миска находилась на том же самом
месте, где мы её вчера оставили, но была пуста. По-видимому, наша овчарка съела пищу. Однако на этот раз собаки в парке не оказалось.
Заменив старую миску на новую, Элен удобно расположилась на скамейке, изъявив желание во что бы то ни
стало дождаться появления овчарки. Мы стали ждать…
Становилось всё прохладнее. Я принялся прохаживаться
кругами около лавочки, а Элен, развалившись на ней,
просто-напросто заснула. Прошло полчаса, час, два —
ничего. «Нет, так дальше невозможно! Уже почти час ночи, а эта злосчастная собака ещё не появлялась. Не ночевать же здесь!» — подумал я, потеряв вконец терпение,
и стал расталкивать свою подругу.
Порядочно потрудившись, я разбудил Элен
и с огромными усилиями поднял её с лавки. Несмотря
на активное сопротивление подруги — она решила, повидимому, провести в парке ночь, дожидаясь появления овчарки, — мне всё же удалось увести её домой.
С Элен всегда было очень трудно сладить, когда она
выпьет.
25Позднее, мы ещё несколько раз приходили в парк
и оставляли там еду. Потом мы всегда находили пищу
нетронутой, и овчарку больше не видели. Впрочем, когда
один раз я бегал в парке, мне показалось, что миска пуста. Но нет, в ней оставались кусочки мяса, просто их
размыл дождь.
Не знаю почему, но впоследствии мои мысли иногда
возвращались к этой собаке. Я вспомнил, что те два раза,
когда я встречал её, овчарка прибегала со стороны городского кладбища, находившегося прямо за парком. Мне
представилось, что, может быть, хозяин овчарки недавно
умер, и она, оставшись без приюта, весь день проводила
у него на могиле, а к вечеру перебиралась ночевать
в парк. Но почему эта собака была такая пугливая? Может быть, какой-то злой человек бил её? Или, может
быть, это вовсе была и не живая овчарка, а призрак, галлюцинация.
Однако, так или иначе, собака исчезла и больше
не появлялась.
Монпелье (Франция), 1993 г.
26V. Звук
Сен-Бертран-де-Комменж представлял
собой заштатный городишко, лежавший
на отрогах Пиренеев, недалеко от Тулузы
и ещё ближе от Банер-де-Люшон.
До революции там располагалась
резиденция епископа, и сохранившийся
с той поры кафедральный собор по сей
день привлекает некоторое количество
туристов.
Монтегю Родс Джеймс
После долгой езды на машине по пыльным, раскалённым августовским зноем дорогам из Монпелье через
Тулузу, мы (моя французская подруга Элен и я), наконец,
достигли Пиренеев и прибыли в небольшое поселение
Сен-Бертран-де-Комменж.
Остановились мы у друзей Элен. Это была весьма забавная пара из Монпелье… Оба в возрасте, оба безработные (жившие на пособия), оба разведены. Она — Ирен —
худая подвижная брюнетка; он — Ив — немного неряшливый, заросший бородой блондин. Оба люди творческие. Ирен пыталась написать в своё время книгу в соавторстве с одним местным прозаиком — некий опус
об истории Монпелье и его окрестностей. Работа, однако, не была завершена, так как упомянутый писатель
впал в затяжной творческий кризис. Ив же был философом. Любил много рассуждать на отвлечённые глобальные темы — особенно выпивши, — что с ним достаточно
часто случалось. Он тоже что-то писал, наверное, философские дневники. Неосуществившейся мечтой этого
бывшего коммерсанта являлась профессия кинорежиссёра.
27Сельское имение, доставшееся Иву в наследство
от родителей, включало в себя солидных размеров каменный двухэтажный дом и бревенчатый флигель. Строения размещались в обширном, запущенном и заросшем
бурьяном саду. Каждое лето Ирен и Ив проводили здесь.
А в этом году, так как погода стояла теплее обычного,
они перебрались сюда из Монпелье ещё в апреле. Сами
они жили в доме, а нас на два дня, что мы намеревались
провести у них, поселили во флигеле. Мы спали на втором этаже на двух скрипучих кроватях.
Туалет во флигеле отсутствовал, и, проснувшись
в первую ночь от желания пописать, я вынужден был
спуститься из своего нагретого логова по узенькой деревянной лесенке в холодный, сырой сад. Чёрное небо
в россыпи звёзд расстилалось надо мной. Вокруг в густой
тьме ничего не было видно, и стояла такая тишина, что,
казалось, что слегка звенит в ушах. Однако я знал, что
прямо напротив меня, шагах в тридцати, находится заброшенный соседский дом, спрятанный за разросшимися колючими кустами и полуразвалившейся каменной
изгородью. Наши хозяева накануне за ужином рассказывали, что дом этот принадлежит одному пожилому господину, который живёт в Тулузе и вот уже лет пять сюда
не наведывается. Этот человек страдал каким-то психическим расстройством и, наконец, по-видимому, совсем
сошёл с ума, поэтому и не появлялся больше в своём поместье.
Уехав в город, он оставил в доме свою сторожевую собаку. В течение первых нескольких лет сердобольные соседи (в том числе Ирен и Ив) регулярно приносили ей
еду. Однако без хозяйского ухода собака постепенно дичала, а потом внезапно пропала. Постепенно о ней забыли. Однако через пару лет после её исчезновения кто-то
из соседей снова случайно вспомнил о ней, высказав
мысль, что собака умерла, и, наверное, её скелет всё ещё
28лежит где-нибудь внутри заброшенного дома — нужно
только внимательно поискать. Обшарили весь дом, но,
кроме разодранного тряпья и грязных кусков обоев, разбросанных по углам комнат, ничего не обнаружили…
Обыскали и прилегающий к дому запущенный сад,
но и там ничего не нашли… А чувство, что скелет собаки
должен всё же где-то быть, в доме ли, в саду ли, осталось.
Это же беспокойное ощущение тревожило и меня,
когда я очутился в непроглядной темени сада — прямо
напротив невидимого необитаемого дома. Мне на секунду показалось, что матово-сверкающий силуэт собаки
промелькнул в соседском саду и, высоко подпрыгнув, перескочил через наш забор, мягко приземлился около меня и затаился — стал невидимым. «Однако это всё ерунда, мне померещилось», — подумал я. В приведения, тем
более собачьи, мне не верилось.
Застегнув ширинку джинсов, напяленных на голое
тело, я бодро зашагал обратно к флигелю, шелестя сырой
травой.
На следующий день вечером мы вчетвером решили
поехать в Сен-Бертран-де-Комменж — посмотреть знаменитый собор, в котором хранятся мощи святого Бертрана — известного средневекового аббата. Дело было
после ужина, за которым Ив успел прилично выпить.
Мы разместились в его машине — длинном старом
«Ситроене», её повела Ирен, не дав сесть за руль своему пьяненькому компаньону, несмотря на его настойчивые просьбы. Элен и я устроились на заднем сиденье, а Ив уселся рядом с Ирен и всю дорогу имитировал невероятное беспокойство: «Посмотрите, вы только
посмотрите, как она водит мою тачку, — причитал он
козлиным голосом, обращаясь к нам. — Она её разобьёт, а нас всех погубит. Ой, я боюсь, я боюсь!» Женщины, в свою очередь, всячески старались его утихо-
29мирить. Но Ив дурачился — Ирен уверенно чувствовала себя за рулём.
Ещё издали стала видна высоко, на скалистом холме,
высвеченная на фоне чёрного неба громада средневекового собора, стоящая на основании из грубо отёсанных
валунов — древнеримском фундаменте.
Очень скоро мы благополучно добрались до места,
и Ив, казалось, был разочарован, что его мрачные предсказания не сбылись: машина не разбита, а мы целы
и невредимы.
Собор, как и следовало ожидать, был закрыт в столь
позднее время — часы на его башне как раз пробили
одиннадцать. Мы немного побродили вокруг достопримечательного храма — цели нашего визита. В темноте
не было почти ничего видно, и совсем захмелевший Ив
всё время спотыкался о камни и коряги… Нам с Элен
приходилось поддерживать его с двух сторон под руки,
чтобы он не упал, а Ирен шла впереди, выбирая наиболее безопасный маршрут.
Наконец мы выбрались из мрака на ярко освещённую
фонарями, мощёную брусчаткой площадь перед собором. Всё в округе уже спало. В окнах, выходящих на площадь домов, не было света. Всё вымерло вокруг.
Но вдруг неожиданный и странный звук расколол
висящую в воздухе тишину. До наших ушей донеслось
отчётливое урчание, очень похожее на храп. Поначалу
нам казалось, что звук этот исходит из небольшого здания городской мэрии, примостившегося совсем рядом
с собором. Наверное, это сторож храпит внутри,
на первом этаже… Я приложил ухо к массивной дубовой двери мэрии и прислушался. Действительно, было
похоже, что внутри кто-то храпел. «Может быть, — подумалось мне, — в мэрии кто-то забыл выключить
громкоговоритель? А он и передаёт храп сторожа
на улицу».
30Однако, отойдя от мэрии и снова приблизившись
к собору, мы ещё отчётливее услышали этот звук. Нам
показалось, что храп стал громче и что доносится он откуда-то сверху, с колокольни собора. А может быть, это
вовсе и не храп? Кто может храпеть на колокольне: человек — маловероятно; если только какая-нибудь птица?
Но вы когда-нибудь встречали птицу, которая храпит?
Очень странным был этот звук! Всюду на площади
перед собором мы его ясно слышали, и не могли в то же
время понять, откуда он шёл. Удивительно было и то, что
за всё время нашего пребывания около средневекового
храма нам не встретилось не единой живой души, то есть
загадочный звук мы слышали только вчетвером. Всем
нам стало как-то немного не по себе. Даже Ив, казалось,
несколько протрезвел. Не знаю, как другим, но мне почему-то совсем некстати вспомнились пропавшая собака
и её сумасшедший хозяин.
Возвращаясь домой в машине, мы, немного заинтригованные и напуганные только что случившимся непонятным, мистическим явлением, хранили молчание.
Монпелье (Франция), 1993 г.
31VI. Музей ветчины
Часто, засыпая, я представлял себе математический
маятник — сверкающий и тяжёлый металлический шарик на длинной, прочной нитке. Он равномерно покачивался вправо-влево, вправо-влево, и я рассчитывал
период его колебаний, который, как известно, не зависит от массы шарика, а связан только с длиной нити
и ускорением силы тяжести. В ту ночь, в темноте номера мадридской гостиницы, в огромной кровати, под тихое похрапывание моей французской подруги Элен
и размерное гудение кондиционера я снова и снова рисовал в своём воображении этот маятник, чтобы быстрее заснуть. Сон не приходил — наверное, я слишком
устал, — и я ждал, когда у сна откроется второе дыхание.
В этот августовский день в Мадриде мы много ходили
пешком: утром — по прохладным, кондиционированным
залам музея Прадо, а днём, до самого вечера, — по раскалённым улицам старого города. Когда уже стемнело,
мы выбрели на главную мадридскую улицу — Гран-Виа.
Широченные проезжая часть и тротуары, капитальные
дома буржуазного стиля — постройки начала ХХ века,
несколько напоминающие те, что стоят на Елисейских
полях в Париже или на Тверской в Москве. Яркий неоновый свет богатых витрин. Рестораны, ресторанчики,
кафе, бары, кинотеатры, банки, агентства путешествий.
Разряженная пёстрая толпа: молодёжь, туристы; в переулках, на подходах к улице, встречались проститутки.
Мы умирали от голода и искали какой-нибудь недорогой ресторанчик с традиционной испанской кухней.
Однако всё время встречались либо фастфуды типа
«Макдоналдса», либо дорогие (преимущественно рыбные) рестораны. Наконец, уже безумно устав, мы набре-
32ли на пышно украшенную всевозможными сосисками,
колбасами, окороками, паштетами витрину мясного ресторана с забавным названием «Музей ветчины». Не уверен, что это было что-то типично испанское, однако —
недорого! Мы разместились за небольшим, накрытым
белой, накрахмаленной скатертью столиком снаружи —
на улице, напротив ресторанной витрины, и выбрали
в меню нечто подобное двум объёмистым мясным салатам и бутылку красного вина. Официант был не слишком
любезен, по-видимому, оттого, что мы не очень много
заказали. Еда и вино оказались неплохими, и усталость
наша постепенно уступила место приятной расслабленности. Утолив в первом приближении голод, мы принялись рассматривать колбасную витрину. Какое здесь чудовищное изобилие: действительно — настоящий музей!
И какой толстый метрдотель в чёрном фраке, застывший
в дверях! Интересно, почему это он строит такие недовольные мины?
А, вот в чём дело! Пожилой, заросший грязными патлами и бородой бродяга в мятом залатанном пальто остановился перед нашей благородной витриной. Дрожащими руками старик вытащил из глубокого кармана пальто
завёрнутый в обрывок газеты кусок хлеба и начал не спеша, со смаком его жевать. Он поглощал свой жалкий хлеб
и пристально, зачарованно глядел на богатую мясную
витрину, наверное, представляя себе, что ест не чёрствую
горбушку, а что-то очень питательное, горячее и вкусное.
Бродяга довольно долго простоял так у ресторанной
витрины. Наконец хлеб был съеден, и старик, тяжко
вздохнув, поплёлся прочь по беззаботной Гран-Виа, сопровождаемый тяжёлым взглядом метрдотеля. Фигура
нищего становилась всё меньше и меньше, и вскоре
пёстрая толпа поглотила её…
Монпелье (Франция), 1993 г.
33VII. Посещение
Это было, наверное, во Франции. Горячее августовское солнце закатывалось медленно-медленно за гряду
горбатых гор. Я стоял у ворот древней, полуразрушенной
крепости-музея и ждал. Ждал, когда окончательно сядет
солнце и кассир на входе уйдёт — тогда я смогу беспрепятственно и, главное, бесплатно посмотреть живописные развалины. Правда, что увидишь в темноте?!..
Простаивать так пришлось совсем недолго — минут
двадцать. За это время я успел изучить содержимое витрин нескольких сувенирных лавок в ближайшей округе
и внимательно прочитать объявление, написанное чёрной масляной краской на огромном фанерном щите,
прибитом над воротами, ведущими в крепость. Текст
объявления был примерно таким: «Вы входите в частное
владение (упоминалось название реставрационной фирмы, купившей замок). Вам встретятся исторические памятники и природа в первозданном виде. В связи с этим
наша компания предупреждает Вас, что мы не несём ответственности ни за какой моральный или материальный ущерб, который может быть Вам нанесён на территории замка. Мы так же не будем нести ответственность
в случае нанесения Вам физических увечий или в случае
Вашей смерти. Призываем Вас соблюдать осторожность!»
Это зловещее предупреждение несколько охладило
моё желание посетить развалины замка, добавив в то же
время и любопытство. Последнее некоторое время боролось во мне с подсознательным страхом и, наконец,
одержало победу. Я переступил за ворота замка, ожидая
встретить там настоящие приключения.
Извилистая, мощённая брусчаткой улочка поднималась на заросшую местами колючим кустарником гору.
34На её вершине в полумраке смутно проглядывались
очертания развалин средневековой крепости. Вначале
меня с двух сторон обступали невысокие, мрачные, каменные строения. В их окнах не было света, и трудно было сказать, живут ли в этих домах люди.
Вскоре я вышел на небольшую площадь, на которой
примостилась древняя церковь романского стиля, и,
поднявшись на несколько стёртых каменных ступенек
портала, потянул за ручку массивной дубовой двери, ведущей в храм. Дверь со скрипом поддалась, впустив меня
в просторную, заполненную тусклым светом свечей и запахом ладана залу. Аскетические лики святых, глядевших
со стен, деревянные скамьи с причудливой резьбой и переливающиеся неземными цветами витражи, казалось,
остановили здесь время в раннем средневековье. На зеленоватой медной табличке, прикреплённой к стене, я
прочитал, что оформление и реставрация интерьера
церкви осуществлены несколько лет назад жителем соседнего городка — художником таким-то, недавно скончавшимся и похороненным здесь же на церковном кладбище.
Когда я вышел из храма, уже совсем стемнело. Зажглись уличные фонари, в свете которых отчётливо виднелась каменная ограда кладбища с выглядывавшими
из-за неё вершинами кипарисов и крышами фамильных
склепов. Кладбище было открыто, и я зашёл вовнутрь —
хотелось отыскать могилу художника. «Нет, слишком
темно, ничего не видно» — подумалось мне, — одни зловещие силуэты надгробных памятников, да и страшновато, надо выбираться отсюда».
Вдруг от одного из склепов, метрах в пятидесяти
от меня, отделилась тень — человеческая фигура — и направилась в мою сторону. «Какая-то дичь. Кто здесь может быть так поздно вечером? — мелькнуло в моей голове. — Если только кладбищенский сторож». Однако,
35немного струхнув, я не стал ждать приближения этой тени, а ускорил шаги и снова быстро очутился на площади,
за кладбищенскими воротами, в полосе матового фонарного света. Не сбавляя хода, я стал торопливо подниматься по той же улочке к крепости, развалины которой
теперь отчётливо виднелись на вершине горы в свете
мощных прожекторов, зажжённых во время моего пребывания на кладбище. Несколько раз я оглядывался
вниз, на кладбищенские ворота, но оттуда никто не выходил.
Я поднимался всё выше и выше. Улица, по которой я
шёл, постепенно сужалась и, наконец, перешла в извилистую тропинку. Дома закончились, и теперь по обеим
сторонам теснились и наступали на меня развалины крепостных стен и коммуникаций.
Около получаса занял подъём на самую высокую
и единственную хорошо сохранившуюся башню замка.
Здесь, наверху, пронизывающий ледяной ветер сбивал
меня с ног, заставляя цепляться за стальные перила,
устроенные по краям крепостных сооружений для безопасности посетителей.
С вершины башни открывалась необозримая перспектива. С одной стороны, внизу, в страшной глубине
пропасти, разлилось море мерцающих огней от близлежащих деревень. С другой стороны я видел освещённую
тусклыми фонарями, извивающуюся змейку улицы,
по которой только что поднимался. Отсюда, сверху, было
заметно, что в окнах некоторых домов на этой улочке
всё же горел свет.
В самом начале улочки вырисовывалась площадь
с крохотной церковью, в которую я только что заходил,
и кладбище. Оно светилось множеством зелёно-жёлтых
мерцающих огоньков, — как будто на каждой могиле
кто-то поставил лампадку. Человек, не знающий причины этого явления, мог бы испугаться, однако я слышал,
36что кладбища часто так сияют ночью, если смотреть
на них с высоты. Это светится газ, содержащий фосфор,
который выходит из высыхающих костей покойников.
Чем жарче окружающий воздух — тем свечение сильнее.
Постояв так немного на башне, я решил спускаться:
для разнообразия — другой дорогой. Новая тропинка
вывела меня на гладкую, отполированную ветрами каменную площадку, расположенную среди скал у подножия башни. Здесь, в окружении валунов, одиноко возвышался памятник — изваянное из чёрного гранита
скульптурное изображение по пояс какого-то господина:
с длинными волосами, усами и в костюме, похожем
на мушкетёрский. В темноте я не мог разобрать надпись
на постаменте монумента, но почему-то был уверен, что
это — кардинал Ришелье.
Вдруг произошла странная вещь. Подняв глаза, я
увидел, что над головой статуи появилась подвешенная
на золотистом плетёном шнуре, уходящем далеко в небо,
красная кардинальская шляпа — точно такая же, как та,
что висит над могилой Ришелье в парижской церкви
Сорбонны. «Откуда могла взяться здесь эта шляпа, и как
она была закреплена, что, за облако? Чистый бред!» —
подумал я. Мне стало немного не по себе, и я решил побыстрее выбираться из странной крепости.
Тропинка быстро спускалась вниз, и вскоре я снова
оказался среди домов на узкой улочке, но не на той, что
прежде, однако тоже ведущей к выходу. Здесь в окнах
некоторых домов горел свет, и от этого мне стало как-то
уютнее. Появились небольшие ресторанчики и магазинчики, правда, все уже закрытые. Около одного из ресторанов я наткнулся на довольно необычное сборище: целая орава чёрных, мохнатых кошек, с ярко светящимися
зелёными глазами расположилась полукругом на каменных ступеньках перед входом в заведение. Я подсчитал —
кошек было тринадцать. Явно, что они чего-то ждали…
37Вдруг послышался скрип двери, отворяющейся
за моей спиной, а затем — шаркающие шаги. Оглянувшись, я увидел суховато сложенную женщину преклонных лет, вперевалку направляющуюся в мою сторону
и нёсшую что-то в руках. Дама, по-видимому, была хозяйкой ресторана, а в руках у неё поблёскивала железная
миска с кухонными отбросами — едой для бездомных кошек. Женщина сообщила мне, что кормит так своих
многочисленных любимиц каждый вечер.
Поболтав немного с этой, как мне показалось, весьма
симпатичной и добродушной госпожой, я на некоторое
время забыл о недавно увиденных странных вещах, и настроение моё заметно улучшилось.
Распрощавшись с хозяйкой ресторана, я продолжил
свой спуск по той же улочке к воротам замка. Почти
в самом конце улицы моё внимание привлекло большое, ярко-освещённое окно на первом этаже, резко выделявшееся на фоне чёрной стены старинного каменного дома. Свет везде в округе был погашен, тогда как
из этого окна исходило лучистое сияние, притягивающее как магнит.
Я медленно подошёл к горящему окну, встал на цыпочки и заглянул вовнутрь. Перед моим взором предстала просторная комната, в глубине которой возвышалась
широкая деревянная кровать. На ней, среди множества
подушек и одеял, лежала женщина неимоверной толщины, в прозрачной розовой сорочке, с длинными рыжими волосами, в роговых очках и читала книгу. На кровати, по бокам от толстой дамы, разлеглось множество
жирных, мохнатых кошек. На этот раз — не чёрных,
а всех мастей: серых, рыжих, полосатых. Мне не удалось
их сосчитать, но я чувствовал, что их было, как и раньше, тринадцать. Над кроватью покачивалась подвешенная к потолку люлька, в которой сладким сном спал
грудной ребёнок — тоже очень толстый, лысый и,
38странное дело, в пенсне и с невероятного размера чёрными тараканьими усищами.
Я довольно долго разглядывал эту необычную картину, благо, что толстуха была поглощена чтением и не обратила на меня никакого внимания…
Продолжив далее свой путь, я вскоре снова вышел
на ту улочку, по которой в своё время начал подъём
к крепости. Отсюда до выхода было уже совсем недалеко.
Я уже почти подошёл к крепостным воротам, когда чуть
было не наткнулся в темноте на стоящий посередине пустынной улицы автомобиль, чем-то напоминающий мой
собственный, оставленный за воротами крепости. Однако при ближайшем рассмотрении стало ясно, что это совсем другая машина. Судя по всему, её бросили здесь уже
очень давно: краска на корпусе проржавела, и стёкла
во многих местах были разбиты. Очень странным показалось мне то, что я точно помнил: когда два часа назад я
поднимался по этой же самой улочке к крепости — машины здесь не было.
Ну, вот, слава богу, и ворота, ведущие наружу. Около
них — окрашенная в ярко-красный цвет телефонная будка… Я не помнил, стояла ли она здесь раньше… Вдруг
(что за чепуха!) телефон в будке зазвонил… «Любопытно,
кто это мог быть?»
Я вошёл в кабину, снял трубку и, к моему величайшему удивлению, услышал… голос моей жены, умершей
несколько лет назад. Я спросил её, знает ли она, что
умерла? Она ответила, что догадывается — у неё какое-то
странное ощущение. Я поинтересовался, где она сейчас
находится. Она сказала, что толком не может понять —
кругом слишком яркий свет. На этом разговор наш прервался, в трубке что-то звякнуло, и послышались короткие гудки.
Выйдя из телефонной будки, я чуть было не раздавил
крошечного чёрного птенца, копошащегося у моих ног.
39Наверное, он выпал из гнезда. Я поднял его, у бедняги
было сломано крыло. Оставлять птенца здесь было нельзя — его могли съесть кошки, или ночью он бы замёрз —
в конце лета, под утро, становилось уже довольно прохладно. Итак, я решил отвезти его к себе домой.
Через несколько мгновений, после того как невесомое птичье тельце очутилось у меня в руке, ощущение
тяжести стало заполнять всё моё тело. Руки и ноги налились свинцом, и я почти не мог больше двигаться и вынужден был встать на колени. Силы покидали меня. Стараясь не выронить из одеревеневшей руки крохотную
птичку, я пополз на четвереньках к воротам, ведущим
наружу. Холод пронял меня, и я отчётливо увидел, что
повсюду лежит снег — серебристые сугробы, сверкающие в стекольно-зеленоватом лунном свете. Ледяной
ужас сковал мне горло и не давал произнести ни слова…
Я почувствовал, что не выберусь отсюда.
Однако — нет — с огромным трудом я дополз до крепостных ворот, благо, они находились всего в нескольких
шагах. Собрав последние силы, я пересёк границу заколдованного замка, и сразу же мой недуг пропал. Легко
встав на ноги, я посмотрел по сторонам. В крепости,
за воротами, уже не было снега. Зловещее объявление
красовалось на прежнем месте. Мой автомобиль одиноко
ждал своего хозяина на стоянке. Всё нормально!
Сев в машину, я положил раненого птенца на заднее
сиденье — в свой свитер, для тепла. Мотор завёлся легко,
и через час, без дальнейших приключений, я уже подъехал к своему дому. Заглянув на заднее сиденье, я обнаружил, что птенец исчез…
Ванкувер (Канада), 1995 г.
40Детские шалости
Невесомое детство. Ты идёшь, как будто маленький
цветной самолётик летит низко-низко над землёй.
И в каждой травинке видишь огромное дерево, в каждой
луже — глубокое море, а в каждой капельке росы отражается целый мир. Мы, взрослые, летаем выше, но, съедаемые повседневными заботами, ничего вокруг себя не замечаем.
В детстве я был хилым. Болел расстройством желчного пузыря. Моя мама говорила, что я растравил этот пузырь потому, что ел много икры. Огромные металлические банки восхитительной осетровой икры — чёрной,
как гуталин, зёрнышко к зёрнышку — мне часто приносил в качестве гостинца мой дедушка Потап Потапыч,
контролировавший по партийной линии рыбную промышленность.
А ещё я любил разные суфле, которые папа, возвращаясь с работы, часто покупал в кулинарии, на противоположной стороне улицы: молочные, кофейные, шоколадные, вишнёвые, яблочные… Они, как холодные
медузы, трепыхались на блюдечке под моей серебряной
ложкой, с рукояткой в виде зелёно-синего эмалевого попугайчика, и таяли во рту, заполняя душу деликатесным
вкусом.
Так как мой желчный пузырь был растравлен, то следовало его лечить… И в этом отношении мне повезло:
в нашей многочисленной семье имелся врач гастроэнтеролог — Шмуль Шмульевич, — маститый профессор! Он
приходился мне двоюродным дедушкой и считался самым крупным специалистом по болезням печени и желудка в стране. Говорили даже, что Шмуль Шмульевич
лечил самих членов политбюро!
41Профессор был небедным человеком и жил со своей
весьма полной женой, Ноной Абрамовной, в тихом арбатском переулке, в просторной трёхкомнатной квартире, выходящей всеми окнами в небольшой садик, в котором росли вишни, так одухотворённо и свежо цветущие
весной! Шмуля Шмульевича окружали в его жилище
не только запылённые книги о желудочных болезнях,
но и матово-блестящие картины старых мастеров, развешанные по всем стенам, сервизы антикварного фарфора
и хрусталя, коллекции зажигалок и коньяков, привезённых из многих стран мира. Врач гастроэнтеролог любил
изящные вещи и знал в них толк.
В один из весенних выходных, как раз в то время, когда белые и розовые цветки вишнёвых деревьев умопомрачительно благоухали под окнами Шмуля Шмульевича, мы с мамой пришли к нему на консультацию.
Добрейший старик-профессор — жилистый и худой,
в домашнем банном халате, основательных кожаных тапочках, надетых поверх толстых, самосвязанных шерстяных носков, весь седой, с бородкой и в очках —
встретил нас на пороге своей квартиры, приветливо
улыбаясь…
Он долго щупал мой живот тёплыми, чуткими руками, пахнущими дорогим одеколоном, и что-то бормотал
себе под нос. «Так-с, — отчётливо сказал он наконец задушевным голосом, — у тебя, мой юный друг, действительно хронический холецистит. Думаю, что тебе будет
полезно поехать полечиться на воды и грязи, на Кавказ.
У меня как раз есть возможность организовать одну путёвку в хороший детский санаторий… А что скажет на это
мама?»
Моя мама не возражала, а напротив, казалось, обрадовалась этой идее. Хотя, я не сомневаюсь, что её беспокоило, как я там буду жить один, без родителей, в этом
санатории?
42Тем временем пришла Нона Абрамовна и, радушно
поздоровавшись с нами, покатилась колобком на кухню
готовить чай.
А потом мы долго пили этот горячий индийский чай,
заваренный вместе с цветками липы, и наслаждались
ароматными нежными ватрушками, только что принесёнными Ноной Абрамовной из булочной. И Шмуль
Шмульевич усыпляюще-сладким голосом рассказывал
нам о райской жизни в кавказских санаториях, о полезности горного воздуха и целебных свойствах тамошних
шипучих минеральных вод и пахучей чёрной грязи.
Итак, решено — я отправляюсь в санаторий. Шмуль
Шмульевич, как и обещал, организовал путёвку в лучшую кавказскую детскую здравницу — ордена Дружбы
народов санаторий имени товарища Хламидзе (одного
из достойных продолжателей дела великого Ленина
на Кавказе). В этом заведении лечатся исключительно
отборные малыши — дети и внуки видных руководителей
Коммунистической партии и советского правительства.
И я должен выехать туда на два месяца вместе с другими
первосортными московскими чадами 1 сентября, поездом, в специально зарезервированном правительственном вагоне.
Честно говоря, мне совсем не хотелось в этот хвалёный санаторий, тем более, так надолго. Грустно было
оставлять маму и папу, мои игрушки, нашу большую
и светлую комнату в двухкомнатной коммуналке, в зелёном Юго-Западном районе Москвы. Это и понятно, ведь
я впервые уезжал из дома, а мне было всего-то восемь лет!
Лечение в кавказской здравнице оказалось просто
мучительным. Нас всех заставляли выпивать в день литра
по полтора местных минеральных вод, набираемых
43в кружки и бутылки прямо из источников. Воды эти были омерзительно тёплыми, бьющими в нос пузырьками
вонючего газа. Это был сероводород, и по запаху он напоминал отхожее место. Однако медсёстры объясняли
нам, что это химическое соединение очень полезно для
наших хилых желудков. Всем нам делали многочисленные процедуры. Например, заставляли принимать ванны, заполненные той же благоухающей водой. После таких омовений меня долго не покидало ощущение того,
что я выкупался в унитазе. Или клали на живот завёрнутые в марлю лепёшки жирной чёрной грязи. К лепёшкам
подводили электроды и пускали ток, отчего пузо здорово
покалывало и передёргивало, как на электрическом стуле. И ещё много-много разных мерзостей вытворяли над
нами санаторские медсёстры и врачи.
Всё остальное, однако, оказалось не так уж и плохо.
Каждый день был насыщен до предела: утром — уроки
в санаторский школе, после обеда — тихий час, потом —
занятия спортом, а вечером, после ужина, давали свободное время для игр или показывали кино. По выходным мы всегда ездили на экскурсии: в соседние города
и в горы.
Горы — не очень высокие, но причудливых форм
и с романтическими названиями: Железная, Бештау,
Развалка, Машук — грозной, зелёно-бурой, растительнокаменистой стеной окружали наш санаторий. А если отъехать на обшарпанном санаторском автобусе километров
десять по пыльной, извилистой дороге — так тут уже
и увидишь Большой кавказский хребет, застилающий
весь горизонт. Здесь — настоящие горы с заснеженными
вершинами, среди которых парит бело-розовый двугорбый красавец Эльбрус.
Но самое главное — у меня в санатории появилось
несколько новых друзей. А лучшим из них стал Гоги.
44На второй день после нашего приезда заведующий
санаторием, товарищ Хушвилли — очень солидный мужчина кавказкой национальности, в огромной кепке
и с аккуратно завитыми, напомаженными чёрными усами, с присущим ему остроумием сообщил, обращаясь
к нам, выстроенным в линейку на плацу: «Товарыщы
дэты, нашэй здравныцэ выпала болшая чэсть. В этот заэзд к нам прыбыл лэчиытся правнук самог; покойного
товарыща Хамыдзэ — уважаэмый Гоги! Вы всэ знаэтэ,
что нашэ завэдэниэ носыт ымя вэрного лэнынца — Хамыдзэ-прадэда. Поэтому, попрошу вас нэ обыжать Хамыдзэ младшэго, а, напротив, оказывать эму всячэскоэ
почтэниэ».
Но Гоги было трудно обидеть! Этот мелкорослый грузинчик — второклашка, подстриженный под «амнистированного», крючконосый и блеклоглазый, — обладал
удивительным нахальством. Гогина наглость компенсировала его телесную немощь и придавала ему неотразимое обаяние. Если Гоги не нравился кто-то из санаторских мальчишек, то он грозно хмурил свои выгоревшие
брови и командным голосом говорил: «Отвалы, прыбью
карнызом!» И все ребята боялись его.
Всем был хорош замечательный Гоги. Однако и у него
имелся один недостаток — дело в том, что он был извращенцем. Гоги часто брал нагретую под настольной лампой светящуюся фосфорную фигурку орла или оленя
(такие статуэтки тогда продавались во всех кавказских
сувенирных магазинах), залезал с ней под одеяло с головой и начинал громко пукать. Примерно через четверть
часа он вылезал оттуда — весь красный, всласть надышавшись газом, и счастливо заявлял, что «выдэл зэлоноэ
сэвэрноэ сыяныэ».
Гоги и я жили в одной большой палате ещё с пятьюшестью ребятами. Из них, под нашим руководством,
сформировалась небольшая банда, быстро ставшая из-
45вестной администрации санатория, благодаря чинимым
ею безобразиям.
Самой любимой нашей проделкой была игра в приведения. Этой забаве обычно предшествовала «психологическая подготовка»: вечером, после ужина, мы собирали
вокруг себя нескольких «приличных», то есть не принадлежащих к нашей банде, мальчиков и девочек и по очереди рассказывали им разные страшные истории — «пугальчики», — которых мы знали множество. У каждого
из нас были свои любимые «пугальчики».
Я, например, обожал рассказ про гроб на колёсиках.
Гроб этот со скрипом выезжал каждую ночь из пятна замазки, закрывающей дырку в стене спальни одного богатого особняка, вселяя ледяной ужас в душу престарелого
буржуа, недавно купившего дом и использовавшего все
мыслимые и немыслимые средства для того, чтобы избавиться от незваного пришельца.
Гоги же предпочитал «пугальчик» про синие руки. Руки эти были отрезаны одним полоумным господином
у своей умершей жены-пианистки и спрятаны на антресолях, в её рояле, в качестве сентиментального сувенира.
С тех пор каждую полночь сей несчастный джентльмен
просыпался в холодном поту от заполнявших весь дом
гулких фортепьянных звуков, доносившихся с антресолей.
Я недолюбливал этот «пугальчик», потому что сам побаивался синих рук. Каждый раз, услышав про них, я потом ночью долго не мог заснуть и от страха кутался с головой в одеяло.
Итак, проведя вечернюю «психологическую подготовку», мы дожидались, когда в санатории все заснут, вылезали из-под своих тёплых одеял, накидывали на себя
белые простыни, содранные с наших кроватей, брали
в руки уже упомянутые фосфорные фигурки и, страшно
воя, шли пугать спящих детей. Предварительно долго
46пролежавшие под зажжённой настольной лампой статуэтки, излучали удивительный, ядовито-зелёный свет,
а свободно развевающиеся в коридорном сквозняке простыни придавали нам изумительно-зловещий вид. Разбуженные нашим задорным воем, дети вскакивали со своих кроватей и здорово пугались.
Несколько раз бдительные ночные сиделки ловили
нас на месте преступления и жестоко наказывали, заставляя сидеть до утра и бодрствовать вместе с ними
в пропахнувшей эфиром, холодной медицинской комнате на первом этаже. Ох, как намного лучше было бы вместо этого снова очутиться в тёплой постели!
Как верно заметили ещё классики марксизма-ленинизма, жизнью нашей движет единство и борьба противоположностей. Так, у моего друга Гоги появился
недруг — Аркаша Подпеньный, который, естественно,
стал и моим врагом. Папа Аркаши работал директором
много-орденоносного образцового украинского совхоза
«Закрома Родины» и был очень уважаемым у себя
в республике человеком. Восьмилетний же оболтус,
Подпеньный-младший, являлся на редкость бестолковым, откормленным, притолстенным, краснощёким
жиртрестом.
Не знаю почему, но Аркашино многотелье нам с Гоги
явно не нравилось. Вдобавок Гоги утверждал, что Аркаша — жмот: напукает, бывало, под одеяло, сам нюхает,
а другим не даёт. Обвинение в жмотстве я лично считал
недоказанным, так как Аркаша жил не в нашей палате,
а в той, что находилась в самом дальнем углу коридора;
и Гоги, следовательно, не мог знать — пукает ли он под
одеялом или нет… Но это ничуть не умоляло моей антипатии к жиртресту!
Поэтому в один прекрасный день мы решили окончательно разделаться с этим олухом — Аркашей.
47Наше нападение на Подпеньного-младшего тщательно подготавливалось. Сначала мы планировали сделать
ему светлую, то есть просто бить, потом — тёмную — то
есть бить, накрыв подушками и одеялами, а в самом конце — сделать, как выражался Гоги, «дышытэ, чэм хотытэ» — связать по рукам и ногам и заткнуть все дырки:
нос, уши, рот, глаза. Для этой цели Гоги заранее спёр
в санитарной комнате несколько увесистых упаковок
пластыря и бинтов. Избитого и скрученного в бараний
рог Аркашу мы собирались запихать под кровать — пусть
полежит там и отдохнёт, пока его не хватятся нянечки.
Оставалась одна, но самая важная деталь — как без
лишнего шума заманить толстяка-супостата к нам палату. Это непростая задача, так как ожирелый олух весьма
недоверчив. Нужно было сообразить соврать что-нибудь
такое, чтобы его заинтересовало и заставило наверняка
купиться. Мы с Гоги битый час думали над этим, но нам
ничего путного в голову не приходило.
И вдруг на нас одновременно плюхнулось по одинаковой гениальной идее. Мы недавно слышали, что Аркаша спорил с другим (тоже очень толстым) мальчиком,
Вовиком Дурчуком, папа которого был знатным рабочим, героем социалистического труда, которому в его
родном селе Подбыхино даже поставили бронзовый
бюст. Так вот, спорили они на биологическую тему:
есть ли у девочек хвостик-пиписка. Наш жиртрест утверждал, что есть, тогда как толстяк Вовик с пеной у рта доказывал, что нет. Спор этот закончился тем, что жирные
олухи решили проверить предмет своих разногласий
на практике: просверлить в стене отверстие, ведущее
из мужского туалета в соседний, женский, и подсмотреть
всё в натуре. Дрели, однако, у наших толстяков не было,
и дырку они выковыривали большим ржавым гвоздиком.
Работа эта продвигалась, прямо скажем, неважно — долгострой.
48Итак, Гоги и я решили сами предоставить Аркаше
и Вовику возможность экспериментальной проверки их
разногласий. Для этого мы подкупили жившую в соседней от нас палате первоклассницу Анжелику Козявкину,
правнучку большевички Нибсон — соратницы Ленина, — тонкую, как щепка, веснушчатую девочку, знаменитую тем, что она бесконечно ковыряла в носу и тут же
ела выковырянные галки. Козявкиной был выдан из кассы нашей банды новенький юбилейный металлический
рубль, выпущенный к пятидесятилетию Октябрьской революции, с изображением Ильича, стоящего на броневике. Так как мы с Гоги были настоящими джентльменами,
то, естественно, даже и не думали просить Козявкину
о таких гадостях, как прыганье по кроватям с голым задом. Всё, что от неё требовалось, — это сидеть в нашей
палате в субботу, после обеда, и дожидаться Аркашу. Гоги
страшно пригрозил Козявкиной держать язык за зубами — «ыначэ — лутая смэрт!»
На следующий день, в пятницу, за ужином он же нашептал на ухо Аркаше, что девица Козявкина будет прыгать в нашей палате по кроватям без трусов завтра
во время послеобеденного сна и что мы, по дружбе, приглашаем его и Вовика прийти, посмотреть своими глазами и разрешить, таким образом, свой спор. Гоги предупредил жиртреста, «чтэ это — строжайшая тайна и чтэ
болтать об этом ныкому, кромэ Вовыка, нэ слэдуэт».
Аркаша был явно доволен и польщён нашим доверием так, что его толстый слюнявый язык, вымазанный
не до конца пережёванными томатами, вывалился
на плечо. Наш супостат должен был наверняка клюнуть.
И вот наступила долгожданная суббота. Весь день
до обеда мы с Гоги находились в лихорадочном возбуждении; а за обедом в столовой не спускали глаз с жиртреста, который на этот раз, как нам казалось, уплетал
49за обе щеки с особенно гнусным аппетитом. По его бесстрастной розовой физиономии, заплывшей жиром и замазанной грибным супом, мы никак не могли угадать,
придёт ли он к нам в гости после обеда.
Окончив трапезу, мы сразу же вернулись к себе в палату: Козявкина и все члены нашей банды уже были
на месте. Гоги и я спрятались за дверью, а остальные наши сообщники примостились на кроватях. Стало тихо,
все ждали, затаив дыхание…
Время, казалось, замерло и тянулось, как жевательная резинка. В коридоре висела гулкая тишина —
не слышно ничьих шагов. Я начал было уже подумывать,
что, по-видимому, Аркаша не придёт. Наверняка он чтонибудь пронюхал, а значит, напрасны все наши старания!
Но вот до моего заострившегося слуха донеслось лёгкое поскрипывание паркета в коридоре, — оно медленно
приближалось, а потом вдруг внезапно замерло прямо
у нашей палаты.
Тук-тук-тук — в дверь осторожно постучали. «Это
они!» — электрическим разрядом ударило мне в мозг…
и все мышцы разом напряглись.
— Заходите, заходите, дорогие Вова и Аркаша! — лилейно пропищала, вошедшая в свою роль, Козявкина.
Дверь со скрипом приоткрылась, и в нашу палату,
один за другим, робко протиснулись два жиртреста: сначала Аркаша, а потом Вовик. Оба они были красны
от смущения и, глупо улыбаясь, переминались с ноги
на ногу, не зная, что сказать.
Гоги подал незаметный знак глазами ребятам из нашей банды, и те, мгновенно подскочив к Вовику с двух
сторон, схватили его за жирные, потные руки и выволокли в коридор — чтобы не мешал.
В то же мгновение мы с Гоги яростно набросились
на Аркашу. Наш застигнутый врасплох и ополоумевший
50супостат, не понимая, что с ним происходит, дико заревел, схватил щуплого Гоги в охапку и с треском вышвырнул его из палаты наружу. При этом Гоги зацепился
за полуоткрытую дверь ногами так, что она соскочила
с одной из петель.
Затем Аркаша с тем же диким рёвом бросился на меня, придавил своей многопудовой тушей и стал довольно
уверенно (несмотря на моё активное сопротивление) запихивать меня под кровать.
Во время этой безобразной сцены Анжелика Козявкина душераздирающе визжала: «Помогите, спасите,
убивают!!!» И, конечно же, на её визг сразу же прибежала
дежурная нянечка Авдотья Савишна — румяная и круглая, как колобок, весьма бодрая старушка. Она мужественно ринулась в самую гущу схватки и быстро прекратила наш бой.
В результате весь тщательно продуманный план расправы над жиртрестом бездарно провалился, и Аркаша
ушёл невредимым. Правда, хорошо, что и нас с Гоги добрая Савишна не наказала, а только слегка пожурила.
Жизнь иногда предоставляет второй шанс взамен упущенного. Так, мне была послана снова возможность расправиться с Аркашей. Да, о наказании супостата я только
тогда и думал, рисуя в своих мечтах, как ужасно оно будет.
Наше пребывание в здравнице имени товарища Хамидзе близилось к концу. За день до отъезда в актовом
зале санатория должен был состояться прощальный вечер. К нему всех детей тщательно готовили: погладили
каждому парадную одежду, заставили всех выучить
по стихотворению или песенке. А вечером, накануне
праздника, всех нас насильно загнали в душевые — даже
тех, кто мыться совсем не любил.
Я стоял в этот раз под душем долго, получая от купания несказанное удовольствие: тёплые струи ласково
51скользили по моему гладкому от мыла телу, приятно щекоча грудь, живот и бока. Кроме меня, в душевой комнате был Гоги и ещё несколько мальчиков, но они вскоре
ушли, и я остался один. О, как приятно мыться, когда тебе никто не мешает!
Вдоволь напарившись, я уже собирался выключать
душ и идти в раздевалку вытираться, как вдруг произошло чудо. В душевую неслышной тенью вплыл голый
жиртрест, Аркаша Подпеньный.
По-видимому, в пару Аркаша сразу меня не заметил
и встал под душ прямо напротив: протяни руку — и достанешь его! Мой враг принялся намыливаться, громко
пыхтя и сопя, а его румяные жиры при этом томно колыхались в туманном, влажном и жарком воздухе душевой.
«Ну нет, я не упущу теперь свой шанс — жиртрест отсюда живым не уйдёт!» — пронеслось в моей голове.
Не знаю почему, но я решил оторвать ему пиписку.
Она розовым, извилистым червячком болталась под самым Аркашиным пузом: ну прямо хвостик тыквы!
Я весь напружинился, затаив дыхание, — как рысь
перед прыжком… и — бросился на толстяка из укрывавшего меня горячего пара… при этом я крепко ухватил
его розовый хвостик всеми пальцами правой руки. Аркаша по-поросячьи взвизгнул от испуга и неожиданности и вцепился своими двумя пухлыми ладошками
в мою жилистую руку, пытаясь освободить писательный
аппарат. Но не тут-то было! Я тянул, что есть силы его
пиписку на себя. Она была вся в мыле и выскальзывала
из сжатой ладони. Однако мне всё же удалось растянуть
жиртрестский хвостик почти до полуметра в длину…
но он был упругий, как резинка у рогатки, и никак
не отрывался.
Во время моих попыток лишить его пиписки, обезумевший от боли, Аркаша дико вопил. К счастью для
него, на крик в душевую прибежала встревоженная Са-
52вишна в сопровождении другой нянечки — старой и свирепой грузинки Хумли — тоже довольно круглотелой —
и молоденькой, рыжей и тощей медсестры Воблиной.
Три крепких тётки зверски набросились на меня —
маленького и хрупкого ребёнка, — схватили за руки
и за ноги и в момент оттащили от Аркаши. Так жиртрест
был спасён и остался с пипиской. Но всё же согласитесь,
что на этот раз мне удалось его здорово проучить!
Ещё великий русский писатель Достоевский в своё
время справедливо отметил, что за преступлением обычно следует наказание. А так как в глазах персонала санатория я совершил тягчайшее преступление, то нет ничего
удивительного в том, что меня наказали, запретив присутствовать на прощальном санаторском вечере. В то
время, когда все дети веселились, танцевали и объедались шоколадными конфетами, дежурившая в этот день
злюка-Воблина уложила меня в кровать без трусов, чтобы я ни под каким предлогом не мог вылезти из-под одеяла. Ведь не пойдёшь же с голой попой на праздник!
Да, я был жестоко и постыдно наказан! Утешала лишь
мысль, что я пострадал за правое дело. Так считал
не только я, но и все ребята из нашей банды, а также девица Козявкина, ну и, конечно же, мой замечательный
друг Гоги, который от души сожалел, что ему не выпал
шанс оказаться на моём месте.
Не знаю, кто настучал, но довольно быстро после
возвращения из санатория до моих родителей и Шмуля
Шмульевича дошли вести о моём «безобразном поступке
в отношении Аркаши». Мама сказала, что ей очень стыдно за меня и что она теперь не может показаться на глаза
Шмулю Шмульевичу… Она много раз убедительно просила моего папу: «Ну, хоть ты как-то повлияй на него!»
Здесь она имела в виду, конечно, меня, а не маститого
53профессора. Папа с неохотой отрывался либо от газеты
«Советский спорт», либо от футбольного матча по телевизору и бубнил под нос всегда одно и то же: «Ну, что ты
хочешь — возраст…»
Некоторое время спустя мы всё же показались Шмулю Шмульевичу на глаза — для того, чтобы он снова пощупал мой уже подлеченный живот. И тогда добрейший
профессор сказал, что его очень позабавило моё нападение на жиртреста и что, по-видимому, в моём возрасте
он бы поступил точно также, потому что тоже не любит
толстяков, за исключением, конечно, своей дражайшей
супруги — Ноны Абрамовны. А потом мы долго пили горячий индийский чай, заваренный с цветками липы.
Париж, 1997 г.
54Помещик
Подростком я проводил лето со своей семьёй в пансионате «Сосновка», расположенном километрах
в тридцати от Москвы. Кругом хвойные леса, течёт живописная речка Рожайка, а в неё впадает узенький, почти засохший приток — Ржавка. Места эти издавна были облюбованы славянами-вятичами. На берегу Ржавки
до сих пор сохранились поросшие высокой травой курганы — могилы вятичей, — раскопанные археологами
ещё в царское время. Конечно, в эпоху древних славян
обе реки — Ржавка и Рожайка — были гораздо шире:
кое-где их старые русла приняли форму оврагов, окаймляющих нынешние берега.
Мы с дедом — ответственным партийным работником — любили прогуливаться по живописным окрестностям пансионата, и он, будучи весьма общительным человеком, часто заводил беседы со встречающимися нам
местными жителями. Например, завидя какую-нибудь
колхозницу, с которой он был, впрочем, совершенно
незнаком, дед останавливал её и начинал расспрашивать
о здоровье, о муже, о детях, о том, кто сколько зарабатывает, о надое молока у коров и коз, об урожае на огороде
и так далее. Так он разговорился с одной пожилой женщиной, которая и рассказала нам эту историю, поведанную ей, в свою очередь, отцом.
Дело было в конце девятнадцатого века. В те времена
на зелёных берегах Рожайки, недалеко от деревни Сосновка, стояла барская усадьба: двухэтажный особняк,
окрашенный жёлтой извёсткой, с белыми колоннами.
Теперь на этом месте — небольшой лесок, — в первые годы после революции поместье сгорело.
55Усадьба принадлежала богатому и ещё довольно молодому помещику N. Отец N — гвардейский генерал —
погиб на русско-турецкой войне, когда герой нашего
рассказа был ещё совсем мальчишкой, а мать N умерла
совсем недавно. Таким образом, N, будучи единственным ребёнком в семье, получил в наследство значительное фамильное состояние, дом на Остоженке в Москве
и загородное поместье. Оказавшись владельцем всех этих
богатств, наш герой, будучи человеком легко увлекающимся и без определённого направления в жизни (одно
время N начал было служить в каком-то департаменте, да
потом бросил), стал активно проматывать родительское
состояние.
N обладал весьма привлекательной наружностью: его
молодецкая выправка, перешедшая к нему от отца, кудрявые каштановые волосы, орлиный нос, тонкие чувственные губы и глубоко-посаженные синие глаза нравились многим дамам. Да и сам он обращал внимание
на женщин, и за его спиной сосновские крестьяне называли его «знатным ёбарем». Вполне понятно, что деньги
N тратил в первую очередь на покупку нарядов и украшений для своих любовниц и на оплату счетов в ресторанах.
Его поместье, кроме дома, парка и хозяйственных построек, включало в себя также и две окрестные деревни
со значительными земельными угодьями. N следовало бы
заняться хозяйством, однако он не питал к этому делу ни
малейшей склонности и все дела в имении бесконтрольно доверял своему управляющему. Тот же безнаказанно
жульничал и обкрадывал своего барина.
Почти весь год наш герой проводил (в основном в кутежах) в Москве либо за границей — в Париже. На лето же он перебирался в свою загородную усадьбу. Здесь,
на лоне цветущей природы, он как будто становился дру-
56гим человеком: не пил, бродил в округе по лесам и полям, много читал. Он даже пытался что-то писать — заметки, подобные дневнику, которые, однако, после его
смерти потерялись.
В одно из таких летних пребываний N в усадьбе
у него начались любовные отношения с молодой крестьянкой, прислуживавшей по дому. Девушку эту звали
Матрёной, и обладала она удивительным и редким теперь типом русской красоты: немного скуластое лицо её
(унаследованное от кочевников-татар) сочеталось со славянскими синими глазами и тяжёлой, достающей почти
до колен золотой косой.
Вспыхнувшая внезапно, страсть эта захватила Матрёну и N целиком. И жили влюблённые тем летом душа
в душу в подмосковном имении N.
Крестьяне поговаривали, что, конечно, Матрёна
не барских кровей, а потому не ровня N. Однако было бы славно, если бы их жизнь вместе сладилась. Матрёна — женщина добрая душой и хорошая хозяйка, —
и с ней N отучился бы совсем от дурных привычек и бесшабашной жизни.
И всё, казалось, шло к тому, что N заживёт спокойно и размеренно с Матрёной в своём загородном доме.
Однако с наступлением осени, какой-то чёрный бес
снова вселился в душу нашего героя. N стал внезапно
замкнутым и раздражительным. И в один из уже прохладных сентябрьских вечеров, сильно повздорив из-за
какого-то пустяка с Матрёной, он собрал вещи и велел
кучеру везти себя на станцию. Вскоре до прислуги в его
подмосковном имении дошли слухи, что N снова уехал
в Париж.
Бедная брошенная Матрёна вынуждена была перебраться из барского дома опять в свою избу, где она жила
с престарелой матерью.
57От N вестей не поступало. Так прошла осень, и наступила зима. Приветливый зелёный, а потом золотой
пейзаж сменился слепяще-белым. Безбрежные снежные
поля лежали, окаймлённые на горизонте чёрным частоколом леса. Рожайка покрылась синеватым льдом. Большой барский дом стоял пустой и нетопленный.
В конце марта у Матрёны появилась надежда, что,
может быть, весной N снова вернётся в своё имение. И,
действительно, вскоре она получила из Парижа письмо,
в котором тот извещал её, что собирается приехать
в усадьбу в середине мая на всё лето.
Радость наполнила душу Матрёны. Однако ей не суждено было снова свидеться с любимым.
В апреле, когда стаяли снега, Рожайка сильно разлилась. Матрёнина изба, стоявшая на самом берегу, оказалась в воде, отрезанная от суши быстрым, мутным потоком. Вода стала заливать дом. Матрёна и её мать пытались
выбраться вплавь. Старуха быстро выбилась из сил,
и Матрёна тащила её на себе. Но и у неё не хватило сил,
и обеих женщин поглотила река.
Разбухший труп старухи всплыл через неделю
в нескольких километрах вниз по течению. Матрёну же
найти не удалось — видно, тело её зацепилось где-то под
водой за корягу.
На Сосновском кладбище в память о Матрёне рядом
с могилой её матери поставили дубовый крест.
Весть о гибели Матрёны дошла в Париж до N через
его знакомого, соседского помещика, часто приезжавшего по делам во Францию. Наступившим летом наш герой
в своё имение не приехал, и от того же помещика стало
известно, что N сильно пьёт и что у него новый роман
с француженкой, танцовщицей кабаре.
А осенью в усадьбу по почте пришло официальное
уведомление из парижской больницы Питье-Сальпетри-
58ер о смерти N от сердечной недостаточности в возрасте
сорока лет. К уведомлению прилагалась копия завещания N, в котором он просил похоронить себя на деревенском кладбище вблизи своей усадьбы, рядом с Матрёниным крестом. По поводу принадлежащего ему состояния
N распоряжений не оставил, и, так как у него не было
детей, всё богатство перешло в ведение государства.
В результате дом в Москве и загородная усадьба были
впоследствии проданы с торгов случайным людям.
Примерно через месяц тело N было доставлено в его
имение в объёмистом запаянном цинковом гробу и захоронено рядом с крестом Матрёны.
После революции, в 1920-х годах, когда усадьбы N
уже не существовало, произошло необычное событие.
Весной Рожайка снова сильно разлилась, как в тот далёкий год, когда погибла Матрёна. Вода стала размывать
Сосновское кладбище, находившееся в тенистой дубраве
недалеко от берега. Полусгнившие дубовые гробы, могильные кресты и кости подхватывались бушующей рекой и исчезали в тёмной рокочущей пучине.
Вдруг наблюдавшие этот потоп крестьяне увидели
большой блестящий металлический гроб, плывущий, как
корабль, среди пенистых волн Рожайки. Все были поражены и испуганы тем, что эта груда металла не тонет,
а преспокойно покачивается на волнах… Деревенские
старожилы стали вспоминать, что это — цинковый гроб
помещика N, привезённый из Парижа сорок лет назад.
На следующий день, когда уровень воды немного
спал, гроб N выловили километрах в десяти от кладбища.
Он был в отличном состоянии и плотно запаян. Старожилы стали рассказывать друг другу историю N и Матрёны, кто как её помнил.
Услышав эту повесть, крестьяне реагировали по-разному. Одни высказывались про плавающий гроб в том
59духе, что, мол, говно не тонет; другие, более суеверные,
говорили, что Матрёна, лежащая на дне реки, не захотела
принять к себе своего неверного любовника. Сельский
учитель же заявил, что все суеверия — чепуха и что просто плотность герметичного гроба с его содержимым
меньше плотности воды, поэтому гроб и плыл, как корабль, — «корабли ведь тоже делают из железа».
Монпелье (Франция), 1995 г.
60Последняя книга
Безжалостно-холодным выдался январь в ту далёкую
зиму моего студенчества. Слепящая и колючая снежная
пелена стояла над Москвой, укутывая блекло-жёлтое,
хилое солнце. Морозный воздух жёг щёки и уши, забирался в шапку, под воротник и не давал вздохнуть полной грудью — сжимал горло.
В такую погоду мало тянуло на улицу. И это было
весьма кстати — наступила январская экзаменационная
сессия (первая в моей жизни), — и надо было сидеть дома и зубрить до одури.
Мои конспекты институтских лекций, мягко скажем,
не блистали. Они были написаны криво и коряво, так
что даже я сам теперь не мог всё расшифровать! Однако
при подобных затруднениях выручал мой друг — прилежный студент Сева Лапкин. Он часто приходил ко мне
домой заниматься в компании, притаскивая всегда целую кипу своих тетрадей с записями лекций, в которые я
при необходимости тоже заглядывал. Севины конспекты
были великолепны — выведены крупным, округлым
и очень разборчивым почерком девицы-институтки
и читались они просто как захватывающий приключенческий роман!
Сам Сева не очень, как мне казалось, соответствовал
своим конспектам. В облике его не было ничего ни
от дореволюционной, прилежной институтской девы,
ни от современного зубрилы-отличника мужского пола — разве что поблёскивающие на носу очки с прямоугольными стёклами в стальной оправе. Эти очки в сочетании с разметавшимися по высокому, бледному лбу
спутанными русыми волосами — длинными, до плеч —
придавали ему сходство не то с богемным юношей эпо-
61хи Серебряного века, не то с батькой Махно. То есть
всё же в его внешности таилась какая-то старорежимность.
Одевался Сева довольно неопрятно: часто подолгу
носил одно и то же. Особенно любил свой потёртый,
серо-голубой вязаный свитер с застёжкой на молнии
у горла и коричневые, не глаженые брюки. Всё это было
вопиюще немодно — большинство студентов красовалось тогда в застиранных джинсах и джинсовых куртках
с лейблами крутых американских фирм. Однако Севины
однокурсники тактично не обращали внимания на его
допотопные наряды — все знали, что он из бедной семьи. Он и его младшие брат и сестра жили с мамой
вчетвером на её скромную зарплату: мама вкалывала
уборщицей в каком-то довольно солидном учреждении,
а отец-пьяница давно ушёл от них.
Неистощимый оптимист, Сева обычно шумно вваливался с мороза в мою тускло-освещённую комнату,
принося с собой запахи оживлённых московских улиц
и солнечного зимнего дня. Ещё с порога он кричал:
«Эй, затворник, ты опять сидишь с кислой миной?!
Улыбнись — жизнь так прекрасна, но мчится так быстро — успевай пользоваться!»
В зубрёжке и сдаче экзаменов сессия пролетела незаметно, и наступили долгожданные зимние студенческие
каникулы. Я отправлялся на десять дней в подмосковный
пансионат имени ста заветов Ильича, а Сева должен был
ехать в уральскую деревню Ленинская поляна к своей
бабке.
Мой друг был заядлым книголюбом: читал он быстро и много — и в основном художественную литературу. Он часто брал какое-нибудь чтиво из богатой интеллигентской библиотеки моих родителей и на этот
раз перед отъездом одолжил «Новеллы» американского
62классика Вашингтона Ирвинга — увесистую и немного
пропылившуюся книжку.
Эх, эти зимние каникулы! Катания на лыжах в сосновом, заваленном хрустящим снегом лесу. Мороз уже спал
и лишь приятно пощипывал щёки, а в воздухе клубился
пар от твоего дыхания, и плавала гулкая тишина. Студенческие компашки — горячий, пряный глинтвейн и возбуждённые разговоры до утра. Дискотеки — танцышманцы: жарко-влажное дыхание в моё раскрасневшееся ухо подвыпившей партнёрши — новой пансионатской
знакомой Сарочки — переспелой, пухленькой дамочки,
уже давно не студентки — и её призывный шёпот: «А может, и я под тебя сгожусь?»
Но всё хорошее так быстро кончается, оставляя о себе лишь сладко-ностальгические воспоминания. Десять
дней промчались вмиг, и снова нужно было возвращаться в институт…
Первая лекция после каникул, утром в понедельник,
была по научному коммунизму. В зале, устроенном полукруглым амфитеатром, собрался весь наш курс. Мы с моим товарищем — интеллигентным, рыхлым очкариком,
Пашей Кацмановичем, чем-то смахивающим на очковую
змею и носящим, по-видимому, поэтому прозвище Питончик, — поместились на самом верху, на последнем ряду. Отсюда была прекрасно видна вся аудитория и, конечно же, кафедра лектора.
Сидящие внизу студенты оживлённо болтали — делились каникулярными впечатлениями. Прямо подо мной
расположилась девица Палкина. Она кокетливо вертела
перед маленьким, изящным зеркальцем овцевидной,
блондинистой головкой, напудривая свой лик блудливой
мадонны, отражённый бесстрастной, отполированной
гладью… Рядом с ней на скамью нагловато-уверенно
63плюхнулся красавец-студент горской национальности
по фамилии Бабидзе — большой прожигатель женских
сердец — и стал тут же что-то выразительно нашёптывать
в её нежное розовое ушко, утяжелённое массивной жемчужной серёжкой. Девица Палкина кивала золотистыми
кудрями в такт его (по-видимому, остроумным) репликам и иногда испускала очаровательные смешочки.
Все вроде бы были на месте: и от души зевающий толстенный олух Сосисочкин — активный комсомолец
и стукач; и отъявленный хулиган — долговязый студент
по кличке Лом; и скромница-отличница Маша Шишина,
прибывшая учиться в столицу нашей великой Родины
из далёкой северной провинции. Только Севу я не видел… Странно, однако!
Пока я разглядывал присутствующих в аудитории,
Паша-Питончик обстоятельно рассказывал мне о том,
как на каникулах целых два раза ходил в театр со своей
соседкой Элеонорой, как он выразился, «девушкой
из очень приличной, интеллигентной семьи, да вдобавок
ещё сущей красавицей…»
— Эй, ссущая красавица! — неожиданно прервал его
грубый голос. Это был незаметно подсевший к нам совсем неинтеллигентный студент — Лёха Мухин — накаченный, всегда пахнущий чем-то прокисшим бугай.
— Здорово, очкарики! Ну что, каникулы были заебись, *** в ножнах не ржавели? — весело спросил он и,
не дожидаясь ответа, продолжил: — Вы, я знаю, народ
башковитый и языки сечёте. Переведите-ка мне немного журнальчики — порнуху, — братан из-за бугра приволок.
Только мы с Питончиком раскрыли Лёхино похабное
чтиво, как на кафедру бодро взбежал ослепительно-лысый, с рыжеватыми усиками и бородкой, упитанный лектор — доцент Моисей Ильич Прореховский, малость
смахивающий своей наружностью на вождя мирового
64пролетариата, и называемый поэтому промеж студентов
просто — Ильич.
— Товарищи студенты, — весело пропел он тоненьким голоском, — вот и закончились каникулы. Надеюсь,
что все вы провели их с пользой для себя и теперь полны
новых сил для того, чтобы грызть гранит марксистко-ленинских и других замечательных наук.
Затем доцент выдержал паузу, за время которой его
румяная физиономия приняла серьёзно-скорбное выражение, и продолжил уже торжественным и скорбным тоном.
— К моему величайшему сожалению, я должен начать
сегодняшнюю лекцию с очень печального объявления.
Ряды наши поредели. Вчера скончался студент нашего
института, ваш сокурсник и товарищ — Сева Лапкин. Он
умер в больнице от болезни лёгких. Ему недавно исполнилось восемнадцать лет. Прошу вас встать и почтить
память Севы минутой молчания…
В зале больничного морга, на специальном постаменте, стоял обтянутый красным сукном гроб с Севиным телом, усыпанным цветами. По высокому, бледному лбу
покойника расплылось сизое трупное пятно.
Вокруг теснился народ: Севины родственники, студенты нашей группы, несколько институтских преподавателей.
В морге было холодно, и стоял сладковато-тошнотворный трупный запах, а на улице — ещё холоднее, зато
свежий воздух. Застегнув пальто, я вышел на усыпанный
грязно-жёлтым снегом двор.
В день Севиных похорон ударил крепкий мороз, ледяной воздух дымно искрился. Во дворе морга также толпился народ — больше военные, — прибывшие на другие
похороны. Около ворот, на выезде из двора, стоял похоронный автобус, в который несколько офицеров запихи-
65вало тоже красно-суконный, внушительных размеров
гроб.
Ковылявшая мимо, согнутая крючком старушка
в больших чёрных валенках с калошами, грязном ватнике и обтрёпанном пуховом платке, по-видимому больничная нянечка, спросила у кого-то в толпе: «Кавой-то
хоронють?»
— Отставного генерала Мурасова, бабушка, — был
ответ.
— Не знаю такого генерала, нетуси такого генерала, — недовольно проворчала старушка и, с трудом передвигая древние ноги, отяжелённые увесистой обувкой,
продолжила свой путь.
На кладбище — бескрайнем снежном поле, испещрённом могильными крестами и плитами в оградках,
с редкими, одинокими, чёрными силуэтами оголённых
деревьев, — стоя у края выдолбленной заранее в мёрзлой земле могильной ямы, доцент Прореховский, пуская пар изо рта, произнёс короткую, но крепко берущую за душу своей проникновенностью речь. Все мы,
переминаясь на окоченевших ногах и шевеля озябшими пальцами, слушали его, тесно сгрудившись у открытого гроба, в котором лежал безучастный Сева с трупным пятном, казалось, ещё более расплывшимся
по его лбу.
Севина мать была вся в чёрном, только её седые волосы отсвечивали белёсым бликом. Она рвалась к гробу,
но её крепко удерживали за руки с обеих сторон два увесистых, сизо-харих мужика-родственника в потёртых,
дублёных «дворничьих» тулупах.
«Может быть, один из них и есть Севин отец?» —
мелькнуло в моей полупустой, замёрзшей голове.
Когда гроб опускали в могилу, расположившийся
немножко в отдалении духовой оркестр, состоявший
66из пятерых красноносых пенсионеров-алкашей, немного
фальшивя, но очень бодро заиграл Интернационал.
А потом яму с Севиным гробом засыпали бурой землёй, перемешанной с кусочками льда и смёрзшегося снега, и завалили венками и цветами.
Я заметил, что (как бы по странному совпадению) рядом с Севиной оказалась могила уже довольно давно
умершего и тоже очень мало жившего юноши. На его обледеневшем, гранитном надгробии с трудом читалась полустёртая надпись: «Пусть жаворонок, пролетая над тобой, споёт свою самую нежную песнь»…
Но, какой, к чёрту, жаворонок в этой снежной пустыне — одно вороньё!
После похорон все были приглашены к Севе домой —
на поминки. Несмотря на то, что Питончик активно агитировал меня пойти «отогреться», я решил возвращаться
домой — не мог больше слушать причитаний Севиной
мамы и смотреть на её горе… На душе и так уже было
невыносимо грустно.
На следующий день в институте побывавший на поминках Паша-Питончик сообщил, что у Севы был рак
лёгких и что он почти два года жил с одним лёгким, пока — как раз накануне планируемого отъезда к бабушке
в Ленинскую поляну — на втором не началась пневмония. Так что поездка не состоялась и Севу забрали
в больницу. Питончик вручил мне «Новеллы» Вашингтона Ирвинга: книгу передала Севина мама, попросив сказать, что сын читал её в последние дни в больнице.
Придя домой, я засунул Ирвинга на его прежнее место на книжной полке и решил больше никогда не прикасаться к этому объёмистому томику. Пусть себе стоит…
Я чувствовал, что между его страниц бродит Севина душа — зачем её тревожить?
67Вечером того же дня, когда я был уже дома, зазвонил
телефон, стоящий в прихожей, на тумбочке Я обрадовался, услышав в трубке нежно-бархатный Сарочкин голосок, и улыбнулся… и прекрасная жизнь снова быстро понесла меня — уже без Севы Лапкина…
Париж, 1997 г.
68Двойное пари
Дело было летом 1985 года. В Москве в то время проходил Всемирный фестиваль молодёжи и студентов. Я
с другими комсомольцами — сотрудниками нашего научно-исследовательского института — работал на обслуживании этого мероприятия. Наша деятельность, как тогда
говорили, была важным общественным поручением,
и нас даже освободили от основных обязанностей в институте. Главной поставленной перед нами задачей было
дневное дежурство в залах Третьяковской галереи и помощь служителям музея и милиции в охране порядка.
Нам бесплатно выдали специальную униформу:
хлопчатобумажные бежевую куртку, голубенькие штаны
и белую футболку, всё это — с эмблемами фестиваля.
Одежду изготовили где-то в Прибалтике, так как в России подобную «роскошь» в то время пошить было практически невозможно.
Перед заступлением на первое дежурство нас проинструктировал заместитель директора института по режиму — отставной кэгэбэшный полковник Гвозденко. Нас
всей гурьбой запустили в его бездонный, отделанный рыжей фанерой кабинет. Бульдожье, цвета красного кирпича лицо полковника покачивалось над массивным письменным столом под огромным портретом Ильича.
Гвозденко рассказал о сложной международной обстановке и о враждебном окружении Советского Союза
и просил нас не вступать в какие-либо политические
дискуссии с иностранцами, которые будут посещать Третьяковку. В заключении нам было поручено останавливаться невдалеке от групп интуристов, сопровождаемых
экскурсоводами, и прислушиваться к разговорам иностранцев. В случае, если до нас дойдут какие-нибудь
69критические замечания в адрес Советского Союза или
организации фестиваля — доносить об этом служителям
музея или милиционерам. А те уже, как выразился товарищ Гвозденко, «сообщат куда надо». Кстати, для дежурств в Третьяковке среди наших комсомольцев отобрали только тех, кто мало-мальски владел английским
языком!
Я люблю искусство, и торчать целыми днями среди
картин было для меня одним удовольствием. Этого я
не могу сказать о своём друге Лёшке Лошакове (с ним мы
часто дежурили в паре), который заметно скучал.
Но не только в музее проводили мы всё наше время
в те дни. Часто вечерами, по окончании дежурства, мы
все собирались большой мужской компанией (не знаю
почему, но в Третьяковке отобрали дежурить одних только мужиков) и шли пешком к Парку культуры. Именно
там проходили главные фестивальные мероприятия: театральные представления, концерты известных рокгрупп, дискотеки и многое-многое другое.
Попасть в Парк культуры во время фестиваля было
непросто — пускали по билетам, которые, конечно же,
все уже были распроданы. Мне и моим товарищам, однако, повезло — за работу в Третьяковке нам всем выдали
пропуска, по которым можно было пройти в Парк культуры в любое время, когда он был открыт, и провести
с собой ещё одного человека (например, девушку).
Однажды, в пятницу вечером, мы возвращались с работы вдвоём с Лёшкой Лошаковым. Время было ещё совсем непозднее — часов шесть, и вечер — уж больно хорош! Город выглядел солнечно, празднично и беззаботно.
Короче, домой идти не хотелось, и мы зашли в пивную
на Пятницкой улице. Посидели там немного и дерябнули
по две больших кружки пива, вследствие чего мироощущение наше ещё более улучшилось. Разговор постепенно
оживился и перешёл с отвлечённых тем к вечному во-
70просу — о женщинах. Я сказал, что, имея сейчас в кармане пропуск в Парк культуры, смогу познакомиться
на улице с какой угодно тёлкой и пригласить её на фестиваль. Тем более что сегодня вечером, согласно выданной
нам программе фестивальных мероприятий, в Парке
культуры впервые показывали «новый, американский,
цветной, широкоформатный, стереофонический, высокохудожественный боевик „Схватка на рельсах, или
Месть блатного“».
Лёшка, однако, подверг сомнению мои способности
знакомиться с дамами, и мы заключили пари на десять
рублей, решив немедленно всё проверить на практике.
С этой целью мы отправились к Парку культуры.
Напротив входа в парк, на другой стороне улицы, находится здание новой Третьяковской галереи, а около
него — симпатичный скверик (сейчас там музей скульптуры под открытым небом). Здесь я и решил попытать
своё счастье.
Всё казалось очень простым: как раз недалеко от меня на лавочке сидела молоденькая, худенькая и весьма
миловидная блондинка в модном бежевом плаще и читала книгу. Я оставил Лёху на почтительном расстоянии,
а сам, набравшись смелости, решительно подошёл к ней.
Познакомиться мне удалось на удивление легко,
и блондинка охотно согласилась пойти со мной в Парк
культуры смотреть «Месть блатного». Мы мило беседовали, и девушка была весьма доброжелательно настроена
по отношению ко мне — даже немножко подозрительно!
Я уже предвкушал чудесный вечер, который проведу вместе с ней… и выигрыш пари. Последнее, впрочем, теперь
казалось мне не так уж и важным.
Но вдруг произошло нечто совершенно непредвиденное. Из-за кустов, растущих позади скамейки, выпрыгнул здоровенный амбал в потёртой кожаной куртке
и нахально уселся рядом с блондинкой по другую сторо-
71ну от меня. Тут же оба — он и девушка — начали хохотать.
Оказалось, что амбал — блондинкин ухажёр и что они
тоже заключили пари. Блондинка поспорила с ним (также на десять рублей) о том, что, если она будет сидеть одна на скамейке возле Парка культуры, то в течение часа
какой-нибудь мужик непременно попытается с ней познакомиться. И так оно и вышло, этим «мужиком» оказался я, причём ждать блондинке пришлось всего десять
минут.
Вот так мы с амбалом проиграли каждый по десять
рублей.
Париж, 1996 г.
72Румынка
Майским вечером в конце 1970-х в институтском кафе «Овальный жёлудь» на юго-западной окраине Москвы сокурсники отмечали окончание первого учебного
года. Задушевно играл студенческий оркестрик, стоял
дымный полумрак, и на столиках имелась закуска в виде пирожков и салатов, а также выпивка — коктейли
«Шампань».
Он пришёл один, а его приятель, пухлый, низкорослый очкарик, привёл с собой старую школьную подругу.
Она была стройна, зеленоглаза и белокура.
Они втроём сидели за одним столиком, потягивали
разноцветными соломинками коктейли и курили редкие
в то время сигареты «Мальборо», оказавшиеся у неё. Она
много болтала обо всём и ни о чём, а потом захотела танцевать.
Сначала с ней танцевал его толстый друг, но быстро
устал и упарился. Он пришёл на замену.
Его ладони, немного влажные от волнения, лежали
на её тонкой талии. Партнёры плавно двигались в полумраке в медленном танце, и он вдыхал лёгкий аромат
французских духов, смешанный с почти неуловимым запахом её пота — приятным для него.
Ему, немного робкому с девушками, к счастью,
не пришлось сразу развлекать её беседами. Она опять,
как только что за столом, говорила легко и много, как бы
оплетая слушателя сладкой ватой.
Она рассказывала о своей прошлой жизни. Как
школьницей жила со своими родителями в Бухаресте, где
её папа — генерал-лейтенант — несколько лет работал
советским военным атташе. Как последние два года перед поступлением в университет проучилась уже
73в Москве, где получила от своих подруг прозвище Румынка. А потом она похвасталась, что неплохо говорит
по-румынски, по-английски и сейчас изучает в универе
испанский язык, который и будет её специализацией одновременно с английским.
Он набрался смелости и тоже заговорил — на удивление легко и непринуждённо, — она оказалась хорошей
слушательницей. Он рассказывал о своих увлечениях китайской философской и боевыми практиками, историей
искусства и опытах в акварельной живописи… и тоже
хвастал, что знает английский и французский языки.
Они расстались уже поздно вечером в метро. Его толстый друг поехал с Румынкой в сторону Серебряного Бора, где они обитали по соседству, а он — в центр города,
в знаменитый Дом на набережной, в котором жил со своими родителями.
Грустно было продолжать остаток пути одному. Он
хотел бы сейчас оказаться на месте своего товарища.
В первое время он часто вспоминал о красивой Румынке. Она оставила ему свой телефон, изящным почерком выведенный карандашиком на пустой коробке изпод «Мальборо». Но он почему-то не решался позвонить
ей — считал неудобным.
Один за другим бежали дни, и тонкие черты её лица
стали постепенно размываться, стираясь из его памяти,
и через месяц он совсем о ней забыл. Однако вскоре
судьба снова захотела свести его с Румынкой.
Погожим солнечным и уже жарким июльским утром
он прогуливался по умытой ночными ливнями Москве.
Он любил так ходить в одиночестве по городу, погружаясь в пёструю и хаотичную толпу, которая то несла его, то
отпускала, наполняя своей могучей энергией…
На Площади Революции он увидел её, плывущую
в толпе к нему навстречу. Они столкнулись почти нос
74к носу, но она сначала не узнала его… а узнав, ничуть
не удивилась.
Они перебросились парой малозначащих фраз. Она
сказала, что идёт в свой универ, где у них проходит летняя практика по библиотечному делу. А он сообщил, что
просто гуляет.
— Как, ты вот так, без всякой цели ходишь по городу
один? — удивилась она.
— Да, я люблю так бродить и думать.
— Философ! А ты любишь пить шампанское? — с легкой ироничной ноткой в голосе задала она несколько
неожиданный вопрос.
Он не знал, что ответить, потому что в то время был
равнодушен к шампанскому и вообще ко всему спиртному. Но сказал «да».
— Тогда приезжай как-нибудь ко мне. Мои родители
сейчас отдыхают на юге, в санатории. Только позвони
предварительно. Будем пить шампанское вместе! — пригласила она.
Через пару дней, вечером, он ехал к ней в уже почти
пустом вагоне метро, держа на коленях букет из пяти
длинных алых роз и бутылку шампанского, завёрнутую
в газетную бумагу. Полусладкое «Советское шампанское» было не простым, а с чёрной этикеткой, усыпанной медалями. Пришлось отстоять за ним очередь в винном отделе гастронома.
От метро «Полежаевская» до Серебряного Бора нужно было ещё добираться на троллейбусе, но тот, как назло, не приходил. Чтобы сильно не опоздать, он решил
раскошелиться и взял такси.
Таксист — пожилой мужик с квадратной физиономией — был в благодушном настроении и, видя цветы
и торчащую из газеты золотую фольгу бутылочного горлышка, пошловато острил: «Завидую я тебе, парень. Она
75уже наверняка подмылась и тебя дожидается. Эх, молодые годы!»
Она встретила его на пороге квартиры в красивом
платье из голубого шёлка, оттеняющем полумрак просторного коридора за её спиной. Через лёгкую, полупрозрачную ткань платья таинственно просвечивало её
изысканное, кружевное бельё.
Они пили шампанское, художественно отливающее
светлым золотом в изящных бокалах тонкого стекла,
и слушали музыку сверхмодной в то время группы «Би
Джиз» в высококачественном воспроизведении имевшейся у неё аудиосистемы «Грундиг». А на улице тем временем
напарило, засверкали зарницы… и пошёл дождь, забарабанив тонкими водяными пальцами по оконным стёклам.
А потом, держа в руках бокалы, наполненные шампанским, они долго переминались с ноги на ногу в медленном-медленном танце под аккомпанемент какой-то
незнакомой ему романтической англоязычной группы.
Она говорила, что любит эту музыку, что в ней столько
трогательной грусти и что, когда она будет старой, напишет в своём завещании, чтобы её похоронили под неё.
И губы их как-то незаметно слились в сладком поцелуе,
он пил шампанское из её рта.
Любовь их была волнующе нова и свежа, как бывает
только в первый раз. А потом они вместе мылись под душем, и Румынка сказала, дотронувшись нежной ручкой
до его устало обмякшего члена: «То, что у тебя между
ног, — это спелеолог».
— Ты знаешь, что такое «спелеолог»? — продолжила она.
— Да, конечно, — ответил он, — это человек, который исследует пещеры.
— Верно. А я думала, ты не знаешь. Так вот, в следующий раз задача спелеолога — проникнуть в пещеру как
можно глубже.
76Когда они одевались после душа, она обратила внимание, что он носит майку под рубашкой и сказала ему:
«Никогда больше не надевай маек. Носи рубашки на голое тело и стирай их почаще. Это — шведский стиль…»
С тех пор всю жизнь он не носит маек.
Одним уже зимним днём, они договорились встретиться у метро «Арбатская». Оттуда пошли пешком в популярную московскую дискотеку «Метелица» (или просто «Метлу», как её называла тогда молодёжь). Стоял
сильный мороз, и по дороге наша пара заскочила в кафе
с соответствующим сезону названием «Льдинка». Там
они приняли для согрева по коктейлю «Шампань», закусив арахисовыми орешками, так что в «Метлу» прибыли
уже слегка захмелевшими.
Там, в огромном танцевальном зале, собралась, как
всегда в субботу вечером, куча народу, в основном молодёжь, студенты. Кто сидел за столиками, кто танцевал,
а кто просто подпирал стены или переминался с ноги
на ногу. Мощные колонки разносили по помещению хиты «Бони Эм», «Би Джиза» и других модных в то время
групп, а в спёртом воздушном полумраке плыл разноцветный табачный дым.
Усевшись за один из немногих свободных столиков,
они заказали у официанта с блудливой физиономией
и в розовом пиджаке две бутылки шампанского. Они пили и болтали, а потом танцевали. А после их пригласили
к себе за столик двое отплясывавших рядом студентов
из братской Нигерии. У этих молодых людей имелась бутылка «Столичной», и они наперебой хвалили жизнь
в Советском Союзе. Румынка вежливо отказалась пить,
сославшись на головную боль, а он по-быстрому сообразил на троих с весёлыми неграми.
После выпитой водки перед глазами у него всё поплыло, лица людей смешались и завертелись вокруг тягу-
77чей, пёстрой лентой. Он почувствовал, как от этой ленты
отделился её силуэт и стал удаляться. Он бросился
за ним, слетел по ступенькам широкой лестницы вниз,
в гардероб. А её дублёнка уже маячила у настежь распахнутых в снежную ночь стеклянных входных дверей.
Он бежал за ней по обледеневшему асфальту, натыкаясь на редких прохожих, и кричал: «Я люблю тебя!», глотая холодный воздух вперемежку со снежинками.
У Арбатской площади он окончательно потерял её
из виду. А потом, дойдя до метро «Библиотека имени Ленина», на несколько мгновений отключился и сел в сугроб у гранитной стены вестибюля станции… Но быстро
пришёл в себя, почувствовав опасность замёрзнуть,
энергично поднялся на ноги и поспешил дальше. Какаято мощная сила перенесла его через Большой Каменный
мост к Дому на набережной, а затем поставила у дверей
квартиры, в которой он тогда жил с родителями. Открыла его тётя, жившая в соседнем подъезде и бывшая в то
время у родителей.
Он вплыл в тёплый, светлый коридор квартиры
и окончательно отключился.
Утром он проснулся в своей кровати весь облёванный. То, что произошло накануне, стало медленным
туманом всплывать в его тяжёлой голове. Нервные родители — особенно мама — были, конечно, в шоке. Их
поразило то, что вчера, сразу с порога он повалился
без чувств на пол. Пришлось тащить его на кровать
и снимать с него одежду… Однако его тётя — полная
женщина в очках — отнеслась ко всему спокойно, сказав, что такое в молодом возрасте случается, и она надеется, что для племянника это будет наукой на будущее.
Приняв душ, пощипав немного без аппетита ароматные гренки, приготовленные на завтрак тётей, и похле-
78бав крепкого чаю, он вышел на улицу — немного прогуляться, проветрить мозги.
Не очень твёрдой походкой шёл он по залитому солнцем, заснеженному Гоголевскому бульвару. В ушах у него
шумело, и перед глазами порхали стаи сереньких мушек.
Но постепенно, по мере того, как он вбирал в себя бодряще-свежий зимний воздух, эти неприятные ощущения
стали отступать.
Он втиснулся в холодную телефонную кабину, опустил в автомат двухкопеечную монету и набрал её номер.
Голос Румынки на другом конце провода был какой-то
неласково-недовольный. Оказалось, что вчера поздно
вечером его тётя позвонила ей и наговорила таких грубых вещей, что она даже не может повторить их вслух.
Он удивился только тому, что у тёти оказался номер
её телефона.
Но потом всё выяснилось. Телефон Румынки был
в записной книжке, выпавшей у него в тот вечер из кармана на пол коридора. А тётя, по её же собственному выражению, никаких грубых вещей Румынке не говорила,
а только вежливо попросила её не заниматься больше
с племянником ****ством.
Обида Румынки довольно быстро прошла, и они продолжали время от времени встречаться. Каждый раз, когда он приходил от неё немного подшофе, беспокойнонервная мама встречала его у двери со словами: «От тебя
опять пахнет выпивкой и женщинами».
Он хотел даже жениться на Румынке, но она отказывала ему и говорила, что ещё молода и хочет погулять.
А потом она внезапно вышла замуж за ударника из довольно популярной московской рок-группы. А он женился на студентке экономического факультета МГУ.
Ударника вскоре забрали офицером в армию. Её папа-генерал посодействовал устройству зятя на непыль-
79ную службу недалеко от Москвы, так что тот мог на выходные приезжать домой.
В будние же дни теперь, вечерами, Румынка и он попрежнему изредка встречались. Но не было уже у него
к неизменно прекрасной Румынке тех волнующе-юношеских чувств. Как-то выдохлись они…
Шли годы. Он остепенился, работал в солидном научно-исследовательском институте, завёл ребёнка и стал
хорошим семьянином. Она тоже остепенилась — устроилась на ответственную службу в министерство.
Они уже больше не встречалась. Но он никогда не забывал набрать номер телефона Румынки в день её рождения и иногда (чрезвычайно редко) звонил ей без какого-либо специального повода. Трубку обычно брала её
мама — добрая, тихая женщина — и всегда узнавала его
по голосу. Когда подходила Румынка, разговор всегда получался довольно формальным — он справлялся о её делах и рассказывал о том, как живёт сам.
Однажды она сама позвонила ему на работу. Этого
никогда не бывало, и он очень удивился. Её голос звучал
расстроено и подавлено. Муж её, отправляясь утром
на своих «Жигулях» на работу (после армии он забросил
музыку и стал, подобно своей супруге, служить клерком
в министерстве), заехал в залитую дождевой водой глубокую яму на асфальте. Машину перевернуло и выбросило
на тротуар, прямо на проходившую мимо женщину — сорокалетнюю домохозяйку. Женщина ударилась головой
об асфальт и умерла на месте, а мужа её теперь будут судить. Что делать?!
Ему было жалко и домохозяйку, и мужа Румынки,
но он только мог ей посоветовать найти с помощью папы
хорошего адвоката.
Адвоката нашли, и он спас её непутёвого мужа.
Бывшему ударнику дали два года условно, так как со-
80вершил он наезд на женщину из-за плохого состояния
дороги.
Время шло. Она развелась с мужем. Ушла из надоевшего ей министерства и работала теперь переводчицей
на какой-то русско-американской фирме. Он же собирался поехать на год, а может быть, и больше в Париж —
стажироваться по науке.
Перед отъездом — это было зимой — он пригласил
Румынку в памятное им по беззаботным студенческим
годам кафе «Льдинка». Они не встречались уже несколько лет. Румынка была всё такая же худенькая и стройная,
но его поразило множество мелких морщинок, появившихся на её лице. Морщинки расходились от лукаво-щурившихся, зелёных глаз, от белёсых бровей и от тонких,
слегка припомаженных губ. Наверное, и он в её глазах
изменился, постарел.
В кафе всё осталось по-прежнему: тот же декор
и тот же набор десертов и напитков. Они пили из изящных, высоких бокалов своё любимое полусладкое «Советское шампанское», налитое из бутылки с чёрной этикеткой и медалями, и ели из металлических вазочек
нежное сливочное мороженное с изюмом и орешками.
Разговор клеился с трудом — они стали друг для друга
чужими. Он расспрашивал о её жизни, о родителях, а она
отвечала немногословно и уклончиво и почти не задавала ему вопросов — только удивилась, что он всё ещё живёт со своей женой.
Он спросил у неё тогда: «Как ты считаешь, смогу ли я
когда-нибудь уйти от своей жены и начать другую
жизнь?» Она помолчала несколько мгновений и сказала:
«Думаю, что нет».
За большими окнами кафе тем временем начало темнеть, и густо повалил мохнатый снег.
81В Париже он не ушёл от жены, но, напротив — жена
ушла от него. И тогда, тоскуя в одиночестве, он вспомнил о Румынке. Он подождал до её дня рождения и позвонил ей в Москву — как бы поздравить. Она не удивилась его звонку. Он расспросил свою старую знакомую
о жизни. У неё всё было по-прежнему — она продолжала
работать в своей русско-американской фирме.
Он рассказал о том, как живёт в Париже и что от него
ушла жена. Она и этому не удивилась… Он предложил
прислать ей приглашение, чтобы она провела с ним отпуск в Париже. Идея ей понравилась, и она пообещала
приехать.
Приглашение было послано и вскоре дошло до Румынки. Они несколько раз обсуждали по телефону детали её поездки, и всё было, казалось, уже на мази,
но она всё тянула и откладывала свой приезд. В результате срок приглашения истёк, и она не приехала
вовсе. Наверное, у неё в Москве имелся какой-то мужик.
Он продолжал жить в Париже, и у него со временем
появилось немало женщин, а Румынка как-то совсем
стёрлась из памяти. Он долго-долго — несколько лет —
не звонил ей, но однажды, опять в её день рождения,
решил набрать её московский номер — из любопытства. Трубку взяла мама Румынки и тотчас же, несмотря на то, что прошло столько времени, узнала его
по голосу.
Расспросив о его делах, она сообщила, что дочь больше не живёт в Москве — вышла замуж за американца
и уехала в США. Он хотел узнать её координаты в Америке, но мама сказала, что не может их дать без разрешения
дочери. Тогда он попросил поздравить её от него с днём
рождения и продиктовал для Румынки свой новый номер телефона.
82Она не позвонила. И уж теперь навсегда выпала
из его жизни.
Париж, 1998 г.
83Багор
Летом 1994 года я со своим десятилетним сыном Проном провёл две недели на берегу широкой реки Линяйки
в небольшом городке Сычёвске. Погода стояла чудесная.
Лесистые холмы по берегам были все усыпаны маленькими белыми домиками. То здесь, то там выглядывали
из-за макушек елей и берёзок блестящие луковки церквей. А у каждого храма — по заброшенному ещё в годы
после Октябрьской революции, заросшему бурьяном
старинному кладбищу, где можно было найти могилы даже восемнадцатого века.
Вся эта природная красота и историческая экзотика
привлекали в Сычёвск немало любопытных из других городов России, из стран ближнего зарубежья и даже валютных туристов.
Спокойствие и простор… Окунувшись в неспешную
и застоявшуюся местную жизнь, мы отдыхали от раскалённой сутолоки безумной Москвы.
Проживали мы с Проном в доме творчества актёров
«Ядрёное раздолье», принадлежащем Министерству
культуры. Сюда иногда приезжали отдохнуть очень даже
знаменитые артисты. Вот и в этот раз здесь гостил маститый киноактёр Хамс, недавно с блеском сыгравший роль
Гамлета в одноименном фильме режиссёра Хумули. Это
был худой седой красавец-старик, одетый во всё чёрное.
Хамса сопровождала супруга — сентиментального вида,
увядающей красоты дамочка, — лет, однако, на двадцать
пять моложе его, — актриса столичных театров, как она
сама себя называла.
Жизнь наша текла по расписанию: завтрак, обед,
ужин, кино, экскурсии. Однако и свободного времени
для прогулок по окрестным лесам, или на лодке по Ли-
84няйке, или пешком вдоль её мощёной набережной хватало.
Гуляя по набережной и впитывая провинциальный,
замшелый дух Сычёвска, мы чувствовали, что переместились в другую эпоху — в старые славные времена, лет
этак на сто назад, в один из тихих уездных городков, описанных классиками русской литературы.
Иногда, впрочем, некоторые мелкие нюансы напоминали о том, что мы всё же находимся в обновляющейся
России конца двадцатого века, снова после длительного
перерыва вступившей на извилистый путь построения
развит;го капиталистического общества.
Вот, например, у самой пристани, на месте прежней
ленинской доски почёта, куда раньше вывешивали портреты ударников коммунистического труда, установили
огромный рекламный стенд с берущим за душу изображением пышногрудой блондинки, вылезающей из машины фирмы «Фольцваген». Надпись на рекламе гласила:
«Фольцваген — автомобиль для народа, машина-зверь —
прямо из Германии, по ценам ниже рыночных! Хотите
купить — звоните!.. И номер телефона».
Под стендом — большая деревянная изба — бывшее
сельпо. Теперь над его входом красуется вывеска: «Продовольственные товары. Товарищество „Гвоздиков и сыновья“».
Заходишь вовнутрь и сразу видишь возвышающуюся
над прилавком шарообразную громаду, одетую в красную русскую рубаху-косоворотку и приказчичью жилетку с прикреплёнными к ней на цепочке золотыми часами. Это — сам господин Гвоздиков (по слухам — самый
богатый человек в Сычёвске), приветливо встречающий
покупателей разбойничьей улыбкой и словами «Чего изволят-с господа хорошие?»
А взглянешь на прилавок, — и глаза разбегаются —
чего там только нет! Не то что раньше, в советское время!
85Тут тебе и жвачки с вкладышами, и яйца-сюрпризы,
и тающее во рту мороженное «Баунти», и сладкие парочки «Твикс», а сколько бутылок и банок с газировкой и соками… Ну прямо — коммунистический рай! Мы с Проном окрестили этот магазинчик «гипер-точкой».
Здесь же, в магазинчике, можно приобрести любую
валюту, о чём нам сообщает висящий на стене красочный рекламный плакат с репродукцией известной средневековой фламандской картины «Менялы» и надписью
«Купля и продажа крутой валюты всех мастей и калибров!»
Алкогольные напитки продавались по соседству,
во второй избе — баре, с соблазнительным названием
«Чинарик». Это питейное заведение так же принадлежит
семейству Гвоздиковых, но здесь хозяйничают исключительно его сыновья — два проворных розовых качка. Бар
полюбился местным алкашам своими доступными ценами и богатым выбором спиртного. Ещё бы — пятьдесят
сортов водки и столько же разновидностей пива (включая знаменитые водку «Распутин» и сшибающее с ног баночное пиво «Белый медведь») предлагают своим клиентам господа Гвоздиковы, и я уже не говорю о несчётном
количестве коктейлей!
В баре можно также вкусно подкрепиться закусками,
приготовляемыми самой мадам Гвоздиковой. И закусь
эта, как вы можете догадаться, состоит не только из традиционных воблы и солёных огурцов…
Имеется и культурно-развлекательная программа.
Каждый посетитель может полистать (не бесплатно) или
купить разные крутые журналы. Вот, например, над
стойкой бара, на стене, сияет рекламное объявление,
призывающее нас посмотреть и приобрести свежий номер первого отечественного порнографического журнала
«Российский ёбарь», содержащий интереснейшие, прекрасно иллюстрированные рассказы о похождениях лю-
86бимого в народе поручика Ржевского при дворе Екатерины Второй.
А в огромном плоском телевизоре «Сони», прикреплённом к барной стенке среди батарей бутылок, российский негр, Ваня Русев, на чисто русском языке денно
и нощно рассказывает о новых направлениях западной
рок-музыки.
К вечеру набережная Линяйки заполняется разудалыми пьяненькими мужичками, успевшими уже культурно
посидеть в «Чинарике» или — по-простому — распить
на троих…
Вот как раз навстречу нам движется фигура, не то
чтобы по прямой, а очень даже по дугообразной траектории. Тротуар широкий: слева крутой откос над рекой,
а справа проезжая часть. И алкаш балансирует между
двумя этими границами, как физический маятник, однако неминуемо продвигаясь вперёд.
— Эй, Прон, посторонись, пожалуйста. Дай господину навеселе пройти! — остерегаю я сына.
А вот и другой алкаш — пытается перелезть через высокий деревянный забор, отделяющий набережную
от песчаного пляжа. Вот он уже наверху, — но как трудно
удержать равновесие! Пьяного мужика качает, как будто
он сидит не на заборе, а в седле арабского скакуна. Наконец его резко наклоняет в сторону пляжа, и он с треском
срывается с забора и падает головой в песок, оставив наверху зацепившиеся за гвоздь брюки.
Однако всё в порядке, алкаши — народ живучий!
Подвыпивший субъект резво встаёт с головы на ноги,
произносит магическое заклинание: «И-ть твою мать» —
и довольно бодро, не обратив, правда, внимания на то,
что остался в одних трусах, направляется в сторону игрушечного домика, стоящего неподалёку на детской площадке. Затем пьяный, кряхтя, залезает в него отсыпаться, на ночь.
87Но это всё мелочи: так сказать, работа подмастерьев.
Один случай с пьяными, о котором я вам сейчас расскажу, ну просто запал нам с Проном в душу.
Однажды вечером, после ужина, вместо традиционной прогулки вдоль набережной мы решили отправиться
на корабельную экскурсию по Линяйке. Желающих прокатиться на кораблике собралось довольно много — человек двадцать пять — тридцать.
Вся эта толпа направилась к пристани, возглавляемая
экскурсоводом — местным пенсионером. Он был одет,
как заправский дембель: в выцветшую гимнастёрку, подпоясанную ремнём с огромной звездатой пряжкой,
и широченные шаровары с голенищами, заправленными
в ослепляюще-надраенные яловые сапоги. Его багровое
в сизую крапинку лицо украшали два рыбьих глаза-буравчика и седые усищи — почти такие же, как у товарища
Будённого.
Шедший рядом с нами тучный мужчина в панаме —
уже не в первый раз отдыхавший в Сычёвске, — зловещим шёпотом объяснил: «Это — отставной полковник
Хренкин Василий Иваныч… Крутой мужик».
На пристани нас уже ждал комфортабельный белый
пароходик «Мичман Пенский», с гордо стоящим на корме рыжебородым капитаном в полосатой матроске
и с увесистой трубкой в зубах. С его и полковника
Хренкина помощью наша группа, состоящая преимущественно из пожилых инвалидов умственного, а точнее
говоря актёрского труда, и малосознательных детей, взошла по скрипучему, раскачивающемуся трапу на корабль.
Очутившись на палубе, наш гид поздоровался за руку
с капитаном: «Здор;во, Абрамыч, как живёшь?» А затем
сказал, обращаясь к экскурсантам: «Рекомендую, наш
капитан — товарищ Икаев. Он же — единственный член
экипажа».
88Удобно расположившись на металлических сиденьях,
закрепленных на палубе, и оглядевшись по сторонам, мы
поняли, что удостоились большой чести — провожать
нашу экскурсию вышел сам господин Гвоздиков. Скатившись по ступенькам своего магазина, он замахал нам
рукой, в которой сжимал пёстрый ситцевый платок,
и громовым голосом прокричал: «Чтоб попутный ветер
дул вам в паруса, дамы и господа! Всеприятнейшего вам
плавания-с!»
Севшая рядом с нами жена Хамса вынула из сумочки
белый кружевной платочек, утёрла скатившуюся по щеке
слезу и прошептала: «Ах, как это трогательно! Какой
мужчина!»
В ответ на реплику своей супруги великий актёр
толкнул её локтем в бок и тихо, но довольно отчётливо
заметил: «Хоть на курорте отдохни от ****ства!»
Пароходик отчалил. Берег всё более и более удалялся.
А округлая фигурка господина Гвоздикова на пристани
становилась всё меньше и меньше. Сначала она была
с футбольный мяч, потом — с теннисный, затем — с пингпонгный, и, наконец, превратилась в крохотную икринку.
«Мичман Пенский» плавно скользил по спокойной
глади воды, и лёгкий ветерок обдувал нас, заставляя забыть о царящей на берегу дневной жаре. Красное солнце
медленно опускалось за горизонт, прочерчивая на воде
зыбкую дорожку света.
Наш гид начал своё неспешное повествование о достопримечательностях, встречающихся по обоим берегам Линяйки: набережная, церкви, кладбище, кедровая
роща… Особенно подробно полковник Хренкин остановился в своём рассказе на доме-музее знаменитого художника-пейзажиста Нудс;на — белой двухэтажной избе, примостившейся у самой набережной.
Этот живописец конца девятнадцатого века почти
каждое лето проводил в Сычёвске: писал этюды, охотил-
89ся. Дом он снимал у вдовы генерала Юбса — весьма аппетитной особы. Говорят, что Нудсон даже был её любовником.
Наша соседка — госпожа Хамс — весьма заинтересовалась историей Нудсона и Юбсовской вдовы и засып;ла
полковника градом вопросов, пытаясь выяснить некоторые пикантные подробности этой истории.
На все вопросы назойливой дамочки наш гид отвечал
немногословно и однозначно: «Не могу знать, гражданочка, я их за ноги не держал».
Актёр Хамс, чувствуя себя, по-видимому, неловко изза нахального поведения своей любопытной супруги, постоянно толкал её локтем в бок и зловеще шипел: «Заткнись, дура!»
Мы прошли почти половину нашего маршрута и начали уже было разворачиваться, чтобы плыть назад вдоль
другого берега… как вдруг услышали нарастающий рёв.
Сверкающая в лучах заходящего солнца моторная лодка
быстро двигалась в нашем направлении, разбрасывая тучи пенистых брызг. Казалось, что она летит прямо
на нас… и вот-вот врежется в «Мичмана Пенского».
Моторка проскочила прямо под нашим носом,
и огромная волна, разбегающаяся от неё, сильно качнула
судно. При этом мадам Хамс истошно завопила: «Караул,
тонем!»
Однако столь ничтожная волна не смогла перевернуть «Мичмана Пенского», и он уверенно продолжал
свой путь, рассекая тёмную воду.
Моторная лодка замедлила свой ход метрах в десяти
от пароходика и теперь плыла за нами, параллельно борту. Испуганные экскурсанты почти все повставали
со своих мест и прильнули к палубным перилам, рассматривая моторку. На её борту красовалось гордое название — «Бухой карасик». В лодке было два индивида.
Один — объёмистый, как холодильник отечественной
90марки «ЗИЛ», в шароварах и солдатских сапогах, в грязной майке — управлял моторкой. Мускулистые, волосатые руки его украшали многочисленные татуировки. Физиономия этого типа была красная, испитая, а голова
лысая. От правого глаза до губы, по щеке, тянулся сизый
шрам. Другой был тонкий, как щепка, с голым торсом,
в семейных трусах в горошек и в огромных рыбацких сапожищах. Он сидел на корме. У него на голове красовалась клетчатая кепка-аэродром с большим козырьком,
какие обычно носят лица кавказкой национальности.
Лица его нам не удалось рассмотреть, так как оно полностью скрывалась под козырьком. У тощего типа в руке
была длинная палка. Он периодически поднимал её
в воздух и потрясал ей, словно был вождём негритянского племени. Присмотревшись лучше, мы поняли, что это
не палка, а багор.
Наш гид прокомментировал зловещим шёпотом: «Я
их знаю. Тощий — это Федька Шмырь — дешёвый фраер… хотя и карманник, а толстый — Ванька Яйцо. Он,
между прочим, только что из мест заключения. Говорят,
мотал срок за мокрое дело. Но я думаю, что ****я;т. Его
выпустили по амнистии. Шрам у него от блатной заточки — получил на зоне».
При этих словах госпожа Хамс тихо, но выразительно
взвизгнула.
Не обратив на взвизг чувствительной дамочки никакого внимания, полковник Хренкин продолжал, потрясая седыми усищами, уже громко, внушительным командным басом так, чтобы было слышно на моторке:
«Ить твою… я погляжу — они опять нажрались. Ну, ничего, они у меня допрыгаются. Я их сдам, куда надо!»
В ответ на реплику бравого отставника с моторки донеслось торжествующее хихиканье Федьки Шмыря,
а Ванька Яйцо рванул, что есть силы шнур мотора, лодка
взревела, встала на дыбы и снова с дикой скоростью про-
91скочила под нашим носом, ещё сильнее, чем в первый
раз, качнув пароходик.
Несколько потерявших хладнокровие экскурсантов
завопили: «Это — безобразие, хулиганство, надо вызвать
милицию!» И, конечно, сильнее всех визжала мадам
Хамс.
Резвая моторка тем временем быстро удалялась
и вскоре совсем скрылась за поворотом реки.
Вдруг заскрипело открывающееся окошко капитанской будки, и оттуда высунулась рыжебородая физиономия товарища Икаева.
— Ты видел, Иваныч? — заревел он слегка осипшим
баритоном, обращаясь к Хренкину. — Эти разъебаи
с****или наш багор. Как я не углядел?
На это наш гид отвечал: «Ах, и-ть твою. Мало того,
что они всё время бухие, так они ж ещё и пи;здят государственное имущество. Ну, нет, — в этот раз им это так
просто с рук не сойдёт. Абрамыч, вызывай по рации ментов!»
— Да брось ты, Иваныч, сами разберёмся. Проспятся
они — отдадут багор. На хрен он им нужен? — пошёл
на попятную капитан, и его голова исчезла в окошке.
В эту минуту мы снова услышали нарастающий рёв.
«Бухой карасик» опять стремительно нёсся в нашу сторону.
Ванька Яйцо, со зверским выражением на своей испитой харе, впился в руль моторки. По оцепенелой позе
толстяка и по туманному отблеску его рыбьих глаз нам
стало ясно, что он до бессознательности пьян и с трудом
понимает, где находится.
Его тощий друг же, напротив, демонстрировал величайшее оживление, подпрыгивая на корме, потрясая
краденым багром — в одной руке и сорванной с головы
кавказкой кепкой — в другой. До нас донеслись обрывки перефразированной известной русской народной
92песни, которую он горланил, стараясь перекричать рёв
мотора:
— Была бы только тачка, да тачка порезвей,
Была бы только тёлка, да тёлка пожирней!
Моторка снова встала на дыбы и вихрем пронеслась
под нашим носом, с неимоверной силой качнув судно.
Рассвирепевший полковник еле удержался на ногах,
крепко вцепившись руками в бортовые перила, и заорал
диким голосом: «Икаев, ить твою так, вызывай ментов!»
«Бухой карасик» кружил вокруг нас, иногда на время
удаляясь, почти всю обратную дорогу. Испуганные пассажиры женского пола и несознательные дети дико верещали, мужики матерились. Полковник Хренкин осыпал
хулиганов в моторке совершенно непечатной бранью
и призывал «****ого» капитана Икаева, отсиживавшегося в своей будке, звонить в милицию.
Ясно, что было уже не до экскурсии. У всех, включая
и нас с Проном, было испорчено настроение и натянуты
нервы.
Наконец, когда мы подходили почти уже к самой
пристани, «Бухой карасик», проскочив последний раз
под нашим носом и обдав почти всех экскурсантов на палубе с ног до головы холодной водой, сделал крутой поворот и стремительно скрылся за излучиной реки.
Вскоре, без дальнейших приключений, мы добрались
до пристани и с огромным облегчением снова ступили
на сушу. По-видимому, наш капитан всё же позвонил
в отделение, так как в нескольких шагах от причала уже
стоял милицейский газик.
Полковник и капитан пошли жаловаться двум ментам, сидящим в кабине газика, а мы, немножко потоптавшись на месте и перекинувшись несколькими репликами по поводу испорченной экскурсии, всей гурьбой направились в сторону корпусов «Ядрёного раздолья».
93— Эй, постойте, — закричал кто-то из нашей группы, — шпана на моторке причаливает к берегу!
Действительно, лодка с двумя нашими мучителями
тихо подошла к пристани. Квадратный Ванька Яйцо сохранял всё тоже безучастно пьяное выражение на своей
физиономии, тогда как Федька Шмырь радостно и глупо
улыбался и протягивал нам багор, как бы говоря: «Вот,
возьмите, мы чуток поиграли, и будет, возвращаем вам
ваше имущество с благодарностью!» Непонятно, они что,
рассчитывали, что заведённые экскурсанты скажут им
спасибо?!
Честно говоря, появления этих двух жлобов, после
всего того, что только что произошло, наша группа никак не ожидала; и поэтому первые несколько секунд народ находился в замешательстве.
Но довольно быстро мы ощутили, что настал, наконец, час расплаты… Несколько крепких мужчин из рядов
экскурсантов неспешной походкой и с деланно-добродушными физиономиями, чтобы не спугнуть хулиганов,
направилось в сторону причалившей моторки. Менты же
вместе с бравым полковником и капитаном, выйдя из газика, согнувшись, стали пробираться к лодке под прикрытием кустов.
Как говорят у нас в народе: «****ец подкрался незаметно…» Не успели два наших хулигана и глазом моргнуть, как множество цепких и мускулистых рук впилось
в них, и два друга вместе с багром были в момент вытащены из лодки на сушу. Разъярённые мужики набросились на распростёртых на земле Федьку и Ваньку, усердно молотя их руками и ногами.
Мы с Проном в избиении не участвовали, а наблюдали расправу, стоя в отдалении. Очутившаяся опять рядом
с нами мадам Хамс регулярно подпрыгивала и азартно
кричала: «Так им… кончай их, чтоб никакой Склифосовский не принял!»
94Менты, с помощью полковника Хренкина и капитана
Икаева, пытались оттащить нападавших. Наконец им это
удалось, и не до конца добитых, к счастью, хулиганов поволокли за руки и за ноги в милицейский газик.
Когда милиция уехала, полковник Хренкин торжественно объявил, что с учётом смягчающего вину обстоятельства — попытки добровольно вернуть багор — срок
Федьке и Ваньке на этот раз пришивать не будут, а дадут
только по пятнадцать суток. Однако моторка «Бухой карасик», принадлежащая Ваньке, конфискуется в пользу
государства. Багор же возвращается капитану Икаеву.
Правосудие восторжествовало.
Монпелье (Франция) — Париж,
1995–1996 гг.
95К вопросу о яйцах
Краткое изложение лекции, прочитанной
профессором Е. Б. Мошонкиным
слушательницам Московских
высших женских курсов
Как вам известно, мадемуазели, в русском языке слово «яйца» имеет два значения. Во-первых, это яйца, которые откладывают различные представители земной
фауны. Например, птицы, змеи, крокодилы, черепахи,
некоторые насекомые и так далее. Во-вторых, это яйца,
являющиеся частью половой системы самцов млекопитающих. Преимущественно в последнем значении слова
я буду иметь в виду человеческие яйца. Замечу, что яйца,
в обоих смыслах этого понятия, относятся к процессу
размножения. Однако не будем отвлекаться, так как тема
нашей лекции не биологическая, а сугубо лингвистическая.
На только что рассмотренной нами игре слов,
а именно — на употреблении понятия «яйца» в двух его
лексических смыслах — построено великое множество
анекдотов. Вот некоторые из них, найденные мной
в сборниках «Анекдоты» (Издательство «Лана», Москва,
1994 г.) и «Ломовые анекдоты» (Издательство «Омега»,
Москва, 1996 г.).
Анекдоты эти, как правило, базируются на различных бытовых ситуациях и обыгрывают разные стороны
нашей жизни. Бывают анекдоты достаточно серьёзные
(политико-экономического, научно-технического и т. п.
содержания), а также откровенно легкомысленные, шутливые.
96Вот несколько примеров:
«Волосатый грузин лежит на диване, рвёт волосы
на груди и складывает в мешок, плачет и смеётся.
— В чём дело? — спрашивает мать.
— Грузия провалила план по шерсти, и нам, коммунистам, сказали собственной шкурой расплачиваться. Вот
и пла;чу. Но как вспомню, что Армения не выполнила план
по яйцам, хохот душит!»
Или:
«Профессор спрашивает у студентов-медиков:
— Чей это скелет?
— Колхозника! — отвечает студент Рабинович.
— Почему?
— Мясо сдал, яйца сдал, шерсть и кожу сдал — одни кости остались!»
Хе-хе — антисоветчинкой отдаёт, не правда ли?
Или вот, из учёных высказываний небезызвестного
«Армянского радио» (АР):
«Вопрос слушателя: «Кто изобрёл яйцо, шестерню
и твист?»
Ответ АР: «Яйцо — курица, шестерню — инженер,
твист — человек, у которого яйцо попало в шестерню»».
Ху-хе… неплохо, а?..
Есть много не слишком солидных, если не сказать
больше — даже малость похабных, но невинных анекдотов на кулинарную тематику, в которых фигурируют яйца. Приведу несколько примеров.
97Вот неплохой кулинарно-сексуальный анекдот:
«Вечером идут два пирожка по улице. Навстречу им две
румяные шанежки.
Один пирожок говорит другому:
— Давай их оформим?
— Тебе хорошо, ты-то с яйцами, а я с капустой».
Вы, конечно, знаете, что на Руси издавна существует
обычай красить на Пасху куриные яйца. Их чаще всего
окрашивают в красно-коричневый цвет отвариванием
в воде, содержащей луковую шелуху. Яйца, покрашенные
таким образом, можно с безопасностью для собственного желудка употреблять в пищу.
Так вот, какие комментарии по этому поводу дало
то же «Армянское радио»:
«Вопрос слушателя: «Обязательно ли красить яйца
на Пасху?»
Ответ АР: «Нет, ибо не человек красит яйца, а яйца
человека»».
Или:
«Вопрос слушателя: «Как правильно красить яйца?»
Ответ АР: «В красный цвет — опустить в кипяток,
в синий — зажать дверью»».
Ху-хе-хе — смешно, не правда ли?
Конечно вам, как будущим домохозяйкам, должно
быть известно, что, купив в магазине птичьи яйца, например, куриные, надо нести их домой с осторожностью,
чтобы не раздавить хрупкую скорлупу. Вот вам два похожих симпатичных анекдота по этому поводу:
98«Мужик в автобусе едет с яйцами. Народу полно.
На него сзади навалился пьяный.
— Мужик, ты что, у меня же яйца!
— А у меня что, персики?»
И:
«Едет полный автобус. К выходу пробивается мужчина:
— Мужики, пропустите, я с яйцами!
— Ну и что? Мы тоже.
— Да не-е, я с куриными.
— Мужики, пропустите этого калеку!»
Встречаются иногда и анекдоты из косметической области. Вы, как представительницы прекрасного пола,
несомненно, знаете, что яичный желток благотворно
влияет на структуру волос, поэтому он употребляется
при изготовлении некоторых шампуней. Вот вам анекдот
из серии «Про Василия Ивановича, Анку и Петьку»,
обыгрывающий эту тему:
«Василий Иванович:
— Анка, ты не знаешь, почему у Петьки волосы на голове такие кудрявые и пышные?
— А он их, Василий Иванович, яйцами натирает.
— Во акробат!»
Вы, мадемуазели, поняли, я надеюсь, тонкий смысл
этого анекдота? Однако, не у всех мошонка столь эластична. Вот вам пример:
«Охотник пошёл на охоту. Из куста выскакивают два
зайца — и в разные стороны. У охотника глаза разошлись.
Вызвали врача, тот посмотрел и сказал:
99— Ничего страшного. На ночь положите ему между
глаз яйцо.
Утром хоронят охотника.
Врач:
— Что случилось? Почему умер?
— Да, — говорят, — пока до пупка дотянули, он уже
и посинел».
Бывают и совсем детские анекдоты-сказки про яйца.
Например, как вот этот — с участием двух хорошо знакомых всем сказочных персонажей: Чебурашки и Кощея
Бессмертного:
«Чебурашка бьётся с Кощеем Бессмертным.
Кощей:
— Ты меня никогда не одолеешь… Вся моя сила в яйце!
Последовал удар.
— Ой, да не в этом!»
Не только народное творчество анекдотов, но и литература затронула тему о яйцах. Давайте вспомним знаменитую повесть Михаила Булгакова «Роковые яйца». Вы
образованные дамочки и знаете, конечно, эту историю.
Вот какой резонанс в обществе вызвала эпидемия куриной чумы, сделавшая непригодными для употребления
в пищу яйца этой домашней птицы.
Цитирую:
«В Эрмитаже, где бусинками жалобно горели китайские
фонарики, в неживой, задушенной зелени, на убивающей глаза своим пронзительным светом эстраде куплетисты
Шрамс и Карманчиков пели куплеты, сочинённые поэтами
Ардо и Аргуевым:
Ах, мама, что я буду делать
Без яиц?? —
100и грохотали ногами в чечётке».
Или:
«В цирке бывшего Никитина, на приятно пахнущей навозом коричневой жирной арене мёртвенно-бледный клоун
Бом говорил распухшему в клетчатой водянке Биму:
— Я знаю, отчего ты такой печальный!
— Отциво? — пискливо спрашивал Бим.
— Ты зарыл яйца в землю, а милиция 15-го участка их
нашла».
Текст объявления, вывешенного в городе:
«Все граждане, владеющие яйцами, должны в срочном
порядке сдать их в районные отделения милиции».
Или:
«Прогремел на всю Москву ядовитый фельетон журналиста Колечкина, заканчивающийся словам: „Не зарьтесь,
господин Юз, на наши яйца, — у вас есть свои!“»
Заголовки в газетах:
«Массовая закупка яиц за границей».
Неплохо, а? Пошаливал классик!
Или вот другой пример из английских фольклора
и литературы. Вам, не сомневаюсь, небезызвестен Шалтай-Болтай. Ну да, тот самый, который «сидел на стене»
и «свалился во сне». Этого персонажа народного эпоса
зд;рово вывел в своей книге «Алиса в стране чудес» Льюис Кэрролл. Вы помните, что Шалтай-Болтай представлял собою не что иное, как говорящее яйцо. Так вот, это
101яйцо сидело себе на стене и побалтывало ножками…
Впрочем, я отвлёкся.
Вы спросите меня, хорошо, Шалтай-Болтай — яйцо,
но причём же здесь лингвистическая игра слов? О, прелестные дамочки, это — очень сложный учёный вопрос,
над которым я в последнее время много думал. И, мне
кажется, нашёл ответ. Смотрите, ведь нигде не поясняется — какое яйцо есть Шалтай-Болтай: птичье или, скажем, человеческое — вот вам и игра слов!
Ну, теперь, пожалуй, и всё. Возникли ли у кого какиенибудь вопросы?
Девица Дуняшкина: «Господин профессор, есть ли
у яйц; Шалтая-Болтая яйца?»
Ху-хе-хе, очень остроумно, поздравляю, вы подали
нам хороший сюжетец для размышления. Надо порыться
в архивах… и вообще, это могло бы быть неплохой темой
для кандидатской диссертации, которую вы, мадемуазель
Дуняшкина, смогли бы оформить под моим чутким научным руководством…
Лекция профессора Мошонкина завершилась под
бурные и продолжительные аплодисменты зала.
Париж, 1996 г.
102Последнее лето в универе
(Повесть)
I В
Москве наступило лето, и город как бы преобразился. Радостно сияли червонным золотом луковки соборов
древнего Кремля, а над парадным входом в интуристскую
гостиницу, что на Манежной площади, ласковый и тёплый ветерок нежно колыхал свежий пунцовый лозунг,
огромными белыми буквами сообщающий нам, что
«Коммунизм победит!».
Как весела жизнь летом! Бледное московское солнце
приятно пригревает, небо белёсо-синее, без единой хмурой тучки… А как соблазнительны нежнокожие московские девушки, парящие в лёгеньких ситцевых платьицах
над тёплыми асфальтовыми улицами. А пиво, бьющее
рекой в раскрашенных в весёлые цвета ларьках — пенистое, янтарное, ледяное жигулёвское пиво в пузатых запотевших кружках, — с чем сравнить вкус и запах этого
божественного нектара?!
Однако, несмотря на многочисленные прелести летней Москвы, все нормальные люди в это время года покидали её и отправлялись на дачи, в подмосковные леса,
или на юг — на море, в горы…
Но мы, ребята, только что сдавшие выпускные экзамены во много орденоносном Московском институте
стального литья, не могли никуда уехать, всем нам предстояло отбыть — именно, выражаясь на армейском языке, «отбыть» — в район города Боровска, в место дислокации гвардейской танковой воинской части (или в/ч)
номер N, и «при;быть» на место службы ровно к семи
103часам вечера 15 июня. Нас ждали три месяца военных
лагерей для получения воинского звания лейтенанта запаса, — без этого стать обладателем вожделенного институтского диплома было невозможно.
Находясь в ликующей летней Москве, трудно было
поверить в существование такого местечка, как Боровск,
с его образцовой в/ч! Но, ничего не поделаешь, придётся
отправляться в лагеря. Нам не привыкать: были уже
и на Ленинских субботниках, и на стройках коммунизма,
и на сборах урожая в закрома Родины в колхозе…
II
Военная кафедра сталелитейного института — вот
уже три года, по одному дню в неделю мы учимся в её
стенах. Довольно пожилые и порой пристрастные к алкоголю полковники, а также молодые, бравые, но иногда
немного контуженые капитаны и майоры (некоторые
из них — потомственные военные) обучают нас военному делу с завидным усердием. Они готовят из нас офицеров запаса — танкистов.
Обычно студенты-третьекурсники, только что пришедшие на военную кафедру, интересовались: «Почему
именно танки?»
— Это же очень просто — каждый мудак может понять, — объяснял им тогда кто-нибудь из офицеров-преподавателей, — институт сталелитейный, а танки тоже
сделаны из стали.
Теоретические семинары проводились в классах военной кафедры, увешанных патриотическими плакатами,
лозунгами и портретами вождя мирового пролетариата.
Эти занятия включали в себя три цикла: тактику — изучение и оценку боевой обстановки, постановку задачи и отдачи приказа, а также организации армий вероятного
противника (главными вероятными противниками для
104нашей военной кафедры в то время считались Соединённые Штаты Америки и Федеративная Республика Германии); огневую подготовку — разборку и сборку автомата
и пистолета на время, изучение устройства снарядов
и гранат… и мат. часть — ознакомление с техническим
уходом за танком и со строением его различных деталей.
Конечно, в то счастливое и беззаботное время весь
этот набор знаний не казался таким уж остро необходимым наивному, полному радужных надежд на будущее
выпускнику института!
Практические занятия проходили в танковом парке,
или просто «парке». Это было уже посерьёзней — здесь
невозможно было даже немного вздремнуть, как на теории в классе! Как правило, зимой несколько раз нас вывозили загород в этот парк, в стареньком, уставшем автобусе — такие в то время использовали для похорон
в качестве катафалков. Там, в обледеневших ангарах,
железными мамонтами стояли танки уже устаревших
на то время моделей. Мы, переодетые в пропахшие соляркой ватники и влажные изнутри сапоги, лязгая зубами от холода, примерзая ладонями и пальцами рук
к броне, лазали по этим стальным громадам, осваивая
тяжёлую армейскую науку.
Но самым кошмарным мучением являлись полевые
занятия, или просто «поле». Нас заставляли ползать с автоматами по мокрому снегу на огромной лесной поляне,
по соседству с танковым парком. Снег лез в сапоги,
за шиворот, в рот, уши, глаза… Мы захлёбывались этой
белой жижей, коченели, но продолжали ползти. После
таких упражнений в поле нас спасали только сигареты,
верно, что курево согревает (почти, как водка) — особенно уши.
Зато каким раем казалась вечером после «парка» или
«поля» «гражданка»! Как изумительно было, придя домой, помыться в горячей ванной, надеть на себя чистую
105одежду и тем же вечером расслабиться, забыть о тяжких
дневных трудах. Не знаю, как кто, но я расслаблялся
с размахом. Шёл со своей фигуристой, белокуро-зелёноглазой подругой (дочкой генерала) на дискотеку «Метелица», что на Арбате (в народе её называли «Метлой»),
и пил, и танцевал до самозабвения. Или ещё лучше: когда родителей подруги не было дома, покупал в винноводочном магазине две бутылки марочного сладкого вермута и ехал на метро к ней. Ох, как мы с ней развлекались в просторной генеральской квартире в Олимпийской деревне, упиваясь вином и занимаясь любовью под
последние записи популярных в то время западных
групп.
Эх, молодость! Удивляюсь сейчас, как на всё это у меня тогда хватало сил?!
III
По прибытии в Боровскую в/ч каждому из нас было
выдано со складов обмундирование: устаревших моделей
солдатские гимнастёрка, штаны, ватник, брезентовый
плащ и кирзовые сапоги. Свою гражданскую одежду нам
пришлось сдать на тот же склад на хранение — до конца
срока лагерей. Поначалу неудобно, по-дурацки ощущали
мы себя в этой импровизированной военной форме: чтото жало, что-то было велико… но ничего не поделаешь —
служба есть служба, — постепенно привыкали. Вот так
из студентов мы превращались в курсантов!
Затем нас разместили на дощатых, грубых скамьях
в крытых зелёным брезентом кузовах грузовиков и повезли вон из города — в лес — по ухабистой грунтовой
дороге, растрясая мозги и внутренности.
Боровские лагеря расположились в лесной чаще,
на берегу глубокой и быстрой речки Хрюни, километрах
в двадцати от самого городка и N-ской в/ч… Как тиха
106и загадочна была здесь природа! Сладостное пение фантастических птиц, неторопливое шуршание ветра высоко, в изумрудной кроне деревьев, и убаюкивающий рокот речной воды — такой прозрачной, что каменистое
дно можно было видеть на десятиметровой глубине.
Здесь, в лесу, забывался раскалённый гвалт города, и ты
начинал ощущать себя другим человеком — чистым, как
новорожденный.
Природа прекрасна, однако она не может дать изнеженным городским жителям тех элементарных удобств,
к которым они привыкли в своих блочных или кирпичных квартирах. О, отсутствие этих простейших составляющих комфорта поначалу нами остро ощущалось!
Всех ребят нашего курса — около ста студентов —
объединили в роту и поселили по десять-одиннадцать человек в больших брезентовых палатках маскировочного
зелёного цвета, натянутых на имевшиеся уже на лесной
поляне квадратные бетонные основания. Спать теперь
мы должны были вповалку, на аккуратно уложенных поверх бетонных квадратов, не струганных досках, застланных сырыми полосатыми матрасами. Постельного белья
не было (выдавались только довольно тонкие, похожие
на пледы, одеяла и набитые перьями подушки), да и ночи
в лесу стояли сырые и прохладные — поэтому ложились
не раздеваясь, а только снимали сапоги. Вдобавок заедали комары, из-за чего приходилось предварительно
обильно орошать изнутри брезент палатки и намазывать
лицо и кисти рук терпко-пахнущим одеколоном «Гвоздика». Поначалу было тяжко, да ничего — помаленьку мы
ко всему этому привыкли.
В палатке я спал, вклинившись между студентами
из одной со мной группы — двумя Юриками. Первого,
по фамилии Муленко — здоровенного, с квадратной физиономией детину, однако с добрейшей и интеллигентной душой, — сокурсники прозвали Юным Сперматозо-
107идом. Эта кличка пристала к Юрику-первому после того,
как его застукали среди бела дня в женском общежитии
«Красная ткачиха» в постели с весьма пикантной студенткой по фамилии Хопс. Называемое нашими сокурсниками армейского вида сокращением ЦПХ (то есть
«Центральное ****охранилище»), общежитие это принадлежало Народному швейному институту, в котором
учились одни девушки, и находилось как раз по соседству
с нашей альма-матер.
Юрик-второй, по фамилии Рабинович, — щуплый
и чахлый очкарик и активный комсомольский деятель,
напротив, упорно избегал контактов со слабым полом.
Этот студент был знаменит тем, что все происходящие
с ним события заносил бисерным почерком в крохотную
записную книжечку-дневник, с которой никогда не расставался и всегда клал её на ночь к себе под подушку. Ребята подозревали в Юрике-втором стукача и терпеть его
не могли. Может быть, поэтому ему и дали презрительную кличку Че****ок, или сокращённо — Чеп, объяснить точное значение которой, однако, никто из нас
не брался.
IV
В лагерях над нами стояло три командира: недосягаемо высоко парящий начальник военной кафедры, командир роты и непосредственно ответственный за нашу
роту.
Начальник военной кафедры — полковник Дедов —
тучный, седой мужчина не совсем определённой (то ли
кавказкой, то ли еврейской, то ли ещё какой — скорее,
южной) национальности — внушал каждому студенту
непреодолимо-леденящий ужас, как удав кролику.
За спиной у престарелого полковника студенты рассказывали про него многочисленные шутовские исто-
108рии, но стоило только кому-то из них очутиться с ним
лицом к лицу, как, неизвестно почему, язык у студента
тут же деревенел, а ноги начинали подкашиваться. Да,
товарищ Дедов явно обладал значительной гипнотической силой!
История попадания полковника Дедова на военную
кафедру неизменно передавалась от одного поколения
студентов другому. Трудно было сказать, что в этом рассказе было правдой, а что выдумкой. Говорили, что
в своё время товарищ Дедов был советским военным атташе в одной из капиталистических средиземноморских
стран. Бравый полковник с большим рвением исполнял
служебные обязанности и числился на хорошем счету
у московского начальства. Всё, казалось, шло к тому, что
он вот-вот станет генералом.
Однако вдруг ни с того ни с сего чёрт попутал товарища Дедова. В один злосчастный день, субботним летним
вечером, когда его жена и детишки уже легли спать, он
решил покинуть свою сильно нагретую южным солнцем
квартиру и пойти немного прогуляться перед сном
по приморской набережной — подышать освежающим
морским ветерком. Весело было на берегу моря: толпы
праздно-гуляющих, повсюду ярко светящиеся неоновые
рекламы, ресторанчики, бары и прочие до отказа наполненные публикой питейные заведения.
Сначала товарищу полковнику захотелось немножечко выпить. Как и многие другие советские офицеры, любил он это дело. Ну, казалось бы, какой это грех! Вот он
и зашёл в один симпатичный барчик и залпом пропустил
у стойки солидный стакан грога.
После этого на душе у товарища Дедова сразу как-то
посветлело, появились уже начинающие было увядать
молодецкая удаль, кураж… Вышел наш полковник из бара и стал себе думать: «Ну что бы такое учинить, чтоб
столь славный вечерок даром не пропал?» И тут, как на-
109зло, на глаза ему попалась горящая разноцветными электрическими огнями вывеска публичного дома с изображением толстенной, белокожей южной красавицы. В её
внушительных размеров голый зад была вставлена гигантская картонная сигара, из которой время от времени
призывно разлетались по воздуху струйки сизого дыма.
И так советскому полковнику Дедову вдруг захотелось ну
хоть одним глазком взглянуть, что же там делается в этих
буржуйских публичных домах… Понятное дело — на его
социалистической Родине этакая капиталистическая зараза была строго-настрого запрещена, а запретный плод
всегда сладок!
Итак, бравый полковник пробыл часок в публичном
доме и спустил там некоторую кругленькую сумму своей
кровной валюты. И нужно сказать, что товарищ Дедов
остался доволен проведённым в злачном месте временем
и ничуть не сожалел о потраченных деньгах. Казалось —
всё хорошо, ну развлёкся немножко человек, и кому
до этого дело? Однако за каждым советским гражданином, находящимся за рубежом — тем более в капиталистической стране, — следил недремлющий глаз компетентных органов. И на нашего полковника случился
стук… туда, куда надо!
В результате, товарища Дедова быстренько вызвали
в Москву, на ковёр… и полетел он со своей непыльной
должности военного атташе прямёхонько в отставку…
К счастью, скучающему от бездействия, энергичному
полковнику удалось довольно быстро найти новую работу: принимая во внимание его прежние заслуги перед Родиной, его назначили начальником военной кафедры
сталелитейного института. Вот так теперь его продолжалась карьера на преподавательском поприще.
110V
Командира нашей роты, капитана Боровской в/ч Ходилова, доблестного и бравого воина, немного контузило
на одном из боевых учений, оттого, наверное, взгляд его
жидко-голубых глаз был невыносимо задумчив и чист.
Казалось, что товарищ Ходилов смотрит туда, куда никто
не может смотреть, и видит то, что никто не может видеть. Однако, привыкнув к этому его особенному взгляду, все находили старлея вполне приятным и справедливым командиром.
Часто занятия по военному делу (тактике) старлей
проводил с нами в лагерной Ленинской комнате — священном месте для каждого армейского подразделения.
Здесь хранились подшивки центральных газет и военнопатриотическая литература, но главное — знамя нашей
лагерной в/ч, а на самом видном месте висел большой
портрет Ильича.
— А теперь, товарищи курсанты, — нередко говорил,
обращаясь к нам, сидевшим за партами, как в настоящем
классе, старлей Ходилов, — приступим к основной части
нашего занятия. Повторим тему: «Доклад вами боевой
обстановки своему командиру, оценка обстановки командиром, принятие им решения и отдача вам приказа
для выполнения». (Нужно сказать, что это была любимая
тема товарища Ходилова, знание которой он считал самым важным в бою.)
Иногда (особенно в хорошую, солнечную погоду) занятия по тактике проходили на импровизированном
плацу — поляне, перед нашими палатками…
Мы стоим в строю одной шеренгой, а старлей Ходилов — на некотором расстоянии перед нами.
— Курсант Муленко, ко мне! — выкрикивает он.
Юрик-первый браво выходит из строя и, чётко отбивая шаг, приближается к старлею, эффектно, как мушке-
111тёр на шпагу, опирающемуся на длинную, деревянную
указку. Юный Сперматозоид останавливается в двух шагах от командира роты, прикладывает руку к пилотке
и рапортует: «Товарищ старший лейтенант, курсант Муленко по вашему приказанию прибыл!»
— Хорошо, товарищ курсант, — говорит Ходилов, —
доложите обстановку!
В ответ на эту немудрёную команду вытянувшийся
по струнке Юрик-первый упорно и тупо молчит, явно
не зная, что сказать…
— Эх, курсант Муленко, курсант Муленко, это вам
не по бабским общежитиям шастать! (Неизвестно откуда, но старлей что-то слышал о похождениях Юрикапервого). — Вот представьте себе: идёт бой. Вы — командир танкового взвода — докладываете по рации обстановку на своём участке командиру роты: «Так, мол,
и так, товарищ старший лейтенант, мой танковый взвод
номер два прорвался в зону расположения противника,
сзади меня поддерживает наш третий взвод, слева
от меня — река, на другом берегу которой — первый
взвод с вашим танком во главе, справа от меня — лес,
а впереди — отступающий в срочном порядке мотопехотный взвод противника». Далее командир роты (то
есть я) оцениваю обстановку: «Преимущество на нашей
стороне!» — и принимаю решение: «****ь их в рот, то
есть атаковать» и даю вашему взводу приказ: «Приказываю — осколочно-фугасными, по отступающим силам
противника, с хода — беглый огонь!» Вот так, что-нибудь в этом роде и надо было доложить… Встать
в строй!
Уличённый в своём невежестве курсант Муленко вяло занимает своё место в шеренге под довольный гогот
товарищей.
В конце каждого занятия товарищ Ходилов обычно
очень образно нам что-нибудь рассказывал из своей ар-
112мейской жизни. Любимая же история его была о том,
как, сразу после окончания Боровского высшего танкового военного училища, ещё совсем зелёным, но уже
весьма бравым лейтенантом, он ездил в Москву: «Иду я,
значит, по городу. Всё чисто, мусор подметён, асфальт
вымыт водовозкой — ну прямо сияет. И я иду — тоже
весь чистый, выбрит до синевы, форма на мне новенькая, отутюженная, ремни, пряжки и пуговицы блестят
на солнце, сапоги мои хромовые начищены ослепительно. Иду я, значит, такой весь из себя бравый, потягиваю
махорочку, покручиваю шелковистый ус — и барышни
по обеим от меня сторонам падают штабелями! Эх, молодые годы, где ж вы теперь!»
Наш старлей был вовсе ещё не старым — мужчина
в самом соку — лет тридцати. Однако видно было, что он
скучает в этом провинциальном захолустье, нет для него
здесь соответственного его талантам размаха, и чины ему
не идут, и что вследствие этого он рад представившейся
возможности пообщаться со столичной молодёжью, передать ей свои знания и опыт.
VI
Непосредственно ответственный за нашу роту прапорщик Боровской в/ч с поэтической фамилией Полено
являлся, несомненно, нашим любимцем. Это был крупногабаритный мужчина с огненно-рыжими усищами
и такой же огневой и немного плешивой шевелюрой,
всегда одетый в очень мятую и застиранную полевую армейскую форму. Его главной обязанностью было дрючить нас ежедневно, то есть служить для нас тем же самым, чем, например, является играющий тренер для
футбольного клуба. Прапорщик был неутомим в своих
усилиях сделать из бывших студентов нашего курса,
представляющих, по его мнению, «стадо гражданских
113шпаков», «роту образцовых курсантов — ячейку лагерноармейского подразделения».
Каждое утро, в шесть часов, сразу после подъёма,
прапорщик Полено проводил с нами занятия физической культурой, заставляя нас бегать по сырому от росы
лесу в форме номер один. На плакатах в Ленинской
комнате, поясняющих Строевой устав и некоторые приказы Министра обороны, эта форма описывалась, как
«…в сапогах, трусах и с обнажённым торсом…». К описанию прилагалось наглядное изображение голого
по пояс солдата, в широких семейных трусах и кирзовых сапожищах, стоящего как истукан по стойке «смирно».
Товарищ Полено изрядно любил выпить, на что весьма красноречиво указывал его большой, красный, в сизую крапинку нос. Довольно часто, обычно к вечеру, находясь уже в состоянии легкого алкогольного опьянения,
этот бравый воин демонстрировал невиданные чудеса
армейского красноречия. Бывало, выстроив нас в линейку на плацу-поляне перед палатками, он начинает своё
общение с курсантами с лаконичного и доходчивого внушения:
— Главное правило в армии, товарищи курсанты:
«Не можешь — научим, не хочешь — заставим». Здесь
вам — не тут. Здесь вас отучат водку пьянствовать!
Далее следует перекличка:
— Курсант Рабинович!
— Я!
— Головка от ***.
Следующий названный прапорщиком курсант уже
отвечает не «я», а «здесь».
— Кто сегодня дневальный? — спрашивает затем Полено.
— Курсант Муленко, товарищ прапорщик, — бодро
рапортует наш старшина по прозвищу Хряк, уже отслу-
114живший в армии, упитанный студент-переросток лет
тридцати, со свиной усатой физиономией.
— Так-с, хорошо… дневальный! — продолжает прапорщик.
— Здесь! — басит Юрик-первый.
— Готовь станок ****ьный!
Иногда товарищ Полено интересуется насчёт посыльного… Тогда следует:
— Посыльный!
— Здесь!
— Готовь станок дрочильный!
Затем прапорщик Полено проверяет наши знания
«Устава внутренней службы». Армейский устав, несомненно, являлся его любимой и настольной книгой.
— Курсант Рабинович!
— Здесь! — звонко пищит Юрик-второй и делает шаг
из строя.
— Доложи-ка нам, курсант Рабинович, сколько очков
в армейском туалете полагается по уставу на одну роту
солдат?
Невежественный курсант Рабинович отвечает наугад:
«пятьдесят, товарищ прапорщик!»
— Ну ты и загнул, Рабинович… пятьдесят… — здесь
тебе не санаторий! Устава не читаешь, а там чёрным
по белому написано, для таких «учёных» олухов, как ты,
что «в расположении взвода должно иметься три очка» —
то есть по одному очку на каждые десять человек. Вот
и давай считать. Рота в среднем состоит из ста двадцати
военнослужащих, то есть из четырёх взводов. Тогда
умножаем четыре на три… и получаем, что на роту приходится двенадцать очков! Вот так, курсант Рабинович,
это тебе не интегралы извлекать! Встать в строй!
Пристыжённый и покрасневший до ушей Юрик-второй под общий смех, пятясь, занимает своё место
в строю.
115— Отставить смехуёчки! — грозным, командным голосом приказывает прапорщик и продолжает занятие.
— Кстати, к вопросу об очках, товарищи курсанты.
Прогуливался я вчера вечером по лесу, вокруг расположения лагеря. Вечерок такой тихий, тёплый, дышится
славно, пахнет хвоей — ну прямо благодать. И вдруг чувствую носом — потянуло чем-то не тем. Гляжу под ноги,
а там — огромная куча говна! Чуть было не вляпался
в своих новеньких яловых сапожках. Прошёл ещё немного, смотрю — опять говно лежит, потом чуть подальше —
ещё и ещё… «Что же это такое? — думаю. — Какой же гад
засрал весь лес?!» И понял я довольно быстро, что говно — это ваша работа, товарищи курсанты! Смехуёчки
отставить!
Что же это делается, вместо того, что бы купить в лагерном киоске газетку, пойти с ней в прекрасную деревянную уборную, выделенную нашей роте, с двенадцатью — повторяю, — с двенадцатью очками, сесть там
спокойненько на корточки и сделать своё дело, почитав
параллельно газетку. А потом этой же газеткой и подтереться, как должны поступать все культурные люди. Вы,
товарищи курсанты, засираете, я извиняюсь, природу!
Нехорошо, некультурно получается. Надеюсь, что вы меня правильно поняли, и больше такое не повторится.
Да, насчёт газет… Газеты покупайте в киоске около
офицерской столовой! Две копейки — штука: не обеднеете. И чтоб не думали мне брать прессу из подшивок
«Правды» и «Красной Звезды» в Ленинской комнате! Газеты не для того там разложены, а представляют собой
наглядно-агитационный материал! Вот так.
Да, прапорщик Полено являлся незаурядной личностью. Рассказывали, что в своё время он имел чин старшего прапорщика (редкое воинское звание, даваемое
особенно отличившимся прапорщикам) и служил в Боровской в/ч по хозяйственной части приставленным
116к складу с провизией, получая сто восемьдесят рублей
в месяц. Деньги, конечно, не ахти какие, и их, разумеется, не хватало, чтобы прокормить самого старшего прапорщика (пропивавшего, вдобавок, немало), его толстуху-жену Геклу Власовну и двух его рыжих задиристых
сынков — Вована и Коляна Полено-младших.
Стал тогда наш старший прапорщик думать, как выйти из своего затруднительного финансового положения.
Вот тут-то и обнаружились у него удивительные способности бизнесмена! На складе, за который отвечал товарищ Полено, хранились несметные запасы армейской
провизии. Тут тебе и увесистые, малость подпорченные
мышами, мешки гречки и сахара, и несметные батареи
блестящих баночек с консервированным минтаем в томатном соусе, и, конечно же — самое вкусное, — запакованные в объёмистые картонные ящики оцинкованные
банки говяжьей тушёнки, завёрнутые поштучно в промасленную бумагу, чтобы не ржавели. Вот на этих-то
банках прапорщик и решил провернуть деловую аферу.
Для осуществления своих далеко идущих замыслов
товарищ Полено вошёл в сговор с главным поваром Боровской в/ч товарищем Холдыбой — тоже старшим прапорщиком, — разбухшим, как долго барахтавшийся в кипящей воде пельмень, лысым субъектом. Холдыба стал
не докладывать в котлы с солдатским супом мясную приправу. На один такой объёмистый котёл по уставным
нормам полагалось две четырёхсотграммовых банки тушёнки, а он клал только по одной. Остававшиеся излишки ценного мясного продукта прапорщик Полено сбывал
(и весьма прибыльно!) жителям близлежащей деревеньки Нижние Хрены.
Со временем солдаты начали ощущать недостаток
в рационе питания, и, по-видимому, кто-то из них сообщил об этом куда надо… Приехала комиссия, недовес
мяса в котлах был вскрыт, и, как следствие, оба старших
117прапорщика были понижены в звании до просто прапорщиков и переведены на другую работу — подальше от соблазнов. Холдыба возглавил команду солдат-садовников,
стригших в расположении части кусты, посыпавших гравием дорожки и иногда даже (к приезду инспектирующего генерала) красивших в зелёный цвет траву. Наш же
друг — Полено — был направлен на поприще воспитания молодёжи. В течение учебного года он муштровал
на плацу в/ч солдат-первогодок — «духов», «слонов»
и «черпаков», — а летом учил уму-разуму лагерных студентов-курсантов. До воспитания более зрелого контингента: солдат-второгодок — «дедов» и «дембелей» — начальство товарища Полено пока не допускало, говорило:
«Маловато квалификации…»
VII
Под руководством трёх только что описанных доблестных воинов, наша служба потихоньку шла без особых перипетий. Теоретические и практические занятия,
стрельбище, дежурства на кухне… и, конечно же, самое
трудное — караулы.
В караул за три месяца службы нашей роте полагалось сходить четыре раза. Для тех, кто не знает, поясню,
что караул — это суточное дежурство воинского подразделения по охране вверенного ему объекта. Мы должны
были сторожить не больше не меньше как саму Боровскую в/ч!
Особенно отчётливо помню наш первый караул. Он
был через пару недель после начала нашей лагерной
службы, как раз на следующий день после торжественного (с приглашением родственников и друзей) принятия
нашей ротой присяги. Нас отвезли в кузовах грузовиков
по тряским лесным дорогам в Боровскую в/ч и выстроили там на плацу. Прапорщик Полено лично выдал каж-
118дому курсанту по автомату и по картонной коробке с патронами, которыми необходимо было снарядить два
прилагающихся к автомату рожка-магазина — по тридцать патронов в каждый рожок. Это смертоносное оружие было также привезено в отдельном грузовике из нашего лагеря. Там оно хранилось в бетонной каптёрке,
оборудованной под арсенал. За оружие головами отвечали старлей Ходилов, прапорщик Полено и наш старшина
Хряк. Теперь же, как нам сообщил с затаённым злорадством товарищ Полено, за выданный ему автомат головой отвечает каждый из нас.
— Здесь вам не тут… поэтому не вздумайте ****уть
друг по другу или ещё куда, — предупредил он нас. —
Если видите, что кто-то чужой приближается к расположению воинской части, действуйте строго по уставу.
Вначале окликните его: «Стой, кто идёт?!» Если он
не остановился, орите: «Стой, стрелять буду!» Если
и это его не проняло — снимаете автомат с предохранителя, передёргиваете затвор, то есть досылаете патрон
в патронник, и делаете предупредительный выстрел
в воздух. Если и после этот мудак не остановился — открываете огонь короткими очередями на поражение.
Но это всё — в теории, на деле лучше автомат совсем
не трогайте. Висит он у вас на груди спокойно и пусть
себе висит. А то вот прошлым летом один такой курсантик чуть было офицера в штатском не завалил.
Караул был организован так. Нашу роту разбили
на три равные команды. В то время, когда, например,
первая команда находилась на охране объекта, вторая
и третья отдыхали в караульном помещении. Причём
вторая команда бодрствовала: занимались чтением, играми в шахматы или шашки, и тому подобное; а третья
команда спала.
Спали в тёмной душной комнате, не раздеваясь,
а только сняв сапоги, на стоящих в один ряд жёстких на-
119рах, подбитых ватой и обтянутых истёртой кожей. Каждый такой цикл — охрана, бодрствующий отдых или
сон — длился по два часа: то есть четыре часа бодрствуешь, а два часа спишь. 3а сутки вымотаешься, как ездовая лайка!..
Сентябрьская ночь. Ты ходишь с автоматом наперевес по песчаному валу. Справа, внизу, в тусклом свете
фонарей проглядываются мрачные, кондовые силуэты
казарм и складов Боровской в/ч. Слева, под валом, тянется изгородь из колючей проволоки, а за ней — лес,
черно и ничего не видно. Ночью в сентябре уже холодно.
Ты залезаешь лицом до носа в ворот шерстяной водолазки, торчащий из-под гимнастёрки. Тишина такая, что
свои шаги колоколом отдаются в ушах и поневоле кажется, что за спиной кто-то крадётся. А тяжёлый автомат
своим ремнём давит шею. И ты вцепляешься в эту железку коченеющими пальцами — только бы не потерять
его… только бы не выстрелить…
VIII
Одним прекрасным солнечным июльским утром
(точно помню, что это было в среду) весь наш лагерь отправился на целый день на практическое занятие по вождению танков. Преподаватели военной кафедры считали своей первоочередной задачей обучить нас управлять
этой грозной техникой, поэтому на первом таком мероприятии обещал собраться весь цвет нашего кафедрального офицерства во главе с самим полковником Дедовым.
Солнце этим ласковым утром светило ярко, но не припекало; и меж стволов деревьев струилась росистая ранняя прохлада. Сейчас бы пойти поваляться на песочке
у реки, а не трусить, как стадо баранов, строем на учение,
вздымая сапожищами пыль на лесной грунтовой дороге.
120Путь предстоял не очень близкий — километров пять,
то есть час активной ходьбы, и, чтобы скоротать время
и взбодрить нас, идущий впереди старшина Хряк, масляным басом затянул песню:
Но от тайги до британских морей
Красная Армия всех сильней!
Равняя шаг в ритм песне, мы многоголосо продолжали припев:
Так пусть же Красная сжимает властно
Свой штык мозолистой рукой,
И все должны мы
Неудержимо
Идти в последний смертный бой!
Слово «штык» при этом мы перевирали на матерный
лад, что вызвало негодующую реакцию сопровождающего нас прапорщика Полено. Он заорал: «Отставить приебочки!» А старшина Хряк дипломатично начал другую
песню — нашу любимую, — институтскую:
Вражьи танки в огромном количестве
Вижу я в командирский прицел.
Как погибнуть в бою героически,
Нас три года учил офицер.
И мы с ещё б;льшим энтузиазмом подхватили
за Хряком:
И тогда по широкому по полю
Наши танки в атаку пойдут…
Инженеров широкого профиля
Выпускает стальной институт!
Прощай, не жалей,
121Слёз горьких не лей.
А как вернусь из лагерей —
Так обними и обогрей!
В жопу клюнул жареный петух!
Так, распевая, мы и не заметили, как прибыли на место.
Офицеры нашей военной кафедры и Боровской в/
ч, среди которых были товарищи Дедов и Ходилов, разместились на заранее сколоченных дощатых трибунах,
находившихся на небольшом возвышении, прямо над
танковой трассой. Трасса эта представляла собой выкорчеванную в лесу и заезженную стальными гусеницами широкую, неровную просеку — сплошные горбы
и ямы.
Вдоль трассы выстроилась вереница блестящих
на солнце, вымытых танков. В распоряжение нашего лагерного сбора из ста пятидесяти человек Боровская в/ч
выделила пятнадцать уже довольно подержанных танков.
Каждый из курсантов должен был провести такой танк
без существенных ошибок один круг — ровно три километра. Казалось бы, немного, но это была непростая задача для новичков. Дело в том, что вождение броневой
техники до сих пор мы осваивали только в теории, и сегодня нам предстояло впервые сесть за рычаги танка.
Первой в этот день должна была водить наша танковая рота (примерно сорок человек — экипажи десяти
танков). Построив нас в шеренгу и разбив по танковым
взводам и танковым экипажам, прапорщик Полено сказал нам краткое и проникновенное напутственное слово:
«Здесь вам не тут! Деревья чтобы у меня не ломать! Кто
собьёт дерево, будет у меня потом его целый день пилить, пока не получится аккуратненький пенёк».
Вождение проходило так. Курсант садился на место
механика-водителя, а сам же механик-водитель, ответ-
122ственный за танк, — как правило, солдат-дед, — на командирское место на возвышении за спиной курсанта.
На голову курсанта был одет танковый шлем, так, что он
ничего не мог слышать. Вследствие этого обстоятельства,
все команды механик-водитель отдавал, ударяя по курсантскому шлему упругим ивовым прутиком. «Заводи
мотор» — лёгкий щелчок по шлему, «поехали» — ещё два
щелчка… Если же неудачливый курсант-водитель совершал какую-нибудь ошибку: например, мотор у него глох,
или танк застревал в яме, то на его шлем обрушивался
сильнейший удар — такой, что в ушах начинало звенеть
и перед глазами плыли голубые круги.
Меня бог миловал. Я провёл танк по трассе, хотя
и очень медленно, но без единой ошибки, и не сбил ни
одного дерева. Однако с водившим вскоре после меня
Юриком Рабиновичем случилась неприятность. Его танк
бодро рванул с места, подняв вокруг себя тучу серой дорожной пыли. В пыли нам, зрителям, сначала не было
ничего видно… однако рёв танкового мотора вдруг внезапно оборвался, и сразу же затем раздался какой-то
странный треск, а потом скрип, за которым последовал
глухой звук «бум!» — как будто что-то очень тяжёлое упало на землю.
— Дереву ****ец! Счёт: один — ноль, — прокомментировал прапорщик Полено.
И действительно, когда пыль осела, мы увидели сошедший с трассы танк, упершийся в гигантскую, переломанную пополам, сваленную сосну.
— Ах, сука, Чеп! — зарычал старшина Хряк. — Подвёл, гад, роту на показательном занятии! Не сносить Че****ку головы… яйца оторву!
Тем временем башенный люк на танке Юрика-второго со скрежетом открылся, и из него, кряхтя, сначала вылез здоровенный механик-водитель. Очутившись снаружи, он матерно выругался и снова засунул туловище
123по пояс в танк. Затем механик с большим трудом вытащил из люка под мышки самого Рабиновича. Очевидно,
что тот был ранен: из-под сбитого набок шлема на его
бледный, интеллигентный лоб катилась тоненькая струйка крови; Юриковы очки разбились и беспомощно болтались на его сопливом, распухшем носу. Глаза его были
закрыты, и сам он тяжко стонал, и очень походил на тощую, переваренную сосиску.
Несколько наших ребят подбежали к танку и помогли
механику уложить раненого Чепа в тенёк, на травку. Тем
временем на место происшествия лично подошёл полковник Дедов в сопровождении капитана Ходилова
и прапорщика Полено. Товарищ Дедов громовым голосом спросил у несколько растерявшегося механика, переминавшегося с ноги на ногу около распластанного
по земле тела курсанта Рабиновича: «Доложите, что произошло, товарищ старший сержант, почему оказался ранен вверенный вам курсант?!»
Вытянувшись по струнке, механик, немного заикаясь
от волнения, отрапортовал, что курсант Рабинович
слишком бодро рванул с места и не вписался в первый же
поворот. В результате танк соскочил с трассы и врезался
в сосну. Курсант же Рабинович во время резкого торможения впечатался лбом в броню танка. Хорошо, что
на нём был шлем, — это его и спасло.
Присутствовавший на занятии лагерный фельдшер
Дыбенко — крепкий лысый мужик с испитым лицом —
осмотрел Чепа. Оказалось, что ничего страшного — черепушка цела. Царапину на лбу Рабиновича он залил йодом и голову перевязал бинтом — прямо как раненому
бойцу в фильмах о войне.
Посовещавшись с фельдшером, полковник Дедов
распорядился отправить курсанта Рабиновича в лазарет
Боровской в/ч — пусть полежит там и оклемается —
на случай, если сотряслись мозги.
124— Товарищ Полено, — обратился полковник к нашему прапорщику, — даю вам ответственное задание. Вы
возьмёте штабной газик и отвезёте раненного курсанта
Рабиновича в лазарет Боровской в/ч. Сдадите курсанта
лично начальнику лазарета фельдшеру Китайчику, и сразу же возвращайтесь в лагеря. По вашему прибытию
дол;жите лично мне об исполнении поручения.
— Слушаюсь, товарищ полковник! — браво ответил
Полено, вытянувшись по стойке «смирно», а затем, обращаясь к лежащему по-прежнему на травке Юрику-второму, гаркнул: — Вставай с земли, антилэхэнт, яйца простудишь! Поедем в больницу. Эх, был бы я дохтуром,
прописал бы тебе хороший клистир — промыть твои учёные м;зги!
Двое курсантов помогли встать на ноги пришедшему
уже в чувства Чепу. Поддерживая раненного под руки,
они повели его к стоящему невдалеке газику. За ними,
важно переминаясь с ноги на ногу, проследовал и прапорщик Полено.
IХ
Занятие по вождению танков закончилось без дальнейших приключений. К ужину, пропылённые, уставшие
и голодные, мы уже вернулись в лагерь. Большинство курсантов нашей роты отправилось есть в солдатскую столовую, где, как обычно, давали скумбрию в томатном соусе
с перлой и пахнущий веником чай из котла. Не знаю,
правда ли это, но говорили, что в него подсыпали бром,
чтобы успокаивать могущие возникать у нас в отсутствие
женщин сексуальные порывы, поэтому мы не особенно
жаловали сей напиток. Вдобавок у меня, не отличавшегося крепким желудком, солдатский чай вызывал дикую изжогу. А что там говорить об уже упомянутом рыбном блюде — от него, извините, хотелось просто блевать!
125Юрик Муленко, я и ещё двое ребят из нашей роты,
носившие клички Бай и Бугай, решили пойти этим вечером в офицерскую столовую, где курсантам разрешалось
ужинать, — и мы довольно часто пользовались этой привилегией. Бай — сын крупного партийного начальника
в Казахстане, действительно, немного походил на холёного азиатского бая, Бугай же был здоровенным (даже
крупнее, чем Юрик Муленко), но ничем не примечательным и некультурным москвичом.
Офицерская столовая представляла собой большой
дровяной сарай, расположенный внизу, под лагерем,
на живописном берегу Хрюни. Над входом в заведение
красовалась фанерная табличка с выжженным на ней
нежным, поэтическим названием «Окопчик».
Заведовала «Окопчиком» необъятных габаритов повариха, в чине прапорщика — Марья Ивановна Кульбаба, — добродушная и весёлая деревенская женщина лет
сорока. Незамужняя Кульбаба пользовалась большой популярностью среди офицеров — завсегдатаев столовой.
Почти каждый из них норовил похлопать её по необъятному, покрытому широченной, гофрированной юбкой,
заду. Эти знаки мужского внимания, по-видимому,
льстили весёлой поварихе. Однако если кто-то из офицеров шёл дальше, начиная запускать свои ручищи к ней
под юбку, то она вёртко ускользала и с притворным смущением кокетливо заявляла, указывая на стоящую в углу
гигантскую бочку с солёными огурцами: «Ах, оставьте,
товарищ офицер, во мне и так уже ***в, что в этой бочке — огурцов, перебывало!»
Прапорщица Кульбаба и её команда, состоявшая
из двух солдат-черпаков — Митяя и Ваняя, — кормила
офицеров сытно и добротно, не было никакого сравнения с солдатской кухней. Например, в тот вечер, о котором идёт речь, меню ужина состояло из столичного салата с солёными огурцами; первого на выбор — борща
126либо куриной лапши; и второго на выбор — либо киевских котлет с жареной молодой картошкой, либо пражских сарделек с рисом. Чай в столовой давали вполне
приличный, а сахару и хлеба можно было брать вдоволь.
Правда, ужин был не бесплатный, как у солдат, хотя
и стоил немного, если не ошибаюсь, рубля два. Так что
в «Окопчик» ходили только те курсанты, у которых водились карманные деньги.
Как было сладостно после тяжкого дня, проведённого на пыльной, пропахшей мазутом танковой трассе,
расслабить скованные усталостью руки и ноги, сидя
в уютном зале «Окопчика» за покрытым белой, чистовыстиранной скатертью столом. Нормальная, горячая
пища обволакивала наши изголодавшие желудки томным блаженством, и на душе становилось легко и спокойно. Забыв на время о грязной солдатской форме,
неуклюже сидящей на нас, и грубых кирзовых сапогах,
как арестантские колодки, отягощавших ноги, в мыслях
своих мы уносились далеко отсюда. Наверное — куда-то
на открытую террасу летнего кафе «Мотылёк», что
в московском Парке культуры, где пахнет черёмухой
и сиренью, играет аккордеон, шуршат яркими, накрахмаленными юбками пролетающие между столиками
феи-официантки, и мерно гонят прохладную, изумрудную волну плывущие по Москве-реке белые пароходики.
И темы наших разговоров были так далеки от военной жизни. Мы вспоминали учёбу в сталелитейном институте, наши весёлые вечеринки, походы в дискотеки
и ЦПХ. Мы строили также весьма и весьма радужные
планы на будущее. Бай, например, мечтал о том, как
вернётся в свой родной Казахстан и не будет больше
помогать фарцовщикам сбывать среди студентов контрабандные джинсы — так он подрабатывал до лагерей.
А станет он на Родине первым и самым учёным челове-
127ком. И будет себе сидеть на веранде роскошного особняка, который обещал подарить ему папочка, и смотреть, как девушки-работницы собирают абрикосы в его
саду. Бугай же заливал, как после лагерей займётся бизнесом — станет директором большого ресторана.
В этом деле ему поможет его предприимчивая подруга,
старше Бугая на десять лет — «баба, как баба, с двумя
руками, с двумя ногами и одной ****ой», — продавщица винно-водочного отдела крупного столичного гастронома.
В то время, когда мы наслаждались изысканной пищей и культурной беседой, в столовую вошёл сам полковник Дедов, сопровождаемый одним из офицеров нашей
военной кафедры — майором Мусом — специалистом
по огневой части, капитаном Ходиловым и фельдшером
Дыбенко, носившим звание капитана. Все офицеры были
в форме, один только Мус — маленький, кругленький,
краснолицый человечек, удивительно соответствующий
своей фамилии, — был облачён в тёмно-синий тренировочный костюм, сильно потёртый и заштопанный
в нескольких местах.
Не знаю, как другие, но я почему-то почувствовал себя сразу как-то неловко. В подсознании что-то потянуло
меня вскочить и отдать честь товарищу полковнику.
Трезвое же сознание, однако, говорило, что по уставу,
в свободное от занятий время, этого делать не надо, тем
более что мы уже сегодня здоровались с Дедовым. Действительно, полковник и его сопровождавшие тактично
не заметили нашего присутствия.
Вновь прибывшие расположились за соседним
от нас (и единственным свободным) столиком, и к ним
моментально подкатилась круглым колобком Кульбаба — принимать заказ, — прямо как в ресторане. Замечу, что для нас, курсантов, в «Окопчике» было самообслуживание.
128Столики в столовой располагались довольно близко
друг от друга, так что мы волей-неволей слышали всё,
что происходило у наших соседей.
Члены свиты полковника заказывали, кто что. Сам же
Дедов на заискивающий вопрос почтительно склонившейся над ним и оскалившей в блаженной улыбке свои
украшенные несколькими золотыми коронками, кривоватые зубы прапорщицы Кульбабы: «Что изволите кушать, товарищ полковник?» — ответил командным басом:
— Ты же знаешь, Ивановна, что, как всегда, что же
каждый раз спрашивать?!
Этим «как всегда» оказались борщ, киевские котлеты
с жареной картошкой и графинчик водки, которой Дедов
угощал всю свою компанию.
Прежде чем приступить к еде, офицеры выпили
за успешное завершение занятия по вождению танков.
А затем, уже смачно поедая ужин, они стали делиться
впечатлениями о сегодняшнем вождении. Их разговор,
естественно, коснулся и происшествия с курсантом Рабиновичем.
— Этот интеллигент — «Мойша» — нам всю картину
учения подосрал, — проворчал, опрокинув в себя вторую
рюмочку водки и выразительно крякнув, майор Мус. —
Он и стреляет так же херово, как и водит, особенно
из спаренного пулемёта: крутит башню танка вправовлево, влево-вправо и палит — всё мимо. Очки, что ли,
ему мешают?! Удивляюсь, как это он до сих пор никого
не подстрелил?
— Не, евреи — они не сильны по военной части… Однако всё равно — башковитый народ. Это ведь «Мойши»
атом расщепили, — заметил фельдшер Дыбенко, с аппетитом пережёвывая киевскую котлету, пускающую горячее масло по его двойному подбородку.
— Это как сказать… А как же израильская армия? —
возразил капитан. Ходилов, а потом добавил, многозна-
129чительно икнув: — Да, евреи — народ башковитый и денежный, не будут жить на одну зарплату. Это не то, что
мы, — знай себе — ***ми груши околачиваем.
— Эй вы, Спинозы, будя вам философии разводить! — наставительным басом загудел полковник Дедов.
— Да, кстати, о Рабиновиче, — вспомнил он вдруг, —
куда запропастился этот сукин кот прапорщик, как бишь
его?..
— Полено, товарищ полковник, — почтительно подсказал капитан.
— Ну да, Полено. Сказал же я этому рас****яю, что
как только прибудет в лагерь, чтобы явился ко мне лично — доложить, — продолжал полковник. — Может быть,
он и Рабиновича-то до лазарета не довёз… Ох, беда тогда
на мою седую голову! Ну-кась, кто у нас тут самый молодой?.. Капитан. Слетай-ка ты по-быстрому к Кульбабе
в подсобку да позвони в Боровский лазарет, узнай, доставил ли туда прапор, ить его маму, курсанта Рабиновича?..
Ходилов побежал исполнять приказание полковника.
Через пару минут он возвратился и браво доложил:
— Так точно, товарищ полковник, курсант Рабинович
доставлен в лазарет около полудня. По его доставке прапорщик Полено тут же отбыл в расположение лагеря!
— Садись, капитан! Хорошо рапортуешь, молодец,
чувствуется армейская закалка, — похвалил полковник
и продолжил уже несколько шутливым тоном: — Ну
что же, это уже легче, главное, что курсант в госпитале. Я
ведь за этих мудозвонов собственными яйцами отвечаю.
А этот ядрёный Полено, ох попадётся он мне, как его
вздрючу! Нажрался ведь, небось, и валяется где-нибудь…
Мы прекратили разговаривать и жевать и с интересом прислушивались к беседе офицеров. Очевидно, что
полковник Дедов заметил это и неожиданно обратился
к нам:
130— Ну, товарищи курсанты, чего рты разинули?! Давайте лучше ешьте, пока не остыло! Это вам не солдатская столовая, где жратва поперёк горла становится!
Было видно, что известие о благополучной доставке
Юрика-второго в лазарет привело товарища полковника
в благодушное настроение.
В этот момент к столику офицеров снова неслышно
подкатилась прапорщица Кульбаба. Пухлая, красная физиономия её, как казалось, имела встревоженный вид.
— Товарищ полковник, — заискивающим, жалобным
голосом обратилась она к Дедову, — там Фёкла Власовна — супружница прапорщика Полено — звонит. Ей интересно бы знать, не заходил ли ейный муж в «Окопчик»?
Пропал мужик, вот беда, не явился домой ночевать! Что
прикажете ей сказать?
— Передай ей от моего имени, что я послал её мужа
на два дня в Боровск с важным поручением. Так что
пусть не волнуется, сегодня её мужик переночует в городе, а завтра к вечеру будет дома — никуда не денется! —
глазом не моргнув, соврал полковник.
Когда многопудовая Кульбаба, покачиваясь из стороны в сторону, уплыла в подсобку успокаивать ждущую
у телефона гражданку Полено, полковник проворчал:
«Вот бабы — дурной народ, приходится брехать, а не то
крику не оберёшься! Ну, хоть бы к завтраму этот сукин
пёс объявился!»
Х
Но прапорщик Полено не объявился и следующим
вечером — в четверг. Обеспокоенная исчезновением мужа Фёкла Власовна, растрёпанная, в не сходящемся на её
богатырском теле оранжевом байковом халате, забегала
по лагерю и запричитала, подвывая: «Пропал голубчик,
убили, удавили, утопили!» Офицеры, как могли, пыта-
131лись успокоить её, а полковник Дедов самолично позвонил во все Боровские морги, отделения милиции и вытрезвители. Там товарища Полено не оказалось.
— Ну что ж, — весомо заключил полковник, — утро
вечера мудренее. Иди-ка ты спать, Власовна, а завтра,
глядишь, твой законный и объявится! Посылай тогда его
живо ко мне. А уж я ему шею-то намылю. Ведь набрался же где-нибудь, чувствует моё сердце, набрался!
В тот вечер, о котором идёт речь, мне, Юрику-первому, Баю и Бугаю выпала очередь заступать в ночное дежурство в танковом парке. Как не хотелось идти, но —
что поделаешь — надо! Парк находился примерно
на полпути между нашим лагерем и вчерашней танковой
трассой, то есть в получасе ходьбы. Мы вышли сразу после отбоя — в десять часов, чтобы добраться до места
до наступления темноты.
Сыроватые, туманные сумерки уже окутывали матовой завесой лесную просеку, по которой мы шли. И,
чем более мы удалялись от лагеря, тем почему-то мне,
да, наверное, и моим молчащим спутникам, становилось тревожнее на душе. Мне вспомнилось, что где-то
в глубине обступившего нас со всех сторон чёрного леса
находится другой лагерь — дисциплинарный батальон,
или сокращённо — дисбат — своего рода армейское тюремное поселение, где жили под охраной вкалывавшие
на исправительных работах солдаты, совершившие различные преступления. По рассказам капитана Ходилова, публика там была отпетая. Не далее, как прошлым
летом в лесу, как раз совсем недалеко от дороги, по которой мы сейчас шли, был обнаружен труп молодого
человека в солдатской форме и сапогах, повешенный
на телеграфном проводе, закинутом на сосну. Покойник оказался курсантом с лагерных сборов Тракторной
академии имени товарища Мичурина. Лагерь этого
132славного учебного заведения, подготавливающего высококвалифицированные кадры для житницы страны, находится как раз по соседству от места наших сборов.
Напряжёнными совместными усилиями Боровских
угрозыска и отделения КГБ довольно быстро удалось
найти убийц невинного курсанта. Ими были четверо
сбежавших из дисбата солдат черпаков и дедов. Преступники понесли суровое наказание: мотают теперь сроки
уже в настоящей зоне.
Да, малость жутковато было в лесу, да и стало уже совсем темно… Не знаю, почему, но мне вдруг показалось,
что наш славный прапорщик Полено тоже уже мёртв
и что душа его легонько парит над нами, задевая прозрачными, розовыми крылышками за верхушки сосен…
Однако до танкового парка уже совсем недалеко!
Благополучно, без приключений, добрались мы
до места назначения. Танковый парк находился на большой, вырубленной среди леса поляне и был огорожен забором из колючей проволоки. В полумраке за этой плетёной изгородью можно было различить тёмные силуэты
танков — длинноносые громады, застывшие, как заколдованные исполинские чудовища. В парке, за забором,
помещалась вся приданная нашему лагерному сбору бронетехника — тридцать танков, на которых у нашей роты
вчера было вождение.
Для охранников за самыми воротами парка был установлен небольшой дощатый вагончик-сарайчик с дверцей и окошком — вроде тех, в которых живут иногда рабочие на стройплощадках. Войдя в вагончик, мы зажгли
тусклую лампочку под потолком. Внутри имелось всё
необходимое: печка-буржуйка, топившаяся мазутом,
вместительный эмалированный чайник и несколько жестяных кружек, кривоногий фанерный стол, четыре дощатые нары, тянувшиеся вдоль стен вагончика, снабжённые полосатыми матрасами, засаленными подушками
133без наволочек и грубыми шерстяными одеялами. Эти,
так называемые постельные принадлежности, конечно,
отвратно воняли…
Нашей задачей было проверить, что вся техника в наличии и расписаться об этом в хранящемся в сарайчике
вахтенном журнале. Далее следовало переночевать в парке, оберегая вверенное нам армейское имущество от возможных расхитителей и хулиганов, а утром вернуться
в лагерь. Днём парк не охранялся, так как практически
всё время в нём проходили занятия. Пересчитав боевую
технику и убедившись, что все танки на месте, мы сделали соответствующую запись в журнале, а затем решили
немного перекусить. Вскипятили на мазутной печке воду, взятую из цистерны полевой кухни, стоявшей рядом
с вагончиком, и заварили чай, который прислал Баю
из Казахстана любящий папаша. Восхитителен был этот
чёрный, густой, горьковатый напиток, которым мы запивали куски ржаного хлеба с маслом, захваченные из солдатской столовой. Только железная кружка обжигала
пальцы, и, чтобы её удержать, приходилось натягивать
на ладонь рукав гимнастёрки.
Уже совсем стемнело, и лес вокруг нашего убежища
замер беззвучно, освещённый взошедшим матовым шаром луны. Тишина немного давила на нас, и наши голоса
при разговоре казались слишком громкими и неестественными. Мы почувствовали, что в вагончике явно
не хватает телевизора, расколовшего бы своими звуками
молчание ночного леса. Однако такой роскоши в танковом парке не полагалось! Ну что ж, делать нечего! И мы
решили ложиться спать. Забрались, не раздеваясь, под
сыроватые одеяла и растянулись на своих жёстких ложах.
Только я стал засыпать, как что-то задребезжало, зашуршало около печки. Я открыл глаза и в блёкло-голубом
лунном свете, проникавшем через окошко вагончика,
увидел крупную, длиннохвостую крысу, копошившуюся
134прямо у моих ног. Я шевельнул сапогом, и она серой молнией скрылась за печкой. Это был «местный старожил» —
ручная крыса по прозвищу Машка. Она жила в земляной
норе под вагончиком и каждую ночь залезала в него (в поисках пищи для своих крысят) через дырку, прогрызенную ею в дощатом полу за печкой. Про Машку нам как-то
рассказывали ребята, уже дежурившие в парке, предупредив, что следует оставить ей за печкой пару кусков хлеба.
Тогда, вместо того, чтобы шуметь, она заберёт их и спокойно уйдёт к себе в нору. Конечно же, мы забыли и про
крысу и про хлеб!
Я привстал с нар и пошарил рукой по столу. К счастью, там оказалось несколько оставшихся от нашего
чаепития ломтей хлеба, завёрнутых в газетную бумагу.
Взяв три самых больших куска, я бросил их за печку
и снова лёг, стараясь не двигаться и прислушиваясь,
не зашумит ли снова Машка?..
Душный вагончик заполнялся равномерным, разноголосым похрапыванием моих мирно спящих товарищей. Очевидно, что Машка разбудила только меня. Терпеть не могу крыс, а тем более ночевать в их компании!
Вскоре за печкой снова зашуршало, но довольно
быстро затихло, — по-видимому, Машка унесла свою добычу в нору.
Сон медленно обволакивал мою тяжелеющую голову.
Крыса больше не шумела.
ХI
На следующий день, в пятницу, мы возвращались
в лагерь той же лесной дорогой, не особо выспавшиеся, с помятыми неудобными нарами боками. Несмотря
на раннее утро — было ещё только полседьмого, —
солнце уже начинало припекать. Значит, день будет
опять жаркий. Мы шли ходко — надо было успеть
135в лагерь к завтраку, — иначе до обеда останемся голодными!
Что за чудо — лес ранним утром! Солнце лучисто играет в росинках, усыпавших траву; птицы заливаются
многоголосым, неумолчным хором; и запахи свежести,
влаги и цветов парят в прозрачном, сладко-пьянящем
воздухе.
Пройдя примерно половину пути, мы увидели вдалеке, метрах в пятистах, вынырнувшую из-за поворота
просеки вороную кобылу, тянущую телегу. На телеге,
кроме кучера, сидело ещё двое мужиков, которых издалека мы не могли чётко разглядеть. По-видимому, люди,
ехавшие в обозе, также нас заметили, и кучер остановил
лошадь, явно поджидая наше приближение.
Мы насторожились: «Что за чертовщина, кто это может быть?! Уж не дисбатовцы ли? Однако нас четверо —
как-нибудь отобьёмся!» И мы с деланной уверенностью
продолжили наш путь.
Подойдя поближе, мы разглядели, что на телеге сидели мужики деревенского вида в гражданской одежде, —
по-видимому, колхозники. В куче жёлтой соломы, застилавшей дно телеги, светилось что-то оранжевое… Да ведь
это же огненная шевелюра пропавшего прапорщика Полено!
Действительно, на соломе лежал прапорщик — в полной военной амуниции… Услышав наши приближающиеся шаги, он сделал усилие и приподнялся на локте, уставив на нас свои мутноватые, рыбьи глаза. Бледно-синее
лицо его несколько распухло и поросло золотистой щетиной.
— А, товарищи курсанты, — прохрипел он, с трудом
ворочая языком, — я болен. Только — никому ни слова,
это — военная тайна… — не то сгною, ить вашу мать! —
И прапорщик со стоном снова плюхнулся на спину, как
безжизненный кусок дерева, и обратил свой отвлечен-
136ный взор в белёсо-голубой шатёр неба, расстилавшийся
над нами.
Колхозники, сидящие рядом с прапорщиком, обрадовались тому, что мы из военных лагерей, и попросили
показать туда дорогу. Они потеснились, и мы уселись
вместе с мужиками на телегу. Сидели впритык друг
к другу, но места всё же хватило всем…
По пути мужики рассказали, как они — сельские рыбаки — вышли вчера утром на своей моторке на речку
Хрюню — проверять расставленные на ночь сети. «Плывём мы себе спокойно и вдруг видим — навстречу течение несёт пустую вёсельную лодку. Подошли поближе —
а в ней на полу, в луже, лежит мужик в военной форме
и с удочкой в руках… — и не шевелится… Подумали сначала, что труп, утопленник. Ан нет, дышит и водярой
от него разит метров на десять!
Подогнали лодку с мужиком к берегу, вытащили его
и отнесли в избу. Там он и очухался… Видно, набрался
с вечера, катаясь на лодке, и плюхнулся на её дно
спать — хорошо ещё, что не в воду! Мужика от сырости
разбил радикулит, и он совершенно охрип, так что поначалу он не мог ни двигаться, ни говорить. Пришлось его
растирать самогоном, да и вовнутрь дали — немного опохмелиться и глотку прочистить.
Весь день и всю следующую ночь провалялся он
на печи в избе. Добиться ничего путного от него было
невозможно. Иногда только хрипел, что выполняет, мол,
важное боевое задание, и что нужно его как можно быстрее доставить в Боровскую в/ч… за что Родина вынесет
нам благодарность. Вот и везём…»
137XII
Уже к вечеру того дня, когда объявился прапорщик
Полено, в лагере, не понятно каким образом, всем стала
известна история его приключений.
Исправно доставив и сдав раненого курсанта Рабиновича в лазарет Боровской в/ч, товарищ Полено решил
не ехать сразу в лагерь, а немного отдохнуть от тягот армейской службы. Тем более что было уж очень жарко
и так хотелось хоть на несколько часов почувствовать себя расслабившимся отпускником. Он оставил газик
во дворе лазарета и вышел в город, на мощёную серым
гранитом набережную речки Хрюни. Выпив у первого же
попавшегося лотка кружку ледяного пива и утолив таким
образом мучавшую его нестерпимую жажду, прапорщик
стал думать, чтобы такое предпринять? Пойти, что ли,
в знаменитый Боровский кабак «Мухомор» и нажраться
там до ощущения неземного блаженства? Нет, это слишком пошло — хотелось чего-то свежего… — общения
с природой, например! И счастливая мысль осенила тут
товарища Полено: поехать на рыбалку! Да, именно,
на рыбалку… Прапорщик был заядлым рыболовом,
но из-за занятости уже целый год, пожалуй, он не брал
в руки снасти!
Для осуществления своего плана Полено купил в гастрономе на имевшуюся у него небольшую сумму денег
две бутылки водки и закуску: воблу, солёные огурцы
и буханку ржаного хлеба. А в магазине «Ударный
спорт» — симпатичный набор «Пионер-рыболов-любитель», выпускаемый Всесоюзным обществом рыболовов
и охотников. В наборе имелось всё минимально необходимое для рыбной ловли: небольшая, полностью оснащённая бамбуковая удочка, а также запасные поплавок,
несколько катушек с леской и коробочек с грузилами
и крючками. В заключение всего товарищ Полено взял
138напрокат на сутки на Боровской лодочной станции свежевыкрашенную в голубой цвет вёсельную лодку.
Итак, наш прапорщик решил порыбачить на живописных просторах речки Хрюни, а рано утром, чуть свет,
отправиться с уловом в лагерь… — вот Фёкла Власовнато обрадуется… и сварит отменную уху — любимое блюдо товарища Полено.
Уже вечерело, и едкая жара пошла на спад. Сложив
свои манатки на дно лодки, прапорщик неторопливо отчалил от берега. Приятно было плыть по реке, от воды
поднималась влажная прохлада, а гребля разминала затёкшую спину. Прапорщик работал вёслами ладно и равномерно, как заправский спортсмен, и через полчаса он
был уже за пределами городка. Теперь не источавшие
пыльную жару каменные дома стояли по обоим берегам
реки, а стройные корабельные сосны; и заходящее солнце играло в их кронах алыми змейками.
Очутившись за городом, товарищ Полено остановил
лодку на середине реки и забросил удочку, предварительно насадив на крючок наслюнявленный и тщательно
скатанный хлебный шарик. Долго сидел он и терпеливо
ждал, глядя на покачивающуюся на водной ряби красную головку поплавка. Прошёл час, другой… — не клевало. Вдобавок уже совсем стемнело, становилось всё прохладнее, и покусывали комарики. Прапорщик заскучал
и начал думать, что зря он всё это затеял. Сидел бы он
уже себе в своём уютном домике в Боровской в/ч со своей Власовной и ел бы вкусный ужин… «Однако же, делать нечего, — надо всё же выпить и закусить!»
Он открыл первую бутылку и одним духом опорожнил её, закусив воблой и солёным огурцом, положенным на ломоть хлеба. Быстро живительное тепло согрело душу и тело, и уставшего за день товарища Полено
потянуло ко сну. «Ну, вот ещё, этого только не хватало — задрыхнуть здесь на воде», — подумал он и отку-
139порил вторую бутылку. Осушив её, прапорщик тут же
отключился.
Продолжение истории мы уже знаем. Добавлю только, что на этот раз товарищ Полено довольно легко отделался: провалялся больной в постели несколько дней
с подхваченным в сырой лодке радикулитом, а по выздоровлении получил строгий выговор с занесением в личное дело «за безответственное и аморальное поведение
на службе».
XIII
Наступила суббота. Все в лагере были довольны, что
прапорщик Полено нашёлся — ведь без него наша армейская жизнь стала бы уж очень монотонна и скучна.
Но в этот день настроение наше было бы приподнято
и без того. И для этого имелись веские причины. Во-первых, в выходные мы всегда отдыхали — не было ни занятий, ни работы. А во-вторых, в субботу, к полудню, как
обычно, нас должны были проведывать наши подруги
и родственники.
Путь из Москвы до Боровских лагерей был не близким — километров двести. Посетители прибывали кто
на машине, по единственной ведущей из Боровска к лагерю просёлочной дороге; а кто — по речке Хрюне
на «Ракете» на подводных крыльях, предварительно добравшись из Москвы до Боровска на электричке.
Несмотря на все трудности дальней дороги, в субботу
в лагерь наезжало всегда много народу.
Обычно посетители проводили целый день до позднего вечера со своими курсантами в лесных окрестностях лагеря: устраивали пикники, а к ночи уезжали
в Боровск, где пересыпали в весьма комфортабельной
гостинице «Аленький цветочек», чтобы утром следующего дня отправиться обратно в Москву.
140Самым удачливым курсантам удавалось даже иногда
получить увольниловку и поехать самим дня на три
в Москву. Так однажды повезло Юному Сперматозоиду,
который на стрельбище отлично попадал по движущимся
мишеням из автомата Калашникова, за что и был отмечен майором Мусом. В результате, Юрик-первый провёл
три «деликатесных» дня в Москве со своей подругой студенткой Хопс. Да-да, той самой, из ЦПХ… по-видимому,
она крепко охомутала мягкотелого Муленко.
Вашего покорного слугу в увольниловку не отпускали. Однако и ко мне несколько раз приезжали родители.
Их привозил на своей бежевой «Волге» мой дядя Лёва —
врач, заработавший на свою шикарную тачку двухлетним упорным трудом в дружественной африканской
стране Зимбабве. «Волга» с огромными усилиями пробиралась по лесной дороге, цепляясь низко посаженным брюхом за бугры и впадины. И дядя Лёва каждый
раз зарекался ездить ко мне в лагеря… однако всегда появлялся снова. А вот моя сексапильная подруга — Люська Курицына — не приезжала ни разу и не писала — вот
сука!
Сегодня утром, как это обычно случается в субботу,
лагерь был оживлён. Все готовились к приезду визитёров, и в жарком летнем воздухе зависло ожидание… Кто
тщательно брился, кто подшивал к своей гимнастёрке
новый белоснежный воротничок, кто надраивал до блеска кирзовые сапоги. Короче, все приводили себя в порядок. Мы же с Юным Сперматозоидом решили подстричься… Тем более что накануне своего исчезновения,
прапорщик Полено проверил причёски у нашей роты,
прикладывая два сложенных вместе пальца (указательный и безымянный) сзади к шеям выстроенных в шеренгу курсантов. Согласно Уставу, два пальца должны были
точно входить между воротником гимнастёрки и началом
волос на затылке. Так оказалось, что нам с Юриком-пер-
141вым и ещё нескольким ребятам следовало укоротить растительность на головах.
Сначала стриг меня Юный Сперматозоид, а потом
ножницы и расчёску предстояло взять в руки мне. Нужно
сказать, что Юрик проявил прямо-таки удивительный талант парикмахера: подстриг меня коротко, ровно и быстро. Мне же с его шевелюрой пришлось повозиться. Упрямые русые кудри курсанта Муленко оказались на удивление неподатливыми, тем более, если учесть, что я выступал в роли парикмахера в первый (и, надеюсь, последний)
раз в жизни. Закончив укорачивать волосы на левой половине Юриковой тыквообразной башки, я переходил
к правой половине, и там почему-то делал стрижку ещё
короче, чем на левой. В результате я снова вынужден был
возвращаться на левую половину, где срезал опять слишком коротко… И так далее, и тому подобное… В результате, по окончании стрижки, Юный Сперматозоид увидел
себя в зеркале почти лысым, с мелкими, неравномерными вкраплениями волос, картинно разбросанными
по всей голове, как кочки на болоте. Юрик сначала позеленел, потом побагровел, но, очевидно, поняв всю безнадёжность своего положения, нашёл силы даже поблагодарить меня «за весьма оригинальную причёску…»
Помню, как примерно через месяц после возвращения из лагерей, я случайно встретил Юного Сперматозоида и девицу Хопс в метро; и мы долго смялись, вспоминая мой первый парикмахерский опыт. Тем более что
следы моей творческой работы ещё были довольно отчётливо заметны на Юриковой голове.
Подстриженные, гладко выбритые, в отутюженных
гимнастёрках и надраенных сапогах, мы с Юриком-первым решили спуститься к речной пристани — встречать
единственную «Ракету», приплывающую ровно в полдень. Муленко надеялся на приезд студентки Хопс, а я
никого не ждал и пошёл с ним за компанию. Мои роди-
142тели и дядя Лёва навещали меня в прошлую субботу, так
что их появление сегодня было бы очень маловероятным, а Люську я уже и не думал увидеть — загуляла,
небось, с кем-то, зараза!
Было жарко, пепельное солнце, подкрадывающееся
к зениту, палило во всю силу. Мы уселись на высоком,
отлогом берегу прямо над пристанью, в спасительной тени раскидистого дуба, на прохладной травке… Отсюда,
с высоты, река казалась извилистой лентой синего бархата, брошенной на зелёное покрывало. И вот по этой ленте медленно поползла белая букашка — приближалась
«Ракета».
Студентка Хопс не приехала, и Юный Сперматозоид
загрустил, опустил свою стриженую голову… «А впрочем,
так оно и к лучшему, не увидела она мою новую причёску!» — философски заметил он после некоторого раздумья. И, обращаясь ко мне, сказал: «Пошли, Андрюха,
в лагерь, что толку здесь торчать?!»
Жаркий субботний день уходил. На горячую землю
спускались прохладные, живительные сумерки. Мы
с Юриком-первым сидели на самодельной скамеечке
около нашей пустой палатки.
Сегодня, как на удивление, ко всем нашим соседям
прибыли гости: к Баю — начальник-папа (как раз оказавшийся по долгу службы в Москве), к Бугаю — его продавщица, ко всем кто-то приехал… Так что все наши товарищи разбрелись по лесу и вернутся теперь только
поздно вечером (в субботу отбой в лагере давали на час
позже). А для кого-то, может быть, родители и выпросили увольниловку.
Мы с Муленко только что вернулись из офицерской
столовой, и хорошая пища несколько подняла наше кисловатое настроение. Вдобавок у Юного Сперматозоида
оказались сигареты «Кэмел», правда, финского произ-
143водства, какие продавались в Москве в то время. Но ничего, что финские, всё равно лучше болгарских «BT» или
отечественной «Явы». Вдобавок кто-то сказал нам, что
«Кэмел» курят в американской армии, что тогда ещё
больше придавало цену этим сигаретам. Мы затянулись
сладко-крепким, голубым табачным дымом, и на душе
совсем полегчало.
Мы молчали, — каждый думал о своём; не знаю —
о чём Юрик-первый, но я почему-то о Чепе. Раненому
Че****ку теперь, наверное, совсем тоскливо в лазарете…
а мы здесь хоть на природе сидим, покуриваем себе…
Задумавшись, я не заметил, как Юный Сперматозоид
принёс из палатки свою гитару — он неплохо играл
и пел… Юрик бережно взял инструмент за талию, как девушку, нежно тронул необычно тонкими для его комплекции пальцами отблескивающие в полумраке струны,
сделал несколько пробных аккордов… а потом извлёк
удивительную по красоте и трогательной печали мелодию и проникновенным голосом запел романс собственного сочинения:
С кем ты гуляешь,
Сладкая ****ь?!
Юный Сперматозоид пел как никогда вдохновенно,
адресуя, по-видимому, свой опус легкомысленной студентке Хопс. И я слушал его, полузакрыв глаза, и туповатая истома обволакивала мои голову и тело, погружая
в мягкую дрёму… и какой-то нежно-звонкий, очень знакомый, но неузнаваемый женский голос — может быть,
Люськин — легонько, но настойчиво и без умолку нашёптывал мне в ухо всё одно и то же: «Солдат спит —
служба идёт, солдат спит — служба идёт…»
Париж, 1997 г.
144Андрей Сонин
Глупоумье
Ранние произведения
Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero